Ты – мое море

      Шум прибоя с прохладными дуновениями вечернего ветра приятно успокаивают и расслабляют уставшее после долгого рабочего дня тело. Чистый воздух, пропитанный запахом водорослей и морской соли, особенно насыщен и свеж, отчего хочется вдыхать его так глубоко, много и часто, чтобы грудь распирало от обилия кислорода, а голова начинала плыть и кружиться. Трехдневный шторм закончился еще в обед, но беспокойные волны по-прежнему плещутся и бьются об усыпанный галькой берег, неспешно накатывая на него тяжелыми пенными бурунами и так же неторопливо возвращаясь обратно в обширный водный массив. Яркий свет висящей высоко в небе луны отражается в черных янтарных водах, очерчивая бледную призрачную световую дорожку, бегущую, казалось, от самой их середины по направлению к одиноко сидящей на пристани девушке и играющую тусклыми полуночными бликами в ее густых длинных рыжих волосах.              Она любила приходить сюда по вечерам, садиться на одно и то же место у края пирса и просто смотреть вдаль. На сверкающую миллионами лунных искорок гладь моря – непостижимого, молчаливого, таинственного, необъятного, в глубинах которого кипела незримая человеческому глазу жизнь, а на далеком песчано-илистом дне в трюмах затонувших кораблей скрывались несметные сокровища и богатства. За линию далекого бескрайнего горизонта, где безмолвно блестящая поверхность воды сливалась со звездным небом, отчего уже в ранних сумерках становилось сложно разглядеть и определить границу. На светящую прямо над ней луну – неизменную и стабильную, пусть не всегда видимую из-за густых, плотных, часто окутывающих маленький прибрежный городок облаков, но в силу нерушимых астрономических законов каждодневно присутствующую там в окружении холодных мерцающих точек звезд.              Присутствующую на своем месте в самом центре небесных высот на протяжении всей своей бессмертной спутниковой жизни, в отличие от непостоянных, изменчивых, ненадежных в своих земных обещаниях и поступках людей.              Море пленяло, завораживало и манило; море лечило, ласкало и успокаивало; море покоряло и навечно забирало с уходящими в бесконечную даль волнами частичку каждого человека себе, и с детства влюбленная в него Йеджи не переставала восхищаться его неукротимой могучей силой и непревзойденной природной красотой. Для нее море было спасительным уголком, любимой отдушиной, главным советником и единственным настоящим другом, готовым принять и выслушать ее любой: и радостной, и рассерженной, и тоскливой, и бесстрастно-апатично-нейтральной.              А она, Йеджи, в свою очередь была готова принять море разным: волнующимся и спокойным, напряженным и безмятежным, свирепствующим и мягким – каким бы ни было его настроение, девушка всегда ощущала себя в абсолютной гармонии и единстве с ним.              И, разумеется, безусловной свободе.              Глубоко погруженная в свои мысли и созерцание водной стихии Йеджи не замечает, как кто-то подходит к ней сзади и неслышно присаживается рядом на пирс.              – Привет!              Она вздрагивает от резкого постороннего звука и поворачивается, в изумлении обнаруживая возле себя незнакомую темноволосую девушку. Невысокая, худощавая, бледнолицая, в простых, светло-синих, протертых спереди джинсах и серой толстовке она выглядит скромно и по-домашнему и приветливо улыбается аккуратными уголками покрытых неброской матовой помадой губ. Рыжеволосая никогда не видела ее раньше и готова была поспорить, что брюнетка не местная: в их крохотном провинциальном городке почти все жители друг друга знали, и новые лица всегда обозначали либо гостей, либо перебравшихся на постоянное место жительства поближе к природе приезжих.              В этот час набережная всегда необитаема и пуста, а потому первые несколько секунд Йеджи просто немо осматривает девушку, будто пытаясь убедиться, что та реальна.              Как она заметила ее в такой темноте?              Возникшая будто из ниоткуда незнакомка машет ладошкой перед ее глазами, пытаясь вывести из транса, и ее лучезарная улыбка и блеск в глазах становятся задорней и веселей.              – Привет... – хрипло отзывается наконец Хван севшим голосом и прочищает горло, только сейчас вспоминая, что за весь сегодняшний день обмолвилась всего парой слов с сестрой по телефону.              – Почему ты сидишь здесь так поздно? И почему совсем одна?              Изо рта брюнетки вырываются чуть заметные облачка пара, и Йеджи обнаруживает, насколько осенние вечера стали холоднее, а ветер порывистее. Не за горами затяжные циклоны, а потом зима, что в их отдаленном северном регионе всегда выдавалась особенно снежной и морозной.              И, конечно, пустынно-одинокой.              Несмотря на то, что Йеджи видела эту девушку впервые в жизни, вопросы та задавала с такой легкостью, непринужденностью и простотой, словно они знали друг друга миллион лет. Будучи довольно замкнутой и нелюдимой, Хван не была приучена к общению и сказать девушке прямо, что сидеть здесь ей попросту больше не с кем, не могла. Иного ответа придумать не удается, поэтому она лишь неопределенно ведет плечами, надеясь, что брюнетка не станет больше ни о чем спрашивать и ничего уточнять.              Мало ли почему она здесь сидит. Хочется ей так просто и все.              С какой стати эта девчонка вообще ею интересуется и что в такой час здесь забыла?              – Меня Черён зовут. А тебя?              Судя по всему, молчание и хмурый настрой девушки с пирса ничуть не огорчили Черён, и она во что бы то ни стало решила завести дружбу. Ее расположение и желание познакомиться были лестны, но Йеджи честно не понимала, почему Черён выбрала именно ее. Старая, ветреная, плохо освещенная пристань – последнее место, где предпочитали проводить время местные жители в конце дня, а потому появление на ней симпатичной улыбчивой девушки в легком худи было вдвойне странно.              Может, она заблудилась?              – Йеджи, – наконец выдавливает она, невольно улавливая круглый отсвет фонаря в ее глазах. Они были насыщенного темно-карего цвета, но в темноте, казалось, отливали редким синим оттенком.              Как море на самой средней глубине.              – У тебя красивое имя, Йеджи. Рада знакомству.              Черён протягивает ладонь, и Хван, чуть поколебавшись, принимает рукопожатие. Кожа Черён – ухоженная, гладкая, бархатистая, на удивление теплая вопреки промозглому вечеру, и рыжеволосая замирает, когда ее длинные холодные пальцы удерживаются в чужой ладони несколько дольше, чем положено новым знакомым. Она невольно роняет взгляд на их соприкоснувшиеся руки, и Черён, смутившись, расцепляет их, но даже этой двухсекундной задержки хватает, чтобы ладонь Хван почти согрелась.              – Я только на днях сюда переехала и еще пока плохо ориентируюсь. А ты давно здесь живешь?              Йеджи мечтает ответить, что всего лишь несколько лет, ведь ей, жаждущей путешествовать и познавать новое, всегда безумно хотелось увидеть что-то за пределами этого маленького рыболовецкого городка с населением меньше восьмидесяти тысяч и рваной цепочкой невзрачных горных хребтов, но пока все, чем она может похвастать в свои полные двадцать четыре года, – это трехкратная поездка в Пусан на поезде к бывшей девушке, уикенд в Сеуле с сестрой на фестивале корейской музыки, а после смерти самого близкого человека полтора года назад – лишь близлежащее Восточное море да горы, среди которых она терялась и пряталась, чтобы хоть как-то заглушить свою боль.              – Всю жизнь, – вздыхает она, прогоняя тяжелые гнетущие мысли, и вновь обращает взор на беспокойную воду. Волны снова усиливаются под влиянием ветра и меняющейся погоды, и завтрашний день уже вполне может принести серьезное похолодание и даже первые октябрьские заморозки.              Пора лезть на антресоль и доставать теплые вещи, в которых бледная, худощавая, везде и всюду мерзнущая Хван все равно никогда не могла до конца согреться.              – Значит, теперь мне есть кого попросить устроить мне небольшую экскурсию, – тут же сияет Черён, деликатно игнорируя негативный окрас прозвучавшей реплики. – Покажешь как-нибудь, как тут у вас все устроено?              Йеджи смутно подозревает, что Черён в курсе того, что в неприметном изолированном Тонхэ кроме промзон и рыбопромышленных комплексов показывать больше нечего, но все же кивает, уже сейчас напряженно раздумывая, куда поведет свою новую знакомую. На песчаные пляжи, до сих пор не убранные после бурного летнего сезона? Унылый порт в бухте Мукхо, железнодорожную ветку Йондон или популярную среди местных пещеру Чхонгок? А может, сразу в долину Мурын с ее мощными шумящими водопадами, где по легенде три тысячи лет назад жил огнедышащий дракон, которому приносили в дар живую человеческую жертву?              Для такой яркой и позитивной девушки, как Черён, все казалось каким-то до жути скучным и неприглядным.              А самой скучной и неприглядной Йеджи казалась сама Йеджи.              – Уже поздно и мне пора, – Черён поднимается с дощатого настила и накидывает на голову капюшон. – Рада была пообщаться, Йеджи. Еще увидимся!              Простодушная улыбающаяся девушка с каре-лазурным взглядом и длинными темными локонами исчезает так же быстро и внезапно, как и появляется, и вновь оставшаяся одна на пристани Йеджи чувствует, как температура воздуха вокруг нее отчего-то вмиг падает до нуля градусов.

🌊🌊🌊

      Ожидаемые заморозки наступают спустя три дня, вынудив горожан сменить осенние ветровки на полноценные зимние куртки и пальто, и Йеджи, закутанная в белый пуховик с меховой опушкой, кусая обветренные губы, стоит на привычном месте на краю пирса и смотрит вдаль на бегущие друг за другом барашки волн. Хмурое небо дуется с самого утра, загородившись плотными серыми облаками и не пуская на землю ни одного солнечного луча, и вода – неспокойная, тяжелая, темная – оттого кажется особенно холодной и мрачной. Пронизывающий северный ветер так и норовит пробраться под куртку и застудить колкими ледяными ладошками спрятанное в ватных слоях тело, но девушка, смаргивая выступающие от резких порывов слезы, ежится и упорно продолжает обнимать глазами морскую даль – единственную родную и близкую, всегда понимающую и разделяющую то, что творится на девичьей душе.              – Что-то погода сегодня не радует, – раздается рядом знакомый высокий голос, и Хван поворачивается, обнаруживая стоящую возле нее Черён. Сегодня девушка была облачена в элегантную бежевую парку, вязаную голубую шапочку и модные светло-коричневые угги с мехом. Простая, но изящная, она так и выделялась ярким позитивным пятном на унылой предзимней пристани, что вот-вот должна была покрыться первой порошей, а затем в отсутствие постоянного городского дворника утонуть в густой снежной каше.              – Да, здесь так часто. Осень редко бывает солнечной, – Хван отворачивается, замечая, что Черён с любопытством ее разглядывает, и торопливо поправляет выпавшую из-под капюшона прядь волос. Настырный ветер проникает под меховую опушку, выбивая рыжие локоны и небрежно раздувая их во все стороны, и девушка чувствует, что двухчасовое торчание на холодной улице уже серьезно дает о себе знать.              – Я бы выпила чая или какао с маршмеллоу, – как бы между прочим отмечает Черён и оглядывается вокруг себя. – Тут есть какое-нибудь кафе?              Грохочущий шум волн вкупе с криками чаек перекрывают ее голос, и девушке приходится повторить вопрос. Судя по всему, новая знакомая не была в восторге от местных причуд погоды, с каждым днем становящихся все более непредсказуемыми, и, едва выйдя на свежий воздух, уже мечтала поскорее где-нибудь от них спрятаться.              Добро пожаловать в изменчивый провинциально-прибрежный Тонхэ. То ли еще будет.              – Да… «Лунный свет» здесь неподалеку, сразу за светофором, – Хван указывает рукой в направлении небольшой улицы с редкими, медленно двигающимися по ней машинами и пешеходами. Мутный рассеянный туман делает их похожими на призраков, и рыжеволосой кажется, что низенькое кирпичное здание кафе, отсюда даже не видное, в самом деле находится в другом измерении.              Новая знакомая кивает и переводит вопросительный взгляд на Хван, и Йеджи теряется, не сразу соображая, что Черён зовет ее туда с собой. Самое время, особенно когда та, не планируя сегодня никаких посиделок, благополучно оставила сумку с деньгами дома.              – Пойдем? – улыбается девушка и любезно протягивает ей руку.              – Вообще-то… я без кошелька, – глядя на вытянутую ладонь в шерстяной черной перчатке, Йеджи тушуется, не уверенная, что Черён хочет, чтобы она взялась за нее. – Так что я лучше…              – Надеюсь, ты простишь мне бесстыдную вольность угостить тебя?              Улыбка стоящей напротив брюнетки становится шире, и Черён, не дожидаясь ответа, сама берет Йеджи за руку и тянет за собой в сторону городского центра. Вдвоем они перебегают дорогу и спустя несколько минут прячутся в спасительном заведении, скрывающем их от бушующего морского шторма и ветра.              Рыжеволосая не успевает ничего понять, как они с Черён оказываются за тихим маленьким угловым столиком с очаровательным цветком ландыша в стакане-вазочке и развешанными на стене старинными эстетичными фотографиями. Йеджи понятия не имеет, откуда в Тонхэ взялся ландыш в преддверии зимы, но с восхищением оглядывает душистое травянистое растение и общую уютную обстановку с ненавязчивым интерьером в стиле кантри, где всегда можно было полноценно расслабиться, отдохнуть и просто почувствовать себя как дома.              Это было то самое кафе, в котором она любила проводить время, когда находиться на пристани не позволяла погода или плохое настроение.              То самое кафе, где можно было попробовать самый вкусный в городе хваджон и бесподобные корейские яксики.              То самое кафе, в которое она так мечтала привести ту, что так и не удосужилась ни разу к ней приехать.              – Ты больше любишь чай или кофе? – вырывает ее из размышлений Черён и придвигается ближе, чтобы показать меню. Официантка принесла их два, но девушка почему-то решила, что им хватит и одного, и сейчас увлеченно изучала ассортимент напитков, ожидая, что по этому поводу скажет Йеджи.              – Я не особо прихотлива и буду то же, что и ты, – скромно отзывается Хван, теребя нитку на рукаве полосатого свитера. Идея посещения в кафе за чужой счет кажется ей немыслимой, недопустимой и в какой-то степени даже дикой, ведь прежде никто и никогда не приглашал ее сюда – так, как будто это было самим собой разумеющимся.              С той же непосредственностью, легкостью и прямотой, с которыми люди обычно спрашивали друг у друга: «Как дела?».              – Тогда как насчет чашечки зеленого чая с чем-нибудь сладким? Что ты обычно здесь заказываешь?              Черён поднимает голову, сталкиваясь с глубоким изучающим темно-карим взором, и Йеджи затаивает дыхание, на мгновение ловя в чужих раскосых глазах свое отражение: чуть растрепанное, взволнованное, смятенное, до сих пор не могущее поверить в то, что в кои-то веки она оказалась в этом кафе не одна.              Что в кои-то веки она вообще хоть где-то оказалась не одна.              – Здесь очень вкусные яксики, – говорит она и обнаруживает, как отчего-то дрожит голос и начинают предательски гореть кончики ушей. Ее новая солнечная подруга, которую ей все больше почему-то хочется называть созвучным с ее именем Черри, как красивую спелую сладкую вишенку, сидит слишком близко, и Йеджи даже сквозь плотную джинсовую ткань чувствует исходящее от нее тепло, участие и вовлеченность.              Чувствует, что Черён с ней, а не просто рядом, коротает выдавшееся свободное время, которое ей пока попросту больше некем занять.              – Отлично, значит, мы возьмем их! – Черён подзывает официантку и с воодушевлением делает озвученный заказ, дополнив его парочкой сытных роллов в лаваше с лососем. Йеджи не сказала бы, что хочет есть, но, когда приветливая красноволосая официантка по имени Юна приносит им блюда, понимает, что ужасно проголодалась.              Нежнейший лосось с плавленым сыром и зеленью в тонком пшеничном тесте так и тает на языке, лелея его приятной текстурой и ароматом, а теплые сладкие медовые печенья с зеленым чаем плавно согревают продрогшее на холоде и ветру тело.              Впитывая в себя теплоту поглощаемых блюд и душевной компании, Йеджи ловит себя на мысли, что, сколь бы долго она ни жила в Тонхэ, так никогда и не привыкнет к его суровому влажному климату и бесконечному погодному своенравию.              – Эти яксики и вправду изумительные! – Черён цепляет с тарелки еще один десерт, оставшиеся два пододвигая к Йеджи. – Они напоминают мне батончики-мюсли. А в моем родном городе делают потрясающее чайное печенье! Ты когда-нибудь пробовала его?              Хван кивает, не уверенная, что правильно помнит. Чайное печенье или дасик, несмотря на довольно простой рецепт, считалось одним из самых древних и любимых традиционных корейских лакомств. Рассыпчатое, пряное, нежное, оно обычно готовилось в специальной прессованной кулинарной форме с разнообразной расцветкой и считалось идеальным дополнением к чаю, благодаря которому и получило свое название.              А еще оно служило напоминанием о счастливом и беззаботном детстве, в котором у Йеджи было так много родных и близких людей. Дасик любила готовить ее бабушка, беря за основу рисовую муку и семена черного кунжута, а поверхность печенек обязательно украшала заглавной буквой имени каждого члена семьи – как символ долгой жизни, удачи, здоровья и миролюбия. Их с сестрой имена начинались на одну букву, и бабушка с мамой любили шутить, что у девочек непременно будет одна судьба на двоих, ведь, разбирая печенья, никто не знал, чье именно имя было в них зашифровано.              В то простое и беспечное время Йеджи и правда верила, что с Йеджу они будут идти по жизни бок о бок, делясь и радостью, и печалью, и никогда-никогда не расставаясь дольше, чем на десять минут.              Как жаль, что рисовые печеньки были всего лишь лакомством и не умели исполнять желания и скреплять людей.              Из памятных размышлений ее вырывает чужая рука, касающаяся ее волос. Хван вздрагивает и поворачивается, обнаруживая сидящую почти вплотную к ней и ласково поглаживающую ее Черён.              – У тебя... листочек в волосах застрял, – с улыбкой поясняет она и аккуратно извлекает из рыжих локонов сухой побег. Чужие пальцы повторно запутываются в шелковистых прядях, будто желая нарочно подольше потрогать их, и Йеджи чувствует, как в груди отчего-то становится критически мало воздуха. – Мне кажется или ты где-то витаешь?              В больном, свербящем, цепляющемся за нее когтистыми лапами прошлом, где же еще.              – Да так, немного задумалась... Прости.              Черён понимающе кивает и на мгновение в блестящих каре-сапфировых глазах мелькает капля досады. Между ними зависает неловкая пауза, и Йеджи не может отделаться от ощущения, что ее отстраненность огорчила новую знакомую. Со стороны, находясь рядом с другим человеком, абстрагирование и размышления о чем-то своем и правда смотрелись не очень вежливо и тактично.              Это все равно что безучастно зависать в телефоне или болтать с повстречавшимся на улице старым приятелем, полностью игнорируя основного собеседника, который в одну секунду становится третьим лишним.              Она только собирается еще раз извиниться перед Черён и должным образом сосредоточиться на ней, как брюнетка опережает ее:              – Ты красивая, Йеджи Хван.              Рыжеволосая вспыхивает, изумленная спонтанным комплиментом и нетипично выставленной после имени фамилией. Подобную фразу она слышала разве что от все той же бабушки или мамы в далеком детстве, считающих, что из младшей вырастет самая настоящая красавица, и с их стороны это казалось вполне логичным и самим собой разумеющимся, но то, что ее внешность спустя годы высоко оценит другая девушка, было поистине неожиданно.              И, конечно, очень-очень приятно.              Хван теряется и не знает, что сказать и как отреагировать на прозвучавший лестный комментарий. Собственная внешность с непослушными рыжими волосами, раскосыми темными глазами и долговязой фигурой всегда казалась ей более чем заурядной, а уж какими-либо особо привлекательными чертами она подавно не могла похвастать. Высокий рост и отсутствие в гардеробе стильных ярких вещей делали ее серой и неприметной, сливая с общей невзрачной толпой и фактически растворяя в ней, и в эту самую секунду Йеджи впервые по-настоящему жалеет об этом.               Сегодня рыжеволосая была даже без привычного тонального крема и теней для век, по обыкновению наспех выскочив из дома утром не накрасившись, хотя, знай она о встрече с Черён, непременно бы привела себя в порядок и, может, хоть раз надела единственное висевшее в шкафу платье.              – Чего-нибудь еще хочешь?              Взгляд машинально падает на чужие губы, соблазнительно подведенные нюдовой помадой, и Хван по непонятной причине сопоставляет заданный вопрос с ними. Нейтральный бежево-персиковый цвет и манящие изгибы гипнотизируют ее, и она моргает, зависая в чарующем сладком моменте и лишь краем сознания позволяя себе представить, какие они на вкус.              Какая Черри... так близко.              Черён смеется, игриво теребя ее руку и предлагая допить остывший чай. Вечер сгущает сумерки, плавно перетекая в ночь, и кафе под названием «Лунный свет» провожает последних посетителей. В отличие от огромного неспящего Сеула, жизнь в котором кипела круглые сутки, магазины и заведения в маленьком провинциальном Тонхэ заканчивали свою работу уже в восемь вечера, а к девяти на узких улицах и дворах не оставалось ни одного человека. Местные не любили гулять допоздна, предпочитая проводить вечера дома с семьей, и данное времяпрепровождение уже давно стало четкой и нерушимой традицией.              Конечно, для тех, у кого эти семьи были.              Нехотя выйдя из кафе, Йеджи ежится от влажного колючего ветра, тотчас пробравшегося под полы пуховика, и оглядывает стоящую напротив девушку, в свете фонарей кажущуюся ей похожей на сказочную принцессу. Тусклые блики играли в волосах цвета воронова крыла, создавая вокруг головы причудливое свечение, а на кончиках длинных пышных ресниц оседали сыплющиеся с неба крохотные снежные крупинки.              Совсем скоро этими крупинками покроется все вокруг, укутав город в нарядный белый, и горожане не заметят, как в дверь каждого дома постучится Новый год.              Праздник, который Хван Йеджи не любила больше, чем еще какой-либо.              – Сколько я тебе должна? – спрашивает она, волнуясь, точно ли Черён хватило наличных. Они заказали не так много, но для непривыкшей ходить в кафе за чужой счет Йеджи даже пара тысяч вон казалась большой суммой.              – Если ты о чеке, то ты уже расплатилась, – просто отвечает девушка, и Йеджи так и уставляется на нее в полнейшем недоумении.              – В смысле... как?              – Своей компанией.              Черён набрасывает поверх вязаной голубой шапочки капюшон, и ее лучистая белозубая улыбка светится ярче солнца, что в здешних краях даже летом не бывает таким слепящим и теплым.              – Спасибо тебе за нее, Йеджи-я. Я чудесно провела время.              – Я тоже... Черри.              Они прощаются и расходятся каждая в свою сторону. Ветер усиливается, как и всегда в это время, но согретая чужим вниманием и небезразличием Йеджи на удивление больше не ощущает холода. Медленно двигаясь по направлению к своему дому, она не раз украдкой оглядывается позади себя на удаляющуюся женскую фигурку в светлой бежевой куртке, с каждым шагом все больше борясь с желанием развернуться и броситься за ней вслед.              

🌊🌊🌊

      – Если мне еще когда-нибудь предложат суши, боюсь, я лопну от одного их представления!              – Зато теперь ты можешь отличить сашими от сенгсон хве!              Йеджи смеется, аналогично чувствуя себя наевшейся до отказа. Дело было спустя пару дней после их посиделок с Черён в кофейне, и на сей раз девушки выбрались в редкий погожий день в местный рыбный центр. Десятки магазинов, ресторанчиков и кафе с блюдами из морской рыбы, изысканными роллами, кимбапами, свежими суши и морепродуктами поражали воображение и вкус, так и призывая попробовать каждый, и после сытного обеда в Сушитауне, невзирая на нестихающий ветер, подруги решили прогуляться по белому песчаному пляжу. Для Йеджи это была возможность провести с Черён больше времени, полюбоваться ею, а заодно получше ее узнать. Девушка переехала в Тонхэ из Йонджу со своими родителями и двумя сестрами, поскольку их отцу предложили хорошую работу в порту, и в скором времени собиралась устроиться помощником юриста в частной фирме, чтобы копить деньги на собственное жилье и помогать младшим Чеён и Чемин оплачивать обучение в колледже.              Она любила романтические комедии, женские кей-поп группы, лирические баллады и апельсиново-оранжевый цвет. Не мыслила своей жизни без светлого чувства внутри, предпочитала теплое время года холодной зиме, собак – кошкам и признавалась, что была ужасно пугливой. Слушая занимательные рассказы новой знакомой, Йеджи тайно ловила себя на мысли, что ей интересно, чего Черри боится и могла бы она в случае чего укрыть и защитить ее.              Хоть и сама была жуткой трусихой, порой пугаясь малейшего шороха, но ей хотелось сделать так, чтобы этой девушке с милейшей улыбкой и безбрежным морем в глазах было хорошо и спокойно на новом месте и никакие страхи не добрались до ее сердца.              А еще – сожаления.              Их спонтанное октябрьское знакомство плавно и постепенно углублялось, перетекая в полноценную дружбу, и рыжеволосая девушка не замечает, как холодными ветреными вечерами Черён все чаще сидит на пирсе рядом с ней, ненавязчиво разделяя наряду с плещущейся водой компанию и без лишних слов понимая, когда следует поговорить, а когда – помолчать. Порой девушка приходила и присоединялась к Хван настолько тихо и незаметно, что Йеджи обращала на нее внимание лишь спустя время, когда та вдруг замечала и указывала ей на что-нибудь интересное на горизонте или без спроса плотнее застегивала на ней теплую куртку с капюшоном, следя за тем, чтобы рыжие пряди не застряли в дорожке молнии.              Не замечает, как проклятая удушающая тоска с одиночеством отступают, вытесняемые чужим неравнодушием, участием и вниманием, что заполняли темные заброшенные уголки души подобно засеянным в глухой пустоши цветочным росточкам.              Как в чат молчаливого смартфона сперва однажды, а затем дважды приходит такое простое, короткое, едва не остановившее сердце «Я скучаю» в те вечера, когда по причине занятости обеих им не удавалось свидеться.              Хван Йеджи не замечает, как девушка по имени Ли Черён становится неотъемлемой частью каждого ее дня, идеально дополняя и встраиваясь в него, как последний недостающий кусочек пазла в картинку, зато замечает, как высокая температура, лютый озноб и общая немощь уже не позволяют выйти из дома и провести привычный часок-другой на любимом месте, глядя на волны и думая о том, как найти способ пустить по ним в бесконечное далекое плавание все свои обиды, отчаяние и пустоту.              Звонок в дверь хмурым дождливым вечером вырывает ее из глухого простудного забытья среди подушек и сбившихся покрывал и вынуждает выбраться из постели. От слабости Йеджи ведет и шатает, и девушка с трудом преодолевает несколько метров до входной двери, с удивлением обнаруживая за ней нервную взволнованную Черён. Одного взгляда на бледную осунувшуюся Хван со слезящимися красными глазами и текущим носом хватает, чтобы незваная гостья тут же поняла, что случилось.              – Так и думала, что простынешь на ветру, – качает головой она и без спроса входит в квартиру, тут же принимаясь хозяйничать.              Йеджи не успевает ничего понять, как на прикроватной тумбочке рядом с ней оказывается банка меда и термос с заваренным шиповником, а сама она – в кровати под одеялом с градусником. Уложив ее, Ли куда-то уходит, через полчаса возвращаясь с полными пакетами еды и лекарств, и то и дело проваливающаяся в бессильную дрему девушка слышит, как она звенит на кухне посудой и явно что-то готовит. Она только собирается ее позвать и попросить, чтобы та ничем не утруждала себя и не тратила на нее свой свободный вечер, как перед ее носом оказывается тарелка с горячим бульоном и поджаренными на сковороде ржаными гренками.              – Черри, я не хочу... – вяло бормочет Хван, чувствуя, как поперек горла встает ком при одной лишь мысли о еде.              – Йеджи, тебе надо поесть. Организму нужны силы для выздоровления, а своей голодовкой ты лишь еще больше убиваешь иммунитет. Ты правда хочешь сделать хуже себе? И мне?              – Но ты можешь от меня заразиться...              Игнорируя последнюю фразу, Черён берет ложку и, самостоятельно зачерпнув суп, упорно подносит ее к губам рыжеволосой. Спорить с ней сил никаких нет, и, дабы не огорчать девушку еще больше, Хван нехотя приоткрывает рот, позволяя ей себя покормить. Горячий ароматный бульон и гренки оказываются на редкость вкусными и питательными, приятно насыщая оголодавший за два дня желудок, и Йеджи послушно съедает все, в награду получая пару печенек «Орео», которые запивает настоявшимся витаминизированным чаем из термоса. Улыбка Черри становится шире с каждым проглоченным ею кусочком, и уже только ради этого трясущаяся в ознобе девушка готова сделать все даже вопреки своей воле.              Ибо эта улыбка чудотворным образом действовала на нее сильнее, чем любое лекарство.              – Спасибо, Черри... Прости, что доставляю хлопоты, – шепчет она и закрывающимися глазами смотрит на ту, что кажущейся ледяной рукой гладит ее горячий сухой лоб, расправляет рыжие локоны и с улыбкой твердит, что это никакие не хлопоты, а приятные для нее заботы, после чего заставляет проглотить противовирусный препарат и какой-то сладкий мятный сироп из пластиковой бутылочки.              Хван проваливается в сон прежде, чем она успевает убрать тарелку и пожелать ей спокойной ночи, и Ли, как следует укрыв ее одеялом, устраивается под пледом на маленьком гостевом диванчике в надежде, что за ночь жар не усилится.              Она знает, что Йеджи не давала ей согласия на ночевку, как и на пребывание в ее квартире вообще, но в данной ситуации просто не может оставить подругу одну без присмотра на случай, если той станет хуже.              Черён не может этого допустить.              К утру температура спадает с 38,9° до 37,3°, но Черри категорически против того, чтобы Йеджи вставала, призывая ее оставаться в кровати и беречь силы. Она готовит ей завтрак из двух жареных яиц с ветчиной и сладкого черного чая, и после приема утренних лекарств вопреки воззваниям Хван о том, что она уже выздоровела, предлагает включить какой-нибудь фильм. К счастью, была суббота, и девушки проводят вместе свободный день, болтая и смотря на ноутбуке дораму «Я приду, когда будет хорошая погода». Наряду с цепляющим названием сериал мог похвастать трогательным неторопливым сюжетом и яркими персонажами, в одном из которых Йеджи невольно узнает себя. Работающая в перспективном Сеуле девушка-музыкант с мягким характером и тяжелым прошлым, из-за которого она не доверяет людям и закрыта в себе, возвращается в родной городок, где встречает бывшего одноклассника, владеющего собственным книжным магазином. Прерванное общение, давние воспоминания и трепетно зарождающиеся день ото дня чувства постепенно залечивают глубокие внутренние травмы обоих и меняют поломанные жизненными тяготами судьбы навсегда.              Конечно, сценарий отнюдь не из ее жизни, но вот передаваемые эмоции и общая атмосфера...              Хван по обыкновению задумывается, машинально все больше сравнивая главную героиню с собой, и не замечает, как ее лежащей на одеяле руки касаются знакомые бархатистые пальцы. Черён сплетается с ней своей ладонью и легонько сжимает, будто в знак поддержки и разделения испытываемых в процессе просмотра переживаний, и Йеджи так и чувствует, как от захваченной в чужой ласковый плен конечности вверх по всему телу бегут крохотные электрические разряды.              Ведь каждый раз, когда девушка брала ее за руку, Хван будто простреливали удары тока, отдаваясь внутри слабыми искрящими вспышками даже по окончании тактильного контакта, а голова шла кругом от всплеска адреналина так, словно она неслась на бешеной скорости вниз по выведенным из строя американским горкам.              – Мне очень нравится, как Ён-соп прокладывает путь к сердцу Хё-вон, – вдумчиво отмечает Ли и снимает с рукава свитера девушки крошечную пушинку – так, словно в этом уводящем землю из-под ее ног действии не было ничего такого. – Он внимателен, обходителен, уравновешен и никогда не делает поспешных и необдуманных шагов. Мне кажется, только так можно растопить эту девушку и вернуть ей долгожданное спокойствие, любовь и радость. А ты как считаешь?              Хван уставляется на нее, не понимая, почему брюнетка обратила на это внимание и вообще заговорила об этом. Возможно, Черён просто хотелось обсудить фильм и обменяться мнениями об очередном эпизоде, и рыжеволосая разделяет озвученный ею вывод, очень стараясь не замечать парадоксально сквозящий в нем символизм.              – Думаю, это и правда так, – соглашается кротко, сдержанно. – Хё-вон доверяет ему, а доверие – это фундамент любых отношений. Хоть его и легко разрушить...              – Ён-соп – не разрушит.              Йеджи улыбается, вновь переводя взгляд с сидящей возле нее Черён на экран, но сосредоточиться на дораме, как прежде, не получается, ибо беспокойное девичье внимание то и дело сбегает к их сцепленным в единый замóк рукам. Она не двигается и почти не дышит, следя за тем, как аккуратные женские пальцы чуть заметно двигаются поверх ее, перебирая, поглаживая и лелея их, и зачарованно зависает, желая остаться в этом моменте навсегда. Тепло и близость находящейся рядом девушки растекаются по венам, как сладкий опиум, заполоняя разум и блокируя все прочие мысли и умственные процессы, и Хван теряется, забывается, уплывает, с тревогой улавливая лишь один-единственный, следующий за ней по пятам вопрос о том, действительно ли все это происходит с ней...              Все эти разговоры, встречи, взгляды, улыбки и эта тонкая, украшенная оригинальными плетеными браслетами рука с родинкой на запястье, что все реже, все неохотнее выпускала ее руку, как если бы она, Хван Йеджи, была безусловным и неотъемлемым ее продолжением – продолжением самой Ли Черён.              Пусть Хван по непонятной причине так и не смогла за целый месяц к этому привыкнуть.              Не смогла привыкнуть к тому, что впервые за долгое время она, потерянная и замкнутая в самой себе, наконец-то перестала чувствовать себя брошенной и никому ненужной.              Перестала по факту ею быть, неведомым образом умерев, переродившись и воплотившись в совершенно иную, новую, полноценную и, самое главное, живую Йеджи.                     В среду, после полного и успешного выздоровления старшей, Черён встретила ее с работы из офиса и предложила немного пройтись по набережной. Сердитый шквалистый ветер утихомирился, обещая вести себя хорошо и не портить памятную прогулку, и девочки, взяв по стаканчику горячего шоколада с маршмеллоу, движутся по ухоженной асфальтированной дорожке вдоль береговой линии, глядя на неспешно накатывающие на нее волны и думая каждая о чем-то своем. В покое, тишине и умиротворяющей компании друг друга они проводят около четверти часа, пока Черён, дойдя до излюбленного места на пристани, где они чаще всего любили проводить время и где познакомились, неожиданно не останавливается и в который раз за вечер не ловит изящную женственную ладошку Хван в свою.              – Йеджи-онни, мы можем поговорить?              Рыжеволосая замирает, удивленная странным для нее вопросом, и чуть рассеянно, отстраненно кивает.              – Д-да... конечно.              Черри застенчиво роняет взгляд и, слегка улыбнувшись, произносит:              – Знаешь, за последние четыре недели многое произошло, и я хотела бы поделиться этим с тобой и кое-что прояснить.              Холодная колкая тревога в мгновение ока пробуждается от чуткого поверхностного сна и, не позволяя девушке выслушать важное сообщение, впивается стальными когтями в грудной каркас, мигом выдавливая из него весь воздух и отдаваясь резким проприоцептивным кружением в голове. Ноги ослабевают и подкашиваются, грозя обрушить ее на месте, в пересушенном спазмированном горле скрипит фантомный терпкий песок, а страх, растущий, злостный и неотвратимый, заполняет собой каждую крохотную, звенящую в ожидании неизбежного клеточку.              Это состояние знакомо ей лучше, чем что бы то ни было еще.              – Когда мы с тобой познакомились, я думала, что наконец обрела в своей жизни надежного, верного и достойного друга. Человека, с которым мне будет легко и комфортно, которого я буду понимать без слов и который будет так же без слов понимать меня. Личность, столь яркую, многогранную и наполненную, что я никогда не устану исследовать и изучать и которой никогда не перестану восхищаться. Однако, узнав тебя поближе, я стала замечать, что мои чувства к тебе... означают уже нечто большее, нежели обычную дружбу.              Черён поднимает свои лучистые сияющие глаза, ища в глазах напротив какую-либо встречную реакцию и поддержку, но Хван, напуганная и захваченная панической атакой, нервничает и начинает беспокойно оглядываться по сторонам.              – Что такое? – взаимно настораживается Ли. – Тебе нехорошо?              – Не то чтобы... просто... Прости, мы можем пойти домой?              Брюнетка недоуменно моргает, но, разделяя состояние подруги, кивает и крепче сжимает ее слабую, холодеющую даже под плотной шерстяной тканью перчатки ладонь.              – Конечно. Пойдем, я тебя провожу.              Вдвоем они возвращаются в город, и Ли едва поспевает за рыжей, поскольку та почти бежит, неловко поскальзываясь, спотыкаясь и спеша как можно скорее оказаться в родных стенах, которые тем не менее никогда не спасали ее от нескончаемых тревог, переживаний и страхов. Никогда не спасали ее от нее самой. Хван пулей поднимается по старой обшарпанной бетонной лестнице на третий этаж, трясущимися руками открывает входную дверь, что от частых нервных хлопков грозит вскоре слететь с петель, и Черён, все больше чувствуя неладное, заходит в квартиру вслед за ней.              – Йеджи, у тебя все хорошо? Ты какая-то бледная, взволнованная… Пожалуйста, поговори со мной.              Черён протягивает к ней руки и предпринимает попытку сблизиться, но Хван, подобно учуявшему опасность зверьку, резко отстраняется, будто боясь обжечься.              Обжечься – искренней заботой, любовью, лаской, теплотой и всем тем, чего она была критически лишена на протяжении долгих тяжелых лет.              – Солнышко...              – Все хорошо, просто… я думаю, нам больше не стоит видеться.              Темно-карие глаза с крохотными кристалликами сапфира расширяются, и Черён в неверии уставляется на Хван, как если бы получила от нее пощечину.              – То есть как… как это? – потерянная в словах спрашивает она, и Йеджи хочется взвыть от сквозящих в ее невинном, растерянном и потрясенном взгляде отчаяния, боли и потребности тотчас услышать опровержение сказанного.              Убедиться в том, что Йеджи имела в виду совсем не то, что имела.              – Нам больше не стоит видеться с тобой... Черри, – под напором предательски подступающих слез Хван давится, ощущая, как просвет охваченного спазмом горла сужается до размера спичечной головки, но понимает, что обязана сказать Черён об этом сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока она окончательно не привязалась к чужим глазам, губам и рукам, как это было когда-то, пока не сломала свою зависимую жалкую душу об очередное скупое предательство с коротким сухим: «Прости, но нам надо расстаться» или просто очередное, ломающее все в чертовы ничтожные щепки «но»; пока вновь не наступила на те же грабли, разбив до кровавых шишек голову, что еще хранила в запутанной сети нейронов мечты и мысли о лучшем; пока не получила то, что получала ровным счетом абсолютно всегда, когда дело касалось такого желанного и вместе с тем ненавистного понятия, как отношения.              Одиночество.              Впрочем, Йеджи прекрасно понимает, что все это она уже давным-давно сделала.              Снова.              – Не стоит… потому что однажды ты уедешь, уйдешь, захочешь чего-то или кого-то нового, а я… я уже...              «Не могу и не хочу без тебя», – должно было последовать окончание фразы, которое Хван Йеджи никогда и ни за что не озвучит.              Черён вскидывает темные брови и перебивает, пресекая попытку рыжеволосой поддаться очередному давлению и призыву внутренних демонов. Поддаться всему тому, что никак не позволяло ей излечить душевные раны, отпустить прошлое, почувствовать себя счастливой и не давало ей, Ли Черён, помочь ей все это сделать.              – Йеджи, я не собираюсь никуда от тебя уходить или уезжать. Наоборот, я…              Но Хван трясет руками и головой, всем своим видом прося ее не продолжать. Только не сейчас. Только не снова: эти пустые слова и напрасные обещания, которые она неизбежно сейчас услышит и дальше которых все равно никогда ничего не зайдет. Йеджи ненавидит обещания и вообще слова до глубины души, потому что знает, что они ничего не стоят. Как фальшивые купюры, которые выглядят как настоящие, но которые не примет ни один банкомат. Как любимый всеми детьми Киндер Сюрприз с игрушкой, который вскрываешь, а он оказывается бракованно пустым. Как сочная на вид клубника, у которой на самом деле нет ни вкуса, ни запаха, потому что выращена она не на грядке, а в искусственном, напичканном нитратами и стимуляторами роста парнике.              Йеджи ненавидит слова и не выдержит, если Ли Черён тоже начнет сыпать ими и обещать – так же, как это с успехом делала когда-то Рюджин.              Рюджин обещала любить – и разлюбила.              Рюджин обещала с ней быть – и ушла к девушке по имени Чхве Джису.              Рюджин обещала как-нибудь приехать и посвятить ей все свое время – но так ни разу и не выбралась за два с половиной года из большого, солнечного, кипящего событиями и жизнью Пусана в маленький скучный Тонхэ, где не было ничего, кроме промзон и рыбопромышленных комплексов; ничего, кроме серости, холода и бедноты, а живущая и потерянная среди всего этого Йеджи тоже по сути была для нее таким же ничем.              Рюджин на фоне заманчивой краткосрочной Интернет-влюбленности в девушку из далекого городка дала ей много разных красивых обещаний, но в итоге не выполнила ни одного и однажды просто исчезла, будто ее никогда и не было.              Как миф, как иллюзия, как сонная греза, которую Йеджи в порыве нестерпимого морального и физического одиночества выдумала сама себе, а потом на свое же богатое живое воображение и обиделась.              А затем из жизни вслед за отцом внезапно и трагически ушла ее мама, которая с самого детства клялась, что никогда-никогда их с сестрой не бросит. И Йеджи осталась совершенно одна в далеком прибрежном Тонхэ, а сестра уехала к жениху в Сеул, вышла за него замуж, родила дочку и оставила тяжелое прошлое в прошлом.              Хотя тогда, на похоронах, в дождливый промозглый день, в который даже шел снег, Йеджи хорошо помнила, как старшая Йеджу подошла, обняла ее и сказала: «Я всегда буду рядом с тобой, Йеддон. Всегда».              Слова – ничто. Пустая вербальная прагма, напрасное сотрясение воздуха, синтетика слуха и главное заблуждение всего сущего, чему так слепо и отчаянно верят те, кто просто боится и не хочет признавать отсутствие реальных действенных фактов.              Слова – тщетны. Лишь только поступки определяют и показывают истинное отношение человека и то, что он на самом деле из себя представляет.              Слова – ложь, искусно приправленная опытной убедительностью, вселяющая в хрупкую наивную душу слепое доверие и надежду, а затем жестоко отбирающая их, оставляя лишь горечь, боль и звенящую пустоту, что алчно сжирают ее не хуже адского пламени даже по истечении многих лет.              Именно поэтому Йеджи ненавидит обещания и все с ними связанное и не хочет ни малейшего повторения того, что она уже слышала от стольких людей миллион раз.              Довольно уже.              Но Черён не собирается больше ничего говорить и тем более обещать. Черён просто рядом. Черён просто давно слышит и понимает ее без слов не хуже накатывающей на берег холодной морской волны – немой, таинственной, но зато надежной, которая была, есть и будет: сегодня, завтра, всегда. Черён просто бросается к ней, отбирая у вырвавшейся на свободу истерики, и обнимает – так горячо, так крепко, так любяще, что дрожащая и содрогающаяся в беззвучном плаче Йеджи может слышать и чувствовать стук ее сердца – ровный, четкий, стабильный. Точно такой, какими были прямо сейчас ее объятия – упорные и стальные, которые не ослабевают, не пускают и не выпускают, как бы Йеджи ни пыталась отбиться, вырваться и освободиться из них, чтобы уж точно не привыкнуть, не проникнуться, не полюбить и из последних сил делать вид, что она сильная, что она все сможет и она снова справится…              В этот самый момент Йеджи с ужасом кажется, что она не справится уже никогда.              От усталости, горечи и бессилия она оседает по стене коридора на пол, и Черён оседает туда вместе с ней, ни на секунду не разрывая объятий и в дополнение принимаясь мягко покачивать девушку в своих руках, терпеливо выжидая, когда болезненный эмоциональный приступ чуть-чуть спадет и позволит ей хотя бы вновь начать нормально дышать. Йеджи измождена, угнетена, раздавлена и разбита, как опрокинутый жестокими многометровыми волнами корабль, долгое время стойко удерживаемый на плаву благодаря опытному капитану, но не справившийся с могучей свирепствующей стихией и теперь медленно оседающий множественными обломками на дно, часть которых, хоть и осталась на поверхности, продолжить путь уже не сможет. Судно разрушено, экипаж утонул, а не посланный сигнал SOS из аварийного прожектора так и останется мигать прерывистыми желтыми бликами в воде, пока безжалостные штормовые гребни с концами не поглотят и его.              – Я люблю море, Черри… – шепчет сквозь всхлипы одними губами, считая, что Черён не услышит, но Черён слышит – отчетливее и громче, чем если бы она кричала. – Так люблю… Но я тону в нем. Тону, потому что не знаю, как плыть. Не знаю, куда и зачем. Не знаю, ради чего. Я не знаю и не понимаю уже ничего, кроме того, что вот-вот достигну черного дна, а ледяная вода доберется до моих легких…              Она хочет сказать что-то еще, как-то выразить и объяснить то, что с ней происходит, впервые за все недолгое время их знакомства и ее странного несуразного поведения, но ненавистные слезы и сбитое вкрай дыхание не позволяют проронить ни слова, и Йеджи замолкает, беспомощно утыкаясь мокрым лицом в чужой вязаный свитер и цепляясь бледными холодными пальцами за худые предплечья, что не перестают баюкать ее, как ребенка, и по крупицам, по капелькам возвращать измученному, уставшему от бесконечных предательств сердцу долгожданное умиротворение и покой.              Без всяких слов возвращать надежду, что среди бушующих беспощадных жизненных волн она больше никогда не будет одна.              – Я тоже не знаю, Йеджи… я вообще впервые в жизни увидела море, – мягкие губы касаются виска Хван, и рыжеволосая чувствует, как на ее лицо падают мелкие соленые капельки – почти как морские, когда очередная приливная волна бьет о берег и посылает в стоящих на нем людей миллионы брызг, – но только живые, теплые, ласковые. – Для меня оно безбрежно, бездонно и очень непредсказуемо. Оно может забрать меня, поглотить и больше никогда не вернуть обратно, если я так и продолжу стоять и просто позволять ему делать это. Поэтому давай мы… – Черён сглатывает и зарывается кончиком носа в душистые рыжие волосы, не сразу решаясь озвучить легкое и вместе с тем трудное предложение, – давай мы попробуем научиться в нем плавать вместе?              МЫ.              Еще одно простое и короткое слово, которое тем не менее врезается стальной стрелой в сознание Йеджи и которое, как она вспоминает, она ни разу слышала от своей бывшей девушки. Рюджин всегда говорила «я и ты», делая акцент отдельно на себе и отдельно на Йеджи, но никогда «мы», имея в виду их обеих как единое целое, и Хван только сейчас понимает огромную разницу между ними. На первый взгляд, эти слова – синонимы, отличные только по написанию и звучанию, но до чего разный смысл и намерение они несли.              Если с Рюджин она существовала раздельно, с самого первого дня обособленная одиночным личным местоимением, то от Черён прямо и косвенно находила себя неотделимой ровным счетом всегда, незаметно поставленная в приоритет даже ее собственным законным интересам.              Случайное-неслучайное знакомство на пристани, спонтанное приглашение в кафе с угощением чаем и пирожными, чудесный день в Сушитауне и на белом песчаном пляжном берегу, долгие молчаливые посиделки у моря вопреки беспощадному холоду и ветру, посильная забота и уход во время болезни – лишь только малая часть поступков Ли Черён, говорящих больше и громче любых слов и объяснений.              Говорящих в первую очередь о том, что у них с самого начала не было никаких отдельных «Я – Черён» и «Ты – Йеджи», а были только…              Они.              От полноценного осознания истины, что все это время билась на подкорках сознания, но которую Йеджи упорно игнорировала, становится не по себе, и девушка глубоко вдыхает, силясь успокоиться и собраться с мыслями. Ей хочется что-то сказать, что-то сделать, как-то отблагодарить Черён, что за столь короткий промежуток времени сумела сделать ради нее так много, а главное, вернуть ей веру в себя и в людей, но обнимающей ее девушке точно так же не нужны никакие ее слова.              Потому что сердце прекрасно слышит ее и без них.              Черён крепче сжимает ослабшее от долгих переживаний и страхов тело и, мягко коснувшись чужой щеки, с улыбкой шепчет:              – Но даже если мы вдруг утонем, знай, что ты продержишься дольше меня.              Йеджи не понимает, о чем она, и лишь задумчиво хлопает раскосыми мокрыми глазами, блестящие капельки на ресницах которых незаметно осушаются размеренным теплым дыханием непреклонно удерживающей ее в своих руках и баюкающей ее в них, как в колыбели, девушки.              – Почему? – поднимая голову и почти сталкиваясь с ней носами, все же решается уточнить Хван, но вместо ответа Черён лишь легонько припадает своими губами к ее губам и, замирая, остается прижатой к ним до тех пор, пока в легких не заканчивается весь воздух.              Пока сердца обеих не заходятся в диком танце, пока маленькие белокрылые бабочки не заполняют собой всю полость живота и пространство мира, пока глаза вновь не начинают слезиться – уже не от горечи, а от счастья, – а зашкаливающий уровень адреналина в крови не грозит вот-вот выбросить ее с американских горок в открытый космос.              Пока напрочь утратившая связь с реальностью и вообще землей Йеджи не ощущает, как посредством этого удивительного, нежданного, выбившего землю у нее из-под ног, а разум из головы действия ее грудь не насыщается исключительным, животворным, передаваемым изо рта в рот ресурсом.              Пока до нее наконец не доходит, что на самом деле Черён сейчас сделала и как это было связано с последней сказанной ею фразой.              – Вот почему.              …Море – безбрежное, бездонное, непредсказуемое, в котором Йеджи хоть и не может пока полноценно плыть, – усмиряет свой многодневный штормовой пыл, опускает поднятые на несколько разрушительных метров волны, глушит свистящий пронизывающий ветер и встречает измученных неукротимой стихией путников долгожданной тишиной, покоем и умиротворением. Легкий попутный бриз дарит приятное ощущение комфорта и безмятежности, играется в длинных распущенных волосах, целует лицо, руки, плечи и шею. Яркие солнечные лучи, прежде скрытые за завесой плотных базальтовых облаков, настырно пробиваются сквозь сизую атмосферную вату и падают в воду, окрашивая ее из мрачного темного графитового в мягкий полупрозрачный лазурный цвет.              Цвет спокойствия, мира, безопасности и доверия.              Море пленяет, завораживает и манит; море лечит, ласкает и успокаивает; море покоряет и навечно забирает с уходящими в бесконечную даль волнами частичку каждого человека себе…              А море по имени Ли Черён навечно забирает себе без остатка абсолютно всю Хван Йеджи.