Момент получше

Моросит. Над городом развернулась серая хмарь, а под ней снуют по улочкам Петербурга люди, в туманной мороси выглядящие расплывчатыми призрачными пятнами. В такие дни они кажутся Александру ещё более безликими, бессмысленными и ненужными. Толпу теней разбавляют несколько ярких зонтиков. Позади слышится знакомое чуть хриплое: — Можно присесть? Саша отвечает, не оборачиваясь: — Тебе всегда можно, Володь. Сегодня настроение у него лиричное, хочется просто сидеть, упираясь плечом в тёплого Володю, и смотреть, как приближающаяся гроза накрывает город. Металл крыши звенит от коротких осторожных шагов, и... ...и в следующую секунду Володя поскальзывается, падает на колено и хватается за ногу, выдавая совершенно не лиричную нецензурную речевую конструкцию. — Зато с крыши не навернулся, — слабо улыбается Володя, пока Саша укладывает его на диване. — Слушай, это же простое растяжение. Тот на слова не покупается. Может, это и растяжение, но весьма болезненное, если верить мимике Володи: тот старается держать лицо, и это заметно. По крайней мере для Александра, который успел запомнить все эмоции своего постоянного спутника. Они уже съездили на такси до травмпункта, затем — к дому Володи. Дорого, зато быстро и с комфортом, никаких толкающихся бабок и бесцеремонных тинейджеров. Уставшая женщина в белом халате и с синяками под глазами подтвердила самодиагноз Володи, велев ему несколько дней избегать нагрузки на ноги, сделала ему перевязку и наказала прикладывать лёд трижды в день. — Тебе были даны рекомендации и ты будешь их соблюдать. — Буду, буду, — соглашается Володя. Морщится, когда Александр прикладывает к колену лёд, завёрнутый в маленький полиэтиленовый пакет из аптеки, и бормочет: — Не гулять мне с тобой по крышам ещё минимум полторы недели... — Они пройдут незаметно, — обещает Александр. — Я принесу тебе чего-нибудь почитать. — Спасибо, Саш. — Всегда пожалуйста. Купить тебе чего-нибудь в магазине? Под володины заверения, что всё у него есть, Саша заглядывает в холодильник и видит, что там ничего толком нет. Пара надкусанных пирожков и вскрытая кошачья консерва, сиротливо притаившиеся в углу, не в счёт. — Я сейчас вернусь, — сообщает он, накидывая пальто. — Что ты кошке покупаешь? Володя смущённо бормочет название марки и вкусы консерв, «только с киви не покупай, там желе вечно растекается», и у Александра появляется острое ощущение, что кошка питается лучше, чем сам Володя. — Я понял, — кивает, отмахиваясь от володиного «Я тебе деньги отдам, честно». Какие деньги. Когда Володя поскользнулся на крыше, ему показалось, что тот сейчас упадёт. Падать было далеко, и сердце замерло, в ужасе предвидя потерю единственного по-настоящему близкого человека. Саше уже приходилось терять близких людей — о, не так драматично, они просто уходили, либо сбегая, либо решив, что взяли достаточно. Но вот Володя... Пустота в душе, которую бы вызвала его потеря, ужасала до окоченевших пальцев. Такого не было раньше никогда. Саша заходит к нему каждый вечер: прибрать за кошкой, занести продукты, убедиться, что Володя живёт по указаниям врача. Сесть рядом, прижаться плечом к плечу, отдать книжку взамен прочитанной — читает Володя на удивление быстро, жадно, зачастую перечитывает понравившиеся моменты по несколько раз. Володя очень домашний, вечно в футболке и спортивных шортах, немного растрёпанный и почему-то неимоверно милый. Саша старательно давит в сердце привязанность. Слишком страшно потерять, а Володя уйдёт. Обязательно уйдёт. На третий день Саша врывается в квартиру Володи весь мокрый, отфыркивается и пытается убрать налипшие на лицо пряди. — Ливень обещали до завтра, — сообщает Володя, подавая мягкое полотенце. — Иди в душ, тебе надо согреться. А то простынешь и уже мне придётся к тебе ковылять. — Только попробуй! — угрожает Саша. — Я быстро. Он захлопывает дверь в ванную, почти тут же начинает шуметь вода. Володя стоит и смотрит на дверь, теребя в руках полотенце. Надо бы принести Саше новое, думает он. Или хотя бы это отдать. В ванной-то нечем вытереться, и всего лишь надо зайти и повесить полотенце на крючок. Володя стоит. Ждёт чего-то, сам не зная, чего именно. Разрешения свыше? Наплыва решительности? Вода стихает, и из душа раздаётся: — Володь, а полотенца у тебя не будет? Тот спохватывается, открывает дверь и протягивает прикрывающемуся шторкой Саше полотенце, которое до этого мял в руках. Саша хватает его и торопливо вытирается. Щёки у него раскрасневшиеся от горячей воды, волосы ещё мокрее прежнего, и весь он такой красивый, что Володя стоит и смотрит, не в силах отвести взгляд. — Володь? — Прости, задумался, — отмирает тот. — Слушай, ты... — Я такси закажу, — перебивает Саша. — Всё будет нормально. — ...оставайся, — тихо договаривает Володя. — Завтра ж воскресенье. Я на диване посплю. Саша моргает удивлённо, затем спрашивает со свойственными ему надменными интонациями: — Зачем? — Ну, кровать-то я тебе отдам... — Это я понял, — нетерпеливо мотает головой Саша. — Зачем мне оставаться? Тебе-то с этого что? Володя мнётся, его застали врасплох. «Нравится мне с тобой» так и норовит сорваться с языка, но чутьё подсказывает, что вслух этого говорить не стоит. Саша смотрит в глаза, напряжённо ожидая ответа. — Ты и так на такси потратился, — говорит Володя. — Куда ещё-то? Особенно в дождь, они ж тройную цену заломят. Или колесить по темноте будут, чтобы счётчик накрутить. Это не то, что Саше нужно было услышать, но то, что он хотел услышать. Повод, а не причину. — Хорошо, — соглашается он. — Запасная футболка найдётся? Володина футболка ему велика, зато греет, как и одеяло, которое ему даёт Володя. Едва тот отходит от кровати, Саша окликает его: — Ты куда? — На диван, — удивлённо напоминает тот. — Какой диван, он же короче тебя на полголовы! — возмущается Саша так, будто только что об этом услышал. — Иди сюда. Тут места на двоих хватит. Володя расцветает, неуверенно забирается под одеяло. Саша лежит рядом, вытянувшись, прямой, словно палка. Некоторое время они молчат. За окном дождь, изломанные силуэты деревьев темнеют в свете фонарей. Саша шепчет: «В деревьях – музыки избыток, певучесть в линиях немых. Мы ни фальшивых, ни избитых мелодий не увидим в них.» Володя слушает. Он не очень понимает стихи, но голос Саши всегда такой красивый, такой выразительный, что даже в шепоте пробирает. «Не раз их сдержанная сила меня на крыльях возносила, без них я мёртвого мертвей.» Звучат последние строки. Саша замолкает, укутывается поплотнее в одеяло, и поворачивает голову к Володе. — Что думаешь? Тот пожимает плечами. — Красиво... про деревья. Но не понимаю, причём тут музыка. Саша вздыхает: не с укором, а как перед нырком в воду. И начинает рассказывать про одушевление и метафоры. Володя старается понять, но получается плохо, и Саша пожимает плечами. — Всё-таки стихи не твоё. — Жаль, — признаётся Володя. — Я бы хотел так же чувствовать их, как ты. — Как я? Зачем? — Чтобы было о чём говорить. А то ты говоришь — я слушаю, я говорю — ты слушаешь, а общего у нас только педагогика да Питер. — Этого мало? — Мне тебя всегда мало, — говорит Володя раньше, чем успевает остановиться. Саша поджимает губы. Молчит несколько минут, отчего у Володи где-то в груди нехорошо так ноет. — Спокойной ночи, — выдыхает Саша и отворачивается к стенке. — Спокойной ночи, — отзывается его затылку Володя. Всё-таки надо было быть осторожнее. Уснуть у Саши не получается. Он ждёт, что Володя сделает ещё что-нибудь, но тот послушно замирает и так и лежит, пока не начинает сопеть. К Саше же сон никак не идёт, и виной тому — сонм мыслей. «Мне тебя всегда мало». Саша — мастер интерпретаций, толкований и поиска значений, он собаку съел на подтекстах. Но только для литературы. Люди для него до сих пор зачастую чуждые и непонятные создания, которых проще обобщить до безликой серой массы. Но только не Володя. Володя другой, и это проблема. В жизни Саши уже были люди, которые хотели брать и ничего не отдавать, но Володя не такой. Или всё-таки?... Или нет. Мысли скачут, путаются, словно орда всадников, столкнувшихся в узком ущелье, и сливаются в болезненное месиво из прошлого опыта и привязанности к настоящему. Если Володе Саши мало, то Саше Володя необходим. Слишком хорошо Саша помнит ту чёрную пустоту, готовую разверзнуться внутри при одной мысли, что Володя может исчезнуть. Но признавать такую зависимость унизительно, неприятно и опасно. Наутро они просыпаются в обнимку: Володя сгрёб лежащего спиной к нему Сашу и подтащил к себе, сжимая в крепких и тёплых объятиях. Володя просыпается первым, и по-хорошему должен бы отодвинуться, но вместо этого он лежит, не двигаясь, и наслаждается моментом. «Мне тебя мало», надо же было такое сказать. Вчерашние слова всплывают в голове отчётливым укором. Володя не то чтобы нерешительный. Он очень уверен в себе там, где знает, что делать и куда плыть. Но с Сашей в последнее время страшновато ошибиться: слишком они сблизились, и для Володи это сложная и запутанная карта, к которой нет расшифровки. Выглянувшее после затяжного дождя солнце светит в окна, и Володя любуется сашиным ухом, прядками, выбившимися из промокшей вчера укладки, шеей, плечом, с которого сползает футболка... Да всем, что перед собой видит, любуется. Володе хочется, чтобы Саша был рядом. Ему даже секса не надо — хотя кого он обманывает, хотелось бы, — лишь бы просто разговаривать, гулять вместе, читать вместе, ловить его улыбку, восхищаться меткими остротами, которые тот иногда выдаёт... Но боязнь потерять это не даёт даже за руки нормально подержаться. Саша просыпается позже. Лежит, наслаждаясь теплом, а затем замечает, что дыхание Володи подозрительно ровное. Роняет: — Значит, проснулся? И получает в ответ: — А, да... «Хотя бы не извиняется», думает Саша. Ему хорошо и уютно, и прерывать объятия не хочется. На ясную голову соображается лучше, и приходит понимание: Володя хочет отдавать, он просто боится, что это не примут. Но почему? Он отличный парень, хороший, добрый и заботливый. Выглядит грозно, но... Да не, нормально выглядит. Значит, боится отдавать и не умеет считывать подтексты. Саша почти смеётся: ужасное сочетание для такого доброго человека, желающего помочь почти всем, кого видит. Старушкам на улице, бездомным котам, заблудившимся туристам... И Саше. Внутри всё словно взрывается — мне не нужна помощь! — и тут же сжимается обратно в тёмный тяжёлый клубок. Нужна. Иначе бы не ходил в психиатрическое и не закупался бы в аптеке рецептурными препаратами. — Саш, — прерывает его мысли тихий голос Володи. Горячее дыхание ласкает шею, и отдаётся где-то внизу неприличными мыслями. — Что? — сдержанно отзывается Саша. — Когда нога заживёт, пойдём опять на крышу. Тот проглатывает все «зачем» и «причём тут это», и вместо этого напоминает: — Только не после дождя. Не хватало ещё, чтобы ты снова поскользнулся. — Хорошо. Смех Володи щекочется, и Саша выгибается назад, поворачивается немного, чтобы смотреть Володе в глаза. — Володь. — Да? — Что дальше? — О чём ты? — Наши маленькие цели. Вот мне стало лучше, тебе стало лучше, каждый день уже не кажется таким отвратительно пустым. Ты и я гуляем по городу, ходим в кафе и общаемся как лучшие друзья. Что дальше? Володя теряется. Саша видит в его взгляде панику. — Чего ты хочешь? — повторяет он уже более жёстко. Если Володя не может сам, Саша додавит. Ему необходимы ответы, а не домыслы. — Чего ты хочешь? Володя теряется от этого вопроса ещё больше, потому что ответы могут быть опасными. После таких ответов Саша может уйти и больше не приходить, и вряд ли позволит извиниться и сделать вид, что ничего не было. — Хочу быть рядом, — наконец выдыхает Володя, выбрав самую нейтральную формулировку. — Вот я рядом, — тут же парирует Саша. — А дальше что? Он слишком близко, смотрит неотрывно. А Володя засматривается на его губы, замершие в прихотливом изгибе недовольства. — А ты чего хочешь? — спрашивает Володя. «Насколько ты позволишь далеко зайти», означает это на его языке. О, Саша знает, чего хочет. Он сотни раз отвечал на этот вопрос психологам и психиатрам. Признания, внимания и быть кому-то нужным. Дохотелся. — Я тебя спросил первым, — почти зло отвечает Саша. — Ответь нормально. Володя молчит какое-то время, а после сжимает объятия чуть крепче. — Обнимать тебя хочу, — говорит он. — Как сейчас. — А дальше? — требует Саша. Володя сжимает губы, мнётся, краснеет, и на это ужасно и невыносимо смотреть. Саша прижимается ближе — ну же, вот он я, давай! — и повторяет вопрос. — Что дальше? В тот момент, когда Саша уже почти отчаялся услышать хоть что-нибудь, Володя дёргается к нему навстречу, тыкается кончиком носа куда-то в щеку и смазанно целует в край губ, тут же пытаясь отстраниться. Саша возмущённо хватает его за щёки, удерживая и целуя в ответ. Он кусает Володю за нижнюю губу, целуется зло и обиженно, будто спорит или дерётся. Саша никогда не дрался, но сейчас у него именно такое ощущение. Они за что-то дерутся. Когда поцелуй заканчивается, Саша всё ещё удерживает Володю рядом, не давая отвернуться. — Ты, — загнанно дыша, бормочет он, — самый ужасный человек на свете. Володя растерянно смотрит, не понимая, ругают его или хвалят таким замысловатым образом. Саша продолжает: — Будто я не боялся! — признание даётся удивительно легко. — Но ты... ты... Боже, ты невыносим! И он снова целует Володю, притискиваясь всем телом к чужому теплу. Вот так. Пока Володя готов отдавать, Саша будет брать. И наоборот. Но не больше. Может, в этом обмене и заключается смысл нормальных здоровых отношений. Спустя ещё две недели — не раньше, Саша готов сражаться до конца, лишь бы не пускать Володю на крышу, пока нога точно-точно не заживёт, — они сидят и глядят сверху вниз на людские потоки, речки и ручейки. День погожий, солнечный, дует прохладный лёгкий ветерок откуда-то со стороны порта. Люди на улицах яркие, цветные, с отчётливо заметными мелкими деталями вроде фенечек или брелков. Разные. Царит уютное молчание, никаких тебе «смотри» или «красиво», им это уже давно не нужно. Достаточно одному показать рукой, и второй поймёт без слов. Только в самом конце, когда Саша уже спускается по лестнице обратно, Володя вдруг подаёт голос. — Я люблю тебя, — говорит он искренне. Саша резко оборачивается, запинается о перекладину и летит вниз, начав катиться по крыше. — Саша! — кричит Володя, рывком хватая его, остановив падение, и пытается поставить на ноги. Саша шипит от боли, сдавленно стонет: — Ногу... ногу не трогай! Володя усаживает Сашу на пологий скат крыши, бережно снимает ботинок и задирает штанину на правой ноге. На щиколотке уже начинает опухать, и Володя осторожно берёт Сашу на руки и тащит обратно в квартиру, по дороге отвлекая разговорами. — Теперь моя очередь ехать в травму с тобой, да? Буду тоже тебя навещать каждый день, таскать тебе продукты... — И целовать первым? — язвит Саша. — И целовать первым, — обещает Володя. — Я же сказал, что люблю тебя. — Тоже мне, нашёл момент... — А ты бы хотел, чтобы я подождал момента получше? — Ещё чего! Володя смеётся, и Саша, несмотря на дикую боль, смеётся с ним тоже. По крайней мере, теперь он знает, что будет дальше. Он знает, что его любят, и, что ценнее, он любит в ответ. Может быть, в этот раз всё сложится хорошо.