Общего пользования

Кобени общая. Ее таскают из отдела в отдел, потому что большего применения, чем мебельного, найти не могут. Кобени зажимают по углам все, кому не лень. Хватают за задницу, грудь. Гладят по бедрам. Убирают волосы за маленькие уши — даже заколки у Кобени такие же бесполезные, как она сама. На Кобени скидывают ежедневные и еженедельные отчеты. Утилизацию документов. Составление графиков дежурств. Даже уборку на общей кухне. Утро начинается с «Кобени, кофе!», «Кобени, смотайся за винстоном, красным», «Кобени, отнеси доки в архив». Кобени-Кобени-Кобени. Конечно, с абстрактных высот деловой этики пришлось громко, так, что услышали все отделы, разбиться о реальность: про Кобени поползли сортирные слухи. Безотказная, наивная девочка, согласная на все. «Старичкам» или тем сотрудникам, кто более-менее прижился к организму офиса, ничего не стоит искусственно опустить репутацию какой-нибудь новой девочки, это корпоративный естественный отбор, и только самые стойкие проходят боевое крещение гнусными, грязными слухами. Если не справятся со слухами, как справятся с демонами? Кишибе мало верил слухам, но давно понял: красивым, милым и добрым сотрудницам тяжело пристроить задницу в корпоративном аду, любому телодвижению припишется «сакральный» смысл. Томно нагнулась за ящиком в архиве — хотела покрасоваться и спровоцировать на смачный шлепок. Кофе пила не как все — со снятой крышкой (потому что в Бюро — охотники, не школьницы на прогулке), — а через трубочку, показушно втягивая щеки. Бюро осуществляет своеобразную перепрошивку сотрудников, избавляет от человеческого, выбивает, точно зубы: на уровне офиса, например, — базовый нравственно-духовного набор достоинства, права, свободы, созидания. Лишает жизнь смысла. На миссиях сотрудники лишаются и физического тела, и эти потери кажутся значительнее, масштабнее, потому что видны: отсутствующий глаз или уши, пальцы, руки… Кобени пока что ничего не лишилась. Так, на первый взгляд. За пределами офиса коэффициент ее эффективности близится к нулю. Вне зоны офисного «комфорта» Кобени удивительным образом теряет минимальную, навязанную полезность, концентрацию, способность критически мыслить и принимать решения. Так Кобени передают на дополнительную профессиональную подготовку или «перевоспитание» к Кишибе. Ему жалко, правда жалко таких девочек, прибившихся к дверям Бюро Безопасности, как бродячие котята в поисках лучшей жизни — лучшей, чем жизнь на улице. Кишибе ненавязчиво наблюдает за ней в столовой, на тренировочной площадке, стрельбище, в офисе. Кобени слабая духовно и физически. Тело хилое, еще без демонского допинга, с виду — слабый налет мышц, даже тренировать нечего… Кишибе ради спортивного интереса заглядывает в лист нормативов в ее личном деле и убеждается — провалено по каждому пункту. Кобени не может решить, что поесть на обед, и берет то, что берут перед ней. Кобени не умеет отказывать, предлагать альтернативу, только открывает и закрывает рот. Как рыбка. Ни звука не произносит. Что в этой милой головке, насаженной на тонкую шею, одной Кобени известно. *** Кишибе действительно интересно, до каких пределов можно дойти в ее профессиональной переподготовке. Насколько гнется материал, из которого отлита эта девочка, насколько сильно нужно наступить, чтобы она пошла трещинами, разломалась и собрала себя заново. Пусть и с его помощью. Он прибегал ко всем профессиональным и непрофессиональным методам воспитания. Сначала заставил выучить устав и трудовой договор. Затем докапывался до каждой мелочи: если горбилась, то заставлял отжиматься. Наблюдал по камерам, сколько времени она тратит на то, чтобы попить, запрещал ходить на обед, задерживал сверхурочно без прибавок к зарплате. В общем, нарушал и трудовой договор, и устав в надежде, что Кобени проявится, заступится за себя, сделает хоть что-то самостоятельно. Но Кобени не погнулась, не разломилась. Может, в этом ее сила? Может, к ней нужен более ювелирный, деликатный подход? Он докуривает и смахивает пепельницу. Стекло громко брызгает в стороны. Пол засыпает пеплом и оранжевым снегом окурков. Рабочий день подходит к концу, Кобени выполняет последнее на сегодня поручение, не входящее в должностные обязанности охотника — мытье пола. Кишибе размазывает носком туфли пепел, давит окурки, когда Кобени, наконец, возвращается, окаймленная дверным проемом, и дрожит. Дрожит ее тень, дрожит ведро и вода выплескивается за металлические границы. Кишибе надеется, что ее трясет от злости, от негодования, но… — Я-я… я тряпку не нашла… Извините… Конечно не нашла — Кишибе ее еще утром выбросил. Кобени ставит ведро, опускает голову. Белый пробор ярко выделяется на фоне темных волос, как соединительный шов. Схватиться бы за его тесные края пальцами, раздвинуть, посмотреть, что скрывается внутри. — Посмотри на себя в зеркало. Что видишь? Самостоятельно Кобени вызовов не принимает — хотя в ее случае просто принять вызов стало бы победой. — В-вижу с-себя. — В чем ты сейчас? — В пиджаке, рубашке, б-брюках… — Вот, видишь, сколько на тебе тряпок. Используй. Кобени снимает пиджак безразличным, клозетным движением и уменьшается в два раза: худая, тонкокостная, изящная, чуть ли не прозрачная. Как бабочка. Плечи-крылышки дрожат. Она хлюпает носом. Пальцы с обкусанными заусенцами расстегивают пуговицы свежайшей белой рубашки. Она поворачивается спиной, бросает рубашку в ведро, с бульканьем топит. Молния позвоночника. Красные полосы от лямок бюстгальтера. Пояс колготок вгрызся в поясницу. Кобени тщательно вымывает углы, возит рубашкой у шкафов с документами. В последнюю очередь занимается окурками, осколками и пепельницей. Ладони у нее маленькие и тонкие, но цепкие, дрожат, но не выпускают ни соринки. Кишибе щелкает пальцами рядом с ширинкой, наблюдая, как под кожей проявляется костяной рельеф, будто из Кобени что-то пытается вырваться. Тянет синтетической свежестью моющего средства, заглушается запах постоянного сигаретного дыма, пыльной бумаги, кислого кофе и сменной обуви. Кобени уносит ведро и швабру, пиджак не накидывает. — Иди сюда, Кобени, — Кишибе выкатывается из-за стола, когда она возвращается. Закуривает. Всеми правдами и неправдами пытается найти в Кобени хоть что-то привлекательное: ключицы, как вешалка, держат на себе вес ее тела, грудь красивая, удивительно полная для такого худого тела, но дурацкий бюстгальтер с непонятным детским принтом портит общее впечатление. Узкая талия, завиток пупка, штаны без ремня, ползущие к косточкам на бедрах. Жалкое зрелище… — смотри, пепельницы больше нет. Что будешь делать? — Я-я-я… я не знаю… — Думай. Кобени проводит руками по бедрам. На висках выступают сосуды, похожие на цепкие лапки. Она неуверенно, надломенными движениями опускается на колени и выставляет руки, сложенные лодочкой, вперед. Как будто молится или просит подачку. Когда женщины оказываются перед ним на коленях, даже всякие малопривлекательные «Кобени», Кишибе действует на автопилоте. Он широко расставляет ноги, подтягивает Кобени к себе за затылок, прижимает к ширинке и водит ее лицом по вздыбленной членом ткани. Мельтешат белые длинные руки, челка разметывается, заколки сыплются на пол. Кишибе отпускает, когда из Кобени выскальзывает короткий писк. Она обрушивается к его ногам, откашливается и восстанавливает дыхание. Вовремя выставляет руки вперед — сигарета дотлевает до середины. С изнанки ладони ярко-розовые, мягкие на вид. Сахарная вата. Кобени можно проглотить целиком, вместе с костями, и не подавиться. Если от нее не будет пользы и дальше, Кишибе выстрелит в ее красивый белый лоб, этот настил для пустоты, проверит, выйдет ли пуля навылет или там найдется, в чем застрять. Чтобы не мучилась и не мучила. Предплечьями она стискивает грудь, и чашечки до упора заполняются плотью — не специально, конечно, но выглядит неплохо. Сигарета смаргивает искры Кобени на ладони. Она не шевелится, только ресницы дрожат и блестят от влаги, как крылья бабочки в росе. Так и хочется стереть это искристое напыление, вырвать ресничку за ресничкой, не дать ей возможности летать. Кобени не хочет летать. Кобени, девочка Кобени, по ней видно, очевидно, — хочет приземленных утех, поближе к полу: вылизать Кишибе ботинки, например. Он докуривает, сбрасывает пепел в персональную живую пепельницу, дает бычку совсем немного остыть и прижимает к особо мягкой, округлой зоне под большим пальцем. Должно быть больно, несильно, но ощутимо, однако Кобени все равно не реагирует. Что-то в ней и без Бюро сломано. Кишибе опрокидывает ее ладони. Хлопья пепла липнут к влажному полу, бычок закатывается под стол. Он вытряхивает со складок кожи все, что не высыпалось, и облизывает тонкие пальцы, повторяя маршрут покраснений. Тянет Кобени на себя. Зарывается носом в солнечное сплетение — действительно солнечное, тепло, как под прямыми лучами летним днем. Слегка влажно от пота — вот она, точка разлома. Ее тело способно на реакцию. Кишибе тычется то в одну грудь, то в другую, пахнет сладко, будто посыпали ванильной пудрой, и запускает руку в ее тесные брюки в поисках еще одной точки возможного разлома. Трусики у нее такие же дурацкие как бюстгальтер. Не на показ. Россыпь крохотных кошачьих лапок, под пупком сидит бабочка. Грубо сколоченная лапа Кишибе не вписывается в общую картину, зато неплохо вписывается Кобени между ног. Кишибе впечатывает ее соленый рот в свой, держит за шею, ввинчивает пальцы внутрь: Кобени всхлипывает, бьется руками-крылышками о его грудь, плечи, но обмякает, подтаивает там, куда он влезает по костяшки. Ее ноги разъезжаются, приглашают, но он в приглашении не нуждался изначально. Кишибе заменяет пальцы членом, но на замену Кобени реагирует не остро: только широко распахивает глаза. Дрожащие зрачки мерцают как огромные черные бусины. Он вырывается из притяжения ее взгляда: по вздернутому носику бежит капля пота, задерживается на кончике. Кишибе подхватывает каплю языком, и почти нежно целует Кобени в лоб, отвлекает, заполняя ее собой. Ее тонкий, но громкий голосок прячется глубоко в горло: Кобени то хрипит, то стискивает челюсти, вырваться из рук Кишибе даже не пытается, так же, как из стен Бюро, не важно, что с ней будут делать. В том, что делает Кишибе, нет ни тени человеческого, как и должно быть, они давно не люди, ни любви, ни тепла, ни нежности не осталось. Внутри нее тепло и тесно, хочется задержаться подольше, но Кишибе не может. Кобени не кончает, конечно же нет, он даже не старался сделать приятно. Кобени нужно оставить с жаждой, расчесать стремление — хотя бы к тому, чтобы быть качественно выебанной. Он вытирает член о трусики и вкладывает их Кобени в руку. — Надевай, — Кобени смотрит так, будто не узнает свои трусики, Кишибе, проклятые стены кабинета. Но слушается и надевает. Может, не пришла в себя, а может, никуда не уходила, — И… Видишь, Кобени. У тебя есть рабочие мышцы. Научись ими как следует пользоваться. Кобени, конечно, безнадежна, но не до конца. Пока что Кобени — функциональный элемент декора. Мебель. Пепельница. Подставка под ноги. Мусорное ведро. Но не охотница.