Сорвавшиеся звёзды

А после

ходит тревожный, но спокойный наружно. Говорит кому-то: «Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да?!»

Владимир Маяковский «Послушайте!»

Крылья Рафаэля завораживающе полыхают алым пламенем. Не обжигают, лишь мягко греют, окутывая теплым, рыжим, как его волосы, светом. Азирафель любит касаться кончиками пальцев щекочущих огненных язычков, наблюдая, как они трепещут под его руками. Рафаэль улыбается, осторожно проводит самым кончиком пламенеющего крыла по его щеке. Тепло слегка касается губ, и Азирафель не может понять, откуда взялось это волнующее чувство, трепещущее в груди, точно как живые огоньки на крыльях Рафаэля… Метеориты тихонько шипят на алых перьях – сорвавшиеся звёзды сыплются с Небес осколками огня и света. На самом деле вовсе не звёзды – Рафаэль как-то объяснял, в чём разница и почему настоящие звёзды не могут упасть, но Азирафелю слишком нравится, как это звучит: красиво и будто бы по-светлому печально. Но даже они не так горячи, как пламя серафима, пылающее в полную силу. Внутренняя часть крыльев по-прежнему источает мягкое тепло, и объятому ими Азирафелю совсем не страшно от того, что об их внешнюю сторону сейчас плавится камень. Рафаэль неспособен навредить ему – даже случайно. В этом знании Азирафель уверен тверже, чем в любом другом – а знаний он хранит немало. Он смотрит на сияющие падающие звёзды, слегка касаясь щекой плеча Рафаэля – защищенный его крыльями и от огня, и от холода, умиротворенный и счастливый. И верит, что так будет всегда. …А потом Рафаэля начинает поглощать его собственный огонь. Он возвращается от Бога – дорвался всё-таки, спросил – о Вселенной, о Земле, о людях, о том, почему всё – так. Возвращается хмурый, задумчивый, напряженный и неразговорчивый. Привычно тянется обнять Азирафеля крылом, но отдергивает его в последний момент – Азирафель не сразу понимает, почему. А в следующий миг лицо Рафаэля искажается болью, он отшатывается от Азирафеля, едва сохранив равновесие, а когда тот тянется к нему испуганно – вскидывает подрагивающую руку в жестком запрещающем жесте. Азирафель отчего-то не смеет ослушаться. Так и остается стоять и смотреть, бессильно задыхаясь от ужаса. – Что с тобой? – ему так страшно, что губы с трудом повинуются, и вместо крика выходит срывающийся шепот. – Не подходи! – таким этот голос Азирафель не слышал еще никогда – ломким, больным. – Они обожгут тебя… теперь, – Рафаэль почти шипит, точно плавящийся метеорит. Шипит, чтобы не закричать. Алое пламя его крыльев, прежде беспрекословно повинующееся хозяину, сейчас издевательски-медленно обугливает их дочерна. – Кажется, Она дала нам попрощаться, – Рафаэлю хватает сил на горькую ядовитую усмешку, не имеющую ничего общего со знакомой Азирафелю открытой улыбкой. – Как великодушно... – Он с усилием поднимает взгляд на Азирафеля, явно стараясь не дать вгрызающейся в крылья боли прорваться наружу. – Знай, что я не собираюсь прощаться с тобой, – стремительно и хрипло говорит Рафаэль. – Не верь Ей... пожалуйста – верь мне. Азирафель не просто верит – знает. Знает, что Рафаэль вернется. Перерожденным, но оставшимся собой. Израненным, но не сломленным. Это знание спасет их обоих, когда Небеса разверзнутся и архангел Рафаэль падёт Вниз… точно сорвавшаяся звезда.