Браслет прядей вокруг кости моя

      Перемены быстро не происходят. И не на следующий день, и даже не через день. Но спустя почти неделю Уилл начинает осознавать, что, кажется, он наконец-то достиг невозможного, начав расслабляться. Правда, это происходит медленно и поэтапно, как нежно распускающийся бутон, но по мере того, как его конечности раскрываются, а лоб разглаживается, он постепенно переходит в состояние, настолько незнакомое, что его трудно распознать как-то, чем оно является на самом деле — счастье. После всего, что случилось, кажется почти опасным терять бдительность слишком сильно; как будто он испытывает судьбу, не будучи несчастным, и что единственный способ оставаться в безопасности — это постоянно следить за всем, что может пойти не так.              — Это совершенно бессмысленно, — с нежностью говорит Ганнибал. — Твоё эмоциональное состояние не имеет никакого отношения к силам судьбы и обстоятельствам. Почему счастье должно быть опасностью? Ответ, конечно же, — нет. Так же, как несчастье не гарантирует от дальнейших неудач.              Учитывая, как всё пошло не так в прошлый раз, когда он ослабил бдительность, Уилл не уверен, что этот совет разумный. Поэтому, несмотря на все усилия, его мозг продолжает ёрзать, не имея повода для беспокойства, и он почти испытывает облегчение, когда наконец возникает проблема — а именно, жаропонижающие средства и как с ними лучше всего бороться. Учитывая многочисленные проповеди Ганнибала на эту тему, Уилл полностью ожидает, что тот упомянет и о них, поэтому удивляется (и немного подозревает) тому, с какой готовностью тот, похоже, предаётся долгим прогулкам по пляжу, ужинам при свечах на балконе и чрезмерному количеству секса на всех доступных поверхностях виллы, ни разу не упомянув об этом. Он даже соглашается пойти с Уиллом в карантинный центр, а затем терпеливо стоит в углу и болтает по-итальянски с сотрудниками, пока Уилл, присев на корточки, обнимает собак через прутья.              — Полагаю, ты не так давно был на их месте, — замечает Ганнибал, когда они возвращаются к машине. — Несомненно, ты смог дать им очень мудрый совет о том, как использовать тюремную жизнь себе на пользу.              — Ты смешной, не правда ли? — раздражённо спрашивает Уилл.              Ганнибал тут же ухмыляется в ответ, как бы молча соглашаясь, что это действительно так.              — Кстати, я не забыл, о покупке новой собаки.              — Да, я так и думал.              — И я определенно назову его Сципионом.              — Конечно. Хотя я надеюсь, что мы с ним сможем искупить вину за поступки наших исторических тёзок и стать лучшими друзьями.              — Мечтай и рыдая, — с ноткой самодовольства. — Не тогда, когда я приучу его спать на твоей стороне кровати. Снова будет как в Карфагене.              Это рассмешило Ганнибала, что тут же рассмешило и Уилла, потому что Ганнибал, которому всё смешно, всегда умудряется быть забавным сам по себе. На самом деле, в этом есть и что-то интимное, просто потому что это так редко; своего рода личная привилегия, которая почти полностью предназначена для Уилла. Ганнибал снова улыбнулся, слегка по-сфинкски и озорно, поэтому Уилл взял его за руку и даже не стал жаловаться на суету, когда Ганнибал надел ему на нос собственные солнцезащитные очки, чтобы защитить от яркого солнца. Но амнистия оказалась довольно мимолетной, и на следующий день неизбежное наконец произошло, когда Ганнибал подкрался к Уиллу сзади в ванной и объявил:              — Где они?              Уилл, роющийся в шкафчике в поисках обезболивающего, теперь с вызовом смотрит в зеркало — жест, который Ганнибал помнит постоянно, когда тот притворялся бетой. Омеги обычно избегают прямого зрительного контакта, особенно с альфами, поэтому часто возникало ощущение, что Уилл пытается сдержать его, выходя за рамки комфорта, пытаясь скрыться — точно так же, как он делает сейчас. Ганнибал поднимает бровь в ответ, и Уилл хмурится ещё сильнее и резко спрашивает:              — Где что?              — Ты прекрасно знаешь, что, — резко отвечает Ганнибал. — Жаропонижающие средства.              Уилл закатывает глаза перед зеркалом, а затем делает вид, что не замечает, как старший переворачивает спину. На самом деле, ему ужасно хочется начать спорить из принципа — ведь Ганнибал стал альфа-самцом, и это ужасно раздражает, — но он обнаруживает, что у него не хватает на это сил, поэтому в итоге просто пожимает плечами.              — Ладно, — говорит он с лёгким мученическим видом. — Но ты же не будешь стоять надо мной, скрестив руки, пока я их выбрасываю. Мне не 12 лет.              Ганнибал остаётся на месте (руки скрещены), каким-то образом умудряясь при этом выставлять обе скулы в сторону Уилла, словно это было оружие для нападения.              — Я серьёзно, — добавляет Уилл, разрываясь между весельем и раздражением. — А ты — нет. Это моё решение, и я сам от них избавлюсь.              Ганнибал выпрямляется во весь рост и многозначительно говорит: «да пожалуйста», прежде чем повернуться и снова вынести ванную с таким величественным драматизмом, что Скарлетт О’Хара позавидует. Уилл ждёт, пока он уйдёт, затем захлопывает дверцу шкафчика и сердито вздыхает, борясь с желанием надуться, хотя и знает, что не совсем честен. Надо признать, просьба Ганнибала не так уж и неразумна; на самом деле, учитывая вред, причинённый таблетками, она более чем разумна. Но почему-то неважно, сколько раз в его голове крутится унылая мантра — это для твоего же блага, потому что всех благих намерений в мире недостаточно, чтобы подавить тошнотворный натиск тревоги, который он испытывает, наблюдая, как таблетки одна за другой исчезают в раковине.       После этого Уилл умылся водой и сделал несколько глубоких вдохов. Затем он заставил себя спуститься, словно совершенно беззаботный человек, ибо эта тема ему так надоела, что делать вид, будто всё в порядке, кажется лучшим способом избежать обсуждения. Однако он явно не учёл Ганнибала, кто к тому времени настолько тонко чувствует настроение Уилла, что часто способен уловить его раньше самого Уилла. Поэтому он почти сразу догадывается о причине его беспокойства и через несколько минут подкрадывается к нему сзади и обнимает обеими руками за грудь.              — Так лучше, — шепчет Ганнибал прямо на ухо Уиллу. — В конце концов, они бы тебе серьёзно навредили. Это был лишь вопрос времени.              Уилл громко вздыхает от своей откровенности, а затем неловко переминается с ноги на ногу.                     — Наверное, — говорит он с досадой. Ганнибал ждёт продолжения, снова вздыхает и тревожно сутулится. — Просто… не знаю. Такое чувство, будто я снова начал всё сначала.              — Вовсе нет, — говорит Ганнибал, ловко разворачивая Уилла, чтобы тот мог смотреть на него прямо. — Ты гораздо лучше подготовлен, чем был несколько месяцев назад. А что касается того состояния, в котором ты был, когда я впервые тебя встретил… ну, это вообще ни с чем не сравнимо.              Уилл кивает, на мгновение становясь более весёлым, а Ганнибал добавляет с ноткой твёрдости:              — При этом нам также нужно учитывать практические аспекты.              — Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает Уилл.              Ганнибал ждёт несколько секунд, а затем неторопливо кладёт обе руки на плечи Уилла: якобы для того, чтобы успокоить его, но на самом деле — чтобы не дать ему сорваться с места.              — Я имею в виду, что у упомянутой мной сети отелей в Америке есть филиал неподалёку, — твёрдо. — И я предлагаю забронировать там номер как можно скорее.              — Фу, нет, не хочу, — протестует Уилл, тут же снова мрачнея. — Мне всё равно. Почему бы нам просто не остаться здесь?              — Потому что мы недостаточно оснащены для всего, что тебе может понадобиться. Особенно в плане гнездования… — Уилл застывает, а затем издаёт сердитый визжащий звук, словно закипающий чайник. — Что касается поведения до течки, — поправляет Ганнибал с лёгкой улыбкой. — Вся вилла имеет открытую планировку — места, где можно укрыться, очень мало. Не говоря уже о том, что у нас нет убежища для омег, нет лёгкого доступа к медицинской помощи, нет тепловых замков, чтобы не пускать других альф…              — Ты у нас есть, — с нездоровым удовольствием. — Уверен, ты справишься неплохо.              Ганнибал ловит его взгляд и на его лице появляется тень улыбки.              — Без сомнения. Но моя способность бороться с конкурирующими альфами не так уж важна — я бы лучше посвятил своё внимание тебе. К тому же, ты будешь источать феромоны течки как минимум неделю, прежде чем она начнётся. Ты действительно хочешь всё это время сидеть дома? — Уилл открывает рот, чтобы возразить, и Ганнибал добавляет: — Ты также был в жутком стрессе во время последней течки. Борьба за доминирование только ухудшит твоё состояние.              Уилл издаёт иной недовольный звук, на этот раз похожий не на кипящий чайник, а на разъярённого птеродактиля.              — Меня не волнуют драки, — говорит он. — Я не какой-то там хилый, хрупкий омега. Я мог бы помочь тебе их отпугнуть.              — В будущем у нас будет для этого достаточно времени, — твёрдо отвечает Ганнибал. — Но сейчас я не готов рисковать. Я хочу, чтобы всё было максимально спокойно и безопасно. Будь благоразумен, Уилл, всего несколько месяцев назад ты попал в больницу из-за перегрева.              Упоминание о его припадке заставляет Уилла вздыхать ещё громче, хотя он наконец вынужден отказаться от своих протестов и признать, что всё это может быть просто разумным планом. Конечно, разумность не то же самое, что быть желанным; но то, чего Уиллу не хватает в энтузиазме, с лихвой компенсируется Ганнибалом, который тут же принимает вялые кивки за знак скреплённой сделки и улетает начинать необходимые приготовления. Уилл, естественно, предполагает, что это займёт какое-то время, чтобы всё уладить, но Ганнибалу снова удаётся его опередить — и менее чем через 24 часа его запихивают в машину, которая везёт их в самый дорогой номер отеля L'Incanto.              — Это полная чушь, — возмущается Уилл, услышав название. — Что же такого очаровательного в течке? Пусть это будет L'Inferno.              — Технически это было бы „Lo Inferno», — с улыбкой. — Хотя это тоже неверно, потому что ничего адского там тоже нет.              — Может, и не для тебя, — мятежно.              Обернувшись, он прислоняется лбом к окну, глядя на светлые стога сена, раскинувшиеся по полям, словно дремлющие щенки лабрадора, под ярким васильково-синим небом. По сравнению с серо-линкорным и кроваво-красным Балтимора это почти невыносимо живописно, и на несколько секунд он вспоминает, где мог бы быть, и слегка стыдится своей вспыльчивости. Не говоря ни слова, он протягивает руку и кладёт её на колено Ганнибала в молчаливом извинении, и Ганнибал на мгновение отпускает руль, чтобы положить свою руку поверх руки Уилла.              — Конечно, мой кругозор как альфы ограничен, — добавляет Ганнибал после короткой паузы. — Но я понимаю твои опасения. У слова «течка» есть очень специфические ассоциации с омегой; я могу представить себе чувство изоляции и бессилия. Кроме того, оно заставило тебя провести большую часть жизни среди людей, которые умеют тебя использовать, но не умеют ценить и уважать.              — Верно, — соглашается Уилл, довольный признанием. — Именно. И даже когда ты это уже пройдёшь — что само по себе уже достаточно плохо — нужно будет ещё разобраться со всеми физическими аспектами.              — Что именно? Что тебя больше всего беспокоит?              Уилл хмурится на несколько секунд, задумчиво покусывая ноготь большого пальца, пытаясь принять решение.              — Как эта боль, и это чувство жажды, которое ты испытываешь. И ожидание покорности — на самом деле, это больше всего на свете. Мне не нравится сама мысль об этом. Я даже не знаю, как…              — Mano meilė, — неторопливо отвечает. — Я вполне могу научить тебя наслаждаться покорностью.              Уилл чувствует, что краснеет, понимая, что выглядит довольно кокетливо, хотя сам того не желая и не намереваясь.              — Ты не сделаешь этого, — говорит он. Ганнибал лишь ухмыляется в ответ, затем откидывается на спинку сиденья и поправляет солнцезащитные очки чуть сильнее на носу. — Я серьёзно, — протестует Уилл. — Не смей.       — Ты, как всегда, путаешь уязвимость со слабостью, — отвечает Ганнибал, не уточняя, сделает он это или нет. — Сколько раз я тебе объяснял, что это не одно и то же?              — Много, — резко. — Я бы даже сказал, что ты над этим пунктом поработал. На самом деле, ты забил пункт до смерти, а потом вернул его к жизни, чтобы снова убить. Теперь это пункт-зомби.              — Вот и всё, — отвечает Ганнибал, начиная улыбаться. — Тебе нечего бояться, если ты откажешься от контроля на несколько дней.              — Да ладно, успокойся, ок? — раздражённо говорит Уилл. — Ты больше не мой психиатр.              Улыбка Ганнибала становится шире, как у Чеширского кота, а Уилл снова фыркает от раздражения, а затем отворачивается и продолжает молча смотреть в окно. Но даже нарастающее раздражение не заставляет его отпустить руку Ганнибала, и когда они добираются до отеля, он продолжает держаться за неё, несмотря на смущение от того, что выглядит как типичный нуждающийся омега. Ганнибал, который, похоже, тоже это понимает, услужливо отпускает Уилла первым, а затем тихо следует за ним, даже не пытаясь взять инициативу на себя. Затем выясняется, что их бронирование задерживается, и Уилл продолжает быть таким настойчивым, что консьерж решает, что он альфа, а Ганнибал — омега, но, как только Уилл открывает рот, чтобы поправить её, он тут же замолкает, потому что на самом деле… это не так уж и важно. Они могут по очереди быть обоими или ни тем, ни другим, если захотят. Они могут быть кем угодно.              \\\              В то время Уилл считал, что отель в Новом Орлеане роскошен. Тогда он действительно был роскошен, особенно для человека, выросшего на скрипучих кроватях и застоявшемся кофе, в течение всей жизни в мотелях Motel 6 и гостиницах Best Value Inn. Но Lo Inferno пересмотрел своё представление о том, что такое — экстравагантность, и на фоне нелепой роскоши их номера жизнь в Новом Орлеане теперь выглядит несколько убогой.       Не то чтобы «номер» — подходящее слово. Даже «люкс» не передаёт его сути. Это скорее настоящая, самая настоящая квартира с собственным балконом, мини-кухней, двумя ванными комнатами и спальней, которая больше, чем у самого Уилла дома. Серебряные подносы с шоколадом соблазнительно расставлены на всех доступных поверхностях, а воздух напоен тонким ароматом жимолости и мимозы от букетов живых цветов в хрустальных вазах. Даже бесплатная корзина с фруктами больше похожа не на корпоративный подарок от отеля, а на картину, изображающую сбор урожая Деметры.              — Думаю, сойдёт, — говорит Ганнибал, который в принципе не любит гостиницы.              Уилл сбрасывает багаж в спальню, немного пошаривает там, пока не находит табуретку для разведения, незаметно спрятанную в одном из шкафов, которую тут же отправляет на балкон. Затем он возвращается в гостиную и осторожно садится на край дивана, словно боясь что-то сломать. Ганнибал уже сидит там, в одном из кресел, с типичной элегантностью сложив длинные ножки, и Уилл тоже расставляет ноги, но потом замечает, что они словно зеркальное отражение друг друга, и начинает раздражаться на себя за это подражание.              — Красиво, — неловко говорит он. — Дороговато, наверное. — Ганнибал уклончиво мычит, а Уилл ищет ещё что-нибудь приятное, чтобы сказать о нём. — Мне нравится эта картина. У тебя нет похожей?              — Да, — отвечает Ганнибал, мельком взглянув на камин и обратно. — Это Модильяни. Только эта — репродукция, а моя — подлинная. Это моё самое ценное имущество, если честно. — Он переводит взгляд на Уилла и слегка улыбается. — По крайней мере, так было. Теперь это второе по ценности.              — Ради Бога! — взрывается Уилл. — Я не твоя собственность.              «Ну да», — думает Ганнибал, — хотя и не произносит этого вслух.              — Это фигура речи, — легкомысленно отвечает он.              Уилл немного фыркает, но в конце концов смягчается настолько, что перестаёт сердито смотреть на него, и начинает рассеянно уплетать один из подносов с шоколадом.              — Ну и что? — объявляет он, когда становится очевидно, что Ганнибал больше ничего не скажет. — Какой план?              Ганнибал отрывает взгляд от экрана телефона и приподнимает бровь.              — План?              — Да: план. Стратегия. Схема. Ну, ты знаешь — что мы будем делать дальше?              — Ты доешь трюфели, — снова возвращаясь к телефону. — А я продолжаю читать новости из Америки и саркастически комментировать всё, что говорит или делает Джек. А потом мы импровизируем по ходу дела.              Уилл закатил глаза.              — Ты понимаешь, о чём я.              — Нет, — твёрдо говорит Ганнибал. — Это же твоя течка, а не военная кампания — какое планирование вообще нужно? Всё, что тебе может понадобиться, уже готово. Поэтому я и хотел приехать так рано, чтобы дать тебе время обустроиться. — Уилл хрюкает в знак согласия, затем несколько секунд осматривает поднос, прежде чем нырнуть и выбрать особенно тягучее пралине. — На самом деле, я исправлю только одно. Я заказал специальные ставни для балкона и хотел бы, чтобы ты собрал их заранее. Ты будешь не в состоянии, когда придёт течка, а я бы предпочёл не делать этого сам.              — Почему бы и нет? Я думал, альфам нравится брать на себя ответственность за такие вещи.              Ганнибал заставляет себя отвести взгляд от того, как Уилл слизывает сахарную пудру с пальцев, а затем поднимает взгляд с довольно сардонической улыбкой.              — Верно, — говорит он. — И, пожалуй, я бы смог, если бы пришлось. Но нет смысла отрицать, что ты сможешь построить эту жалкую штуковину вдвое быстрее и с гораздо меньшим количеством инструментов. Уилл скептически фыркает, а Ганнибал добавляет: — Строительство — не моя сильная сторона.              — Строительство, — с улыбкой повторяет Уилл. — Ты не дом строишь. Это всего лишь ставни.              — Тем не менее. Моя точка зрения остаётся в силе.              — Хм, да, я так думаю… в отличие от ставен, если их сколотить вручную.              — Как же ты великодушен, насмехаясь над моими слабостями, — наклоняясь, чтобы взъерошить локоны. — Ты будешь благодарен, когда на следующей неделе сможешь выйти на улицу и хоть немного побыть наедине.              — У них всё равно есть ставни, — говорит Уилл, кто уже доел первый поднос с конфетами и теперь раздумывает над вторым. — Не понимаю, зачем ты заказал специальные.              — Сотрудники были не особенно рады, — признаётся Ганнибал, беря один из них со стола и молча передавая ему. — Но я хочу принять все меры предосторожности.              — Спасибо, — говорит Уилл. — Хочешь? Они очень вкусные.              — Спасибо, но нет, ешь сами. Сахар тебе нужен.              Нежность в его тоне очевидна, и Уилл, понимая, что речь идёт о гипогликемии, возникающей до начала течки, тут же чувствует себя смущённым и начинает метаться, пытаясь сменить тему.              — Удивлён, что они это позволили, — добавляет он после неловкой паузы. — Не думал, что им понравится, когда гости ковыряются в приборах.              — О, это всего лишь вопрос денег, — отвечает Лектер, легкомысленно взмахнув рукой, словно демонстрируя полную ничтожность чужой неприязни. — Я достойно возместил им хлопоты. Кроме того, я убедительно доказал, что везу с собой омегу, кто очень красив и темпераментный, а потому нуждается в полной изоляции от других альф на всё время нашего пребывания.              — Я не темпераментный.              — Нет, конечно, нет, — с наигранной искренностью. — Хотя я рад, что ты больше не отрицаешь, что ты красив.              — Ой, заткнись, пожалуйста, — встав с дивана, он потягивается, закладывает руки за голову, подходит к креслу Ганнибала, чтобы встать позади него и начать массировать ему плечи. — Иногда ты такой раздражающий, не понимаю, почему я тебя терплю.              — Потому что у тебя исключительно тонкий вкус, — отвечает Ганнибал, снова прокручивая экран телефона. — И мудрость не по годам. А, смотри-ка, тут написано, что Джек организует официальное расследование по делу Скульптора.              — Где? — спрашивает Уилл, заглядывая Ганнибалу через плечо, чтобы лучше рассмотреть. — Ах да, так оно и есть. Держу пари, это не по его воле. На него, должно быть, давили сверху.              — Хм, конечно, — соглашается с явным удовольствием. — Забавно, правда?              — Забавно?              — Да, учитывая, как все обернулось.              Уилл морщится.              — Не то слово я бы выбрал.       — Уверен, что это не так, — говорит Ганнибал. — И я не хочу сказать, что в этой ситуации есть что-то особенно комичное. Но, несмотря на причинённые им неудобства, нельзя отрицать, что Адам Сименс, урождённый Блэк, оказался полезным катализатором. У нас есть определённые основания оценить его поступок.              — Неудобства, — скептически повторяет Уилл. — Ты настоящий мастер преуменьшать, не так ли? И если ты думаешь, что я благодарен этому ублюдку…              — Нет, конечно, я так не думаю. Я шучу, хотя всё ещё считаю, что наше нынешнее взаимопонимание в долгу перед ним. — Ганнибал делает паузу, а затем блаженно улыбается. — Он и Чесапикский потрошитель.              — О, Боже, заткнись, — говорит Уилл, ласково шлёпая его. — Не заставляй меня заткнуть тебе рот. — Ганнибал издаёт довольный звук, но не отвечает. — Знаешь, я думал об этом вчера вечером, — переводя взгляд с плеч на затылок. — Как Сименс постоянно просился посидеть на моих лекциях. Он делал вид, что флиртует, но на самом деле хотел научиться заметать следы. Это одна из причин, почему его было так сложно проработать — он заранее точно знал, что мы ищем.              — Да, он был невероятно хитёр, — соглашается Ганнибал. — Конечно, его гениальный ход заключался в том, чтобы поощрить одержимость мистера Скиннера тобой, поскольку это так успешно отвлекало его от его собственной. Или, по крайней мере, какое-то время — он так и не смог тебя полностью обмануть.              — В основном да, — говорит Уилл. — По крайней мере, поначалу.              — Он всех обманул. Таков был его замысел.              Уилл согласно кивает, хотя и знает, что Ганнибал его не видит.              — А ты? Ты, очевидно, сам догадался. Судя по твоим словам, ты уже давно это знал.              — Я подозревал, — отвечает Ганнибал. — Но на самом деле я этого не знал. Он подобрал мне архетип преступника вроде Скульптора, но доказать это я, конечно же, не смог.              — Так почему же ты ничего не сказал?              — Да. Ты только что сам в этом признался — иначе как бы ты мог запомнить мои намёки?              — Да, намёки. Ты ни разу не упомянул его по имени.              — Совершенно верно, — говорит Ганнибал с лёгкой ухмылкой. — Но лишь потому, что было интереснее наблюдать, как ты сам догадаешься. Что ты и сделал, должен добавить: гораздо быстрее, чем кто-либо другой.              — Да, ну, жаль, что мне это не удалось раньше.              — Ты в этом не виноват, Уилл. Тебя отвлекало столько других проблем. К тому же, он был невероятно хитрым противником. Даже сестру он обманул.              Вспоминая искажённое выражение лица д-ра Рейнольдса, Уилл решает, что не совсем уверен в этом. Но, конечно, никогда нельзя быть в этом уверенным — и Ганнибал тоже всех обманул. Напротив: ему это удалось гораздо успешнее, чем Сименсу, даже если бы он использовал похожую маску и похожий человеческий костюм, чтобы спрятаться за ними.       Уилл нахмурился на несколько секунд, молча обдумывая это. Нет сомнений, что, если бы Джек знал правду, он бы очень быстро поставил Сименса и Ганнибала на одну доску: психопат; социопат. Однако Ганнибал не истинный психопат, потому что он проявляет признаки раскаяния и печали, и он не чистый социопат, потому что обладает явной способностью к эмпатии. Не то чтобы в его словах не было доли правды: истины, скрытой во лжи, если Уилл был готов копнуть достаточно глубоко, чтобы её найти. Именно правда привела их к нынешнему положению — гармонии, высеченной из ужаса, которую Ганнибал, по его словам, находит такой забавной, — даже если сам Ганнибал не может приписать себе эту заслугу. Конечно, ему нравится думать, что он архитектор всего произошедшего, но на самом деле именно Уилл позволил им дойти до этого.       «Посмотри на себя», думает Уилл, медленно проводя ладонью по позвоночнику Ганнибала. «Ты, ты, ты. Кто ты на самом деле?»       Этот вопрос он задавал множество раз «Дорогой ты» в дневнике, но даже сейчас ему не удаётся найти простой ответ, потому что Ганнибал был столь многогранен. Столько всего непревзойдённого и безупречного, соперничающего с тревожным и дегенеративным: и самая большая проблема Уилла, и самое лучшее решение. Ганнибал — словно зеркало в человеческом облике. Он — злобная энергия с задумчивыми улыбками, нежные прикосновения, ранящие без предупреждения, нарушенные обещания и искренние стремления, возлюбленный, противник, падший идол и неверный друг, смертоносный по замыслу, вдохновляющий в исполнении и разрушительный по замыслу. Он — сказочная грация в сочетании с острым интеллектом и надменным прагматизмом, садист, но виртуоз, возводящий смерть в рану искусства. И он совершенно лишён нормального чувства морали… и всё же он полон мощного, необузданного магнетизма, который горит так ярко, что иногда больно смотреть на него.       И всё же, каким-то совершенно загадочным образом, с Ганнибалом всё становится только лучше. Уилл лучше: живёт масштабнее, мыслит острее, бегает быстрее, любит яростнее и любим больше. Всё одновременно просто и запутанно. Потому что, может, он и не сделал Уилла лучше, но он вдохновил его стать лучшей версией себя. И хотя он не сделал Уилла самым лучшим, самым счастливым или самым безопасным, он всё равно дал ему почувствовать себя самым… Он понял Уилла так, как никто другой, и Уилл никогда не знал себя так хорошо, как когда они вместе.       Ганнибал теперь слегка шевелится под его руками, и Уилл издаёт успокаивающий звук, когда он наклоняется, чтобы провести кончиком пальца по единственной острой скуле. «Ты сделал все это, думает он. Но теперь я наконец понимаю это, потому что как только тайна и зрелище сняты, за всем этим остаёшься только ты. Только ты — и теперь я». На самом деле, все ощущается так по-другому, а это значит, что и его прозрения тоже иные: гораздо спокойнее, чем пропитанные кровью откровения на краю обрыва с его безумным экстазом и потерей контроля. Прямо здесь, прямо как сейчас: только они двое в вечернем солнце, разделённые сознания и разногласные души, но так всецело и идеально вместе. Как две половинки мистического символа инь-ян, которые сохраняют свою уникальность, но все еще так сильно и естественно переплетены, что нет реального способа для одного существовать, кроме как как часть другого.       «Ты не можешь мной управлять, ибо я самостоятельный человек», — думает Уилл, продолжая ритмично поглаживать Ганнибала по плечам. «Но я всё равно отдам тебе всё, что у меня есть. Ты не можешь мной управлять, потому что я независим и свободен, но всё равно нет практически ничего, чего бы я не сделал для тебя. Я даю тебе самое ценное, что могу предложить: себя. И ты платишь мне той же монетой. Моё «я» и твоё «я»… одно в обмен на другое». Ведь они оба всего лишь материальные существа — легко порваться и растерзать, и трудно склеить заново — но так же, как они были готовы умереть друг за друга, Уилл понимает, что они наконец-то готовы и жить друг ради друга.       И вот тогда он понимает, что знает ответ на свой предыдущий вопрос: ты — всё.              — Как ты притих, — говорит Ганнибал, наклоняясь и накрывая руку Уилла своей. — Что случилось?              Но Уилл отвечает не сразу, а просто наклоняется, чтобы прижаться лицом к лицу Ганнибала, обхватив его грудь обеими руками и прижимая к себе.              — Ничего, — тихо говорит он. — Уже нет. Всё хорошо.              \\\              Следующие несколько дней больше похожи на игру в выжидание, чем на что-либо ещё. Уилл проводит их, исследуя территорию отеля (огромную), наслаждаясь его удобствами (многочисленными) и терпя постоянные проверки температуры и давления (на которые его способность жаловаться сравнима разве что с умением Ганнибала игнорировать их). А когда он не делает ничего из этого, он просто ложится, потому что к этому моменту его усталость кажется почти безграничной, и становится проще просто принять её, чем притворяться, что её нет.       Ганнибал тактично занимает край кровати, ближайший к двери, чтобы его тело служило барьером и помогало Уиллу чувствовать себя более защищённым, затем ложится рядом с ним без всяких просьб и, похоже, готов провести рядом хоть весь день, если потребуется. Уилл, нашедший в библиотеке отеля древний учебник по единению, предназначенный для омег, склонен сидеть в кровати, подтянув колени к подбородку, и бегло его пролистывает, время от времени останавливаясь, чтобы либо похихикать от смеха, либо прочитать Ганнибалу вслух самые пикантные отрывки.              — Альфы — квинтэссенция мужественности, — говорит Уилл теперь уже намеренно мелодраматичным голосом. — Крепкие, стойкие и отважные. Твой альфа — не только твой защитник, но и твой поклонник и ухажёр. В своём преследовании тебя против конкурентов они будут бороться за твою течку как за свою награду. — Он презрительно фыркает и бросает книгу на обложку. — Ради Бога.              — Это, конечно, очень глупо, — самодовольно отвечает Ганнибал.              — Что вообще означает слово «поклонник»?              — Готовность ухаживать.              — Ой да неужели? И для протокола: если ты когда-нибудь публично назовёшь себя моим поклонником, я тебя убью.              — Если я когда-нибудь это сделаю, — отвечает Ганнибал, — то в этом не будет необходимости, потому что я сначала убью себя.              Уилл снова смеётся, отбрасывает книгу и устраивается на кровати, уютно прижимаясь к Ганнибалу, пока тот не прижимается к нему всем телом. Но, отбросив стереотипы, его последняя сознательная мысль перед сном — это то, как Ганнибал готов принять традиционную роль альфы, причём гораздо более экстремально, чем мог бы ожидать Уилл.       На самом деле, по мере приближения течки внимание Ганнибала начинает граничить с настоящей расточительностью: он готовит Уиллу еду, делает ему массаж с ароматическими маслами и даже приобретает набор невероятно дорогих подарков, включая новый набор омега-пробок разных размеров и омега-ошейник из мягкой чёрной кожи. Уилл проявляет сдержанный интерес к пробкам, но полностью восстаёт против ошейника и в какой-то момент готов закатить настоящую истерику, пока Ганнибал не объясняет, что цель не лишить его контроля, а дать ему возможность добровольно от него отказаться.              — Воспринимай это как возможность на время отвлечься, — успокаивающе говорит Ганнибал. — Немного похоже на то, что мы делали раньше. — Уилл мрачно пожимает плечами, а Ганнибал добавляет: — Если память тебе не изменяет, тебе это, похоже, пошло на пользу.              Уилл повторяет пожимание плечами, а затем, дождавшись, пока Ганнибал отвернётся, прячет ошейник в глубине шкафа, где его будет трудно найти. Затем он садится на край кровати и нервно грызёт ноготь большого пальца, пытаясь не обращать внимания на то, как начало предтечи делает вероятность необходимости ментального тайм-аута неприятной. Самый очевидный признак этого — растущая потребность быть с Ганнибалом как можно чаще, хотя есть ещё и румянец и повышенная температура, не говоря уже о первых проблесках явного желания свить гнездо (морщина).       К счастью, отель в этом отношении оказался своего рода находкой, потому что даже Уилл считает пустой тратой времени смущаться того, что он цепляется за руку Ганнибала или прижимается к нему на публике, когда все остальные омеги делают то же самое. На самом деле, за исключением нескольких отеческих улыбок от ближайших альф, он, похоже, волен делать все, что ему вздумается, не привлекая лишнего внимания. Однажды, когда Ганнибал нежился на одном из шезлонгов, Уилл даже зашёл так далеко, что лёг рядом с ним и позволил укачивать себя в его объятиях. Ганнибал без слов прижался губами ко лбу Уилла, и после первоначального укола неловкости Уилл наконец успокоился, а затем довольно отчаянно вцепился в Ганнибала, как будто тот был единственным, что удерживало его на твёрдой земле. В конце концов он даже уснул так; проснувшись через несколько часов, он обнаружил, что Ганнибал все это время оставался неподвижным, чтобы не беспокоить его, и нежно гладил его волосы.       С другой стороны, гнездо никогда не перестанет быть унизительным. Не помогает и то, что воспоминания о Кресле всё ещё свежи в его памяти (и которое всегда будет Креслом, потому что степень унижения, которое оно вызвало, настолько экстремальна, что требует заглавных букв). К счастью, в их номере есть специальное гнездо, специально предназначенное для этой цели (Комната?) — маленькая, уютная и тускло освещённая, куда Ганнибалу, как и прежде, запрещено входить без разрешения. После нескольких дней нарастающего дискомфорта Уилл смиряется с неизбежным и просит ключ от неё, затем заходит внутрь, чтобы сложить небольшую стопку одеял и дуется под ними около часа, прежде чем наконец выйти обратно. Ганнибал, как и Кресло, похоже, находит привязанность Уилла к Комнате совершенно очаровательной и даже не пытается быть скрытным, пытаясь пробраться внутрь при каждой возможности.              — Прекрати! — кричит Уилл из-под одеяла каждый раз, когда такое случается. — Уходи! Я хочу побыть один.              Он не может заставить себя признаться, что строит гнездо, несмотря на всю очевидность, потому что где-то в глубине души чувствует, что если не произнести этого слова, то будет легче притвориться, что ничего не происходит. Ганнибал, в свою очередь, всегда сразу уходит, когда его просят, хотя, очевидно, намеренно оставляет дверь открытой, чтобы заглядывать внутрь, когда думает, что Уилл не видит.              — Бог знает, почему, — раздражённо говорит Уилл вечером, когда они вместе ужинают в ресторане отеля. — У тебя, должно быть, невероятно низкий порог скуки. Что такого интересного во мне, лежащем в постели?              Ганнибал лишь ухмыляется, не отвечая, а затем выбирает особенно сочный кусочек краба из лингвини и подносит его ко рту Уилла, молча прося покормить его с руки (и тот отворачивается с таким же молчаливым отказом, потому что и так уже плохо сидеть под кучей одеял, и нужно же где-то провести черту). Не то чтобы ответ был необходим, ведь Уилл и так знает причину: Ганнибал, как и большинство альф, совершенно одурманен мыслью о том, что у его омеги течка. Более того, несмотря на раздражение, Уилл не может отрицать, что образ Ганнибала — всегда такого уравновешенного и холодного — падающего жертвой тех же глупых импульсов, что и все остальные, довольно умиляет. Он уже улыбается про себя при этой мысли и собирается рассказать об этом Ганнибалу, как вдруг его накрывает сильнейшая волна головокружения, и он вынужден сделать быстрый глоток воды, а затем несколько глубоких вдохов.              — Что случилось? — резко спрашивает Ганнибал. Судя по выражению его лица, он готовится принять строгий врачебный режим: Уилл почти ожидает, что он вот-вот выхватит откуда-то стетоскоп. — Тебе плохо?              — Ничего страшного, — протестует. — Я в порядке. — Ганнибал скептически поднимает бровь. Боже мой, он же не собирается доставать стетоскоп, правда? Уилл настороженно смотрит на руки Ганнибала. — У меня просто немного кружится голова, вот и всё.              — Давление, — отвечает бодрым докторским тоном, начиная махать рукой, требуя счёт.              Официант появляется почти сразу, и Уилл, как обычно, испытывает укол зависти к неизменной способности Ганнибала делать это; сам Уилл мог бы махать руками, как чирлидер, весь вечер, и они всё равно не появились бы так быстро. Хотя теперь ему уже сложно так сильно переживать, потому что его начинает сильно тошнить, словно голова набита цементом и ватой. Боже, как же здесь жарко. Душно. Почему нельзя открыть окно или что-то в этом роде? Кто-нибудь должен открыть окно. Отодвинув стул от стола, он встаёт, затем несколько секунд покачивается, а затем, пошатываясь, отшатывается в сторону.       Официант, несомненно, развивший рефлексы ниндзя за годы ловли пьяных альфа-самцов, тут же хватает Уилла за руку, пытаясь его успокоить. Но хотя он делает это очень вежливо (лишь кратчайший контакт) и почти наверняка бета (потому что в таком месте просто невозможно обойтись без такой элементарной меры предосторожности), вид прикосновения к Уиллу производит на Ганнибала мгновенный и драматичный эффект. Протягивая руку, он хватает Уилла одним из своих пугающе быстрых движений, а затем собственнически притягивает его к груди, не сводя с официанта безумного взгляда, словно желая его убить.              — Прошу прощения, сэр, — спокойно говорит официант. — Мне очень жаль, если я вас обидел.              Уилл готов поспорить, что он не сожалеет — не в последнюю очередь потому, что ничего плохого не сделал — хотя это, безусловно, звучит достаточно искренне. Не то чтобы у него был выбор, кроме как казаться искренним, учитывая, что Ганнибал выглядит так, будто вот-вот оторвёт ему голову. Втайне Уилл надеется, что бедняга хотя бы получает огромную зарплату за то, что ему приходится ежедневно терпеть подобное дерьмо от альфы, потому что, честно говоря, он бы предпочёл мыть туалеты, чем терпеть это. Официант ставит поднос, затем осторожно отступает назад с вытянутыми ладонями, и Уилла тут же охватывает жуткое желание рассмеяться, потому что это явно результат какого-то обучающего курса о том, как не дать альфе выйти из себя, если по ошибке коснуться его омеги.       На самом деле, часть его хочет извиниться, но даже несмотря на то, что Ганнибал ненадолго был одержим Духом Альфа Брехни — который, как Стул и Комната, также заслуживает заглавных букв — кажется нелояльным признаться в этом незнакомцу. К сожалению, Уилл также не имеет ни малейшего понятия об умиротворении альфы (жаль, что он не может пойти на курс обучения официантов), поэтому в конце концов ему просто приходится импровизировать, опираясь своим весом на грудь Ганнибала, а затем наклоняясь, чтобы уткнуться в его челюсть в качестве молчаливого поощрения успокоиться. Это заставляет его чувствовать себя немного неловко, хотя, кажется, это работает, потому что Ганнибал наконец приходит в себя и перестаёт ощетиниваться достаточно долго, чтобы схватить Уилла за руку, а затем увлечь его к лифту, прикрывая его защитно все время, как будто он думает, что он телохранитель.       Вернувшись в номер, Уилл ожидает, что Ганнибал проявит хоть какие-то признаки смущения от того, что стал альфа-самцом, ведь он наверняка счёл бы вульгарным быть таким рабом биологии? Варварством. Даже грубостью. Но Ганнибал не выказывает ни малейшего смущения и вместо этого устраивает целое представление, запирая двери и окна, прежде чем повернуться, скрестив руки на груди и сделав серьёзное выражение лица.              — Хватит, — твёрдо говорит он. — С этого момента больше не выходить на улицу. Ни за что. Пока не спадёт течка, ты останешься здесь, со мной.              Уиллу хочется съязвить — и, наверное, он бы так и сделал, если бы не спор, который кажется слишком обременительным. Поэтому в конце концов он просто снимает очки, проводит рукой по лицу и мрачно пересказывает предыдущее предупреждение Оливера о собственническом инстинкте альфы. Не то чтобы собственничество действительно оправдывало это… почему никто никогда не говорил ему, что иметь альфу — это как иметь большого непослушного малыша, который готов закричать «Мой!» при первом же намёке на чьё-то приближение к их собственности? Но он слишком устал и ошеломлён, чтобы серьёзно жаловаться, поэтому просто стоит и скорбит: и это тут же активирует третий режим Ганнибала, который, похоже, представляет собой комбинацию первых двух с точки зрения врачебной заботы, смешанной с альфа-бредами, и включает в себя подхватывание Уилла на руки, словно он что-то чрезвычайно драгоценное и хрупкое, и перенос его в спальню.              — Куда ты хочешь пойти? — спрашивает Ганнибал, который, кажется, не замечает, как Уилл начал барахтаться, словно кот в переноске. — В свою комнату или сюда, ко мне?              Уилл, который ненавидит, когда его поднимают, наконец вырывается и сворачивается калачиком поперёк кровати, молча давая понять, что ему хорошо там, где он есть. Ганнибал одобрительно кивает, садится рядом и прижимает два пальца к его горлу, пытаясь пощупать пульс.              — Прекрати, — говорит Уилл, раздражённо отдёргивая голову. — Я же сказал, я в порядке.              — Нет, это не так, — отвечает Ганнибал, быстро надевая их обратно. — Твой пульс гораздо быстрее, чем должен быть. Ты ещё и сгораешь. Твоя температура, должно быть, около 100 градусов — может, чуть выше. — Уилл недовольно вздыхает, услышав эту неприятную новость, поэтому Ганнибал тоже вздыхает, чтобы составить ему компанию, а затем идёт на кухню, чтобы найти несколько кубиков льда, которые он начинает тереть по лбу Уилла и вдоль ямки на его горле. — Ты же понимаешь, что это скоро начнётся, не так ли? — добавляет он, когда Уилл затихает и снова чувствует себя комфортно. — Ещё день-два, максимум.              Уилл повторяет раздражённый фыркающий звук, который он издавал раньше (и который он, по-видимому, репетировал, потому что он начинает звучать по-оперному выразительно).              — Да, — бормочет он. — Конечно, хочу. Как же иначе?              — Хорошо, — решительно отвечает Ганнибал. Взяв подвернувшуюся салфетку, он начинает промокать кожу Уилла, любуясь, как мягкий вечерний свет ласкает изгиб его скулы. — Ты знаешь, что только один человек — твоя способность отрицать действительность просто поразительна.              Уилл пробормотал что-то невнятное, затем перевернулся на бок и прижался к ноге Ганнибала. К этому моменту его глаза кажутся совсем тёмными, практически полностью покрытыми зрачками.              — Я не отрицаю, — сонно. — Уже нет.              Ганнибал, заметивший упрямую маленькую морщинку, формирующуюся на лбу Уилла, сильно подозревает, что это не так, но он молчит и продолжает гладить Уилла по волосам, пока тот наконец не уснул. Но его истинное мнение заключается в том, что самые большие стрессы ещё впереди, и, конечно же, когда Уилл просыпается следующим утром, становится очевидно, что с ним произошла какая-то физическая перемена, с которой он изо всех сил пытается справиться. Он напоминает Ганнибалу человека, стоящего на краю пропасти, знающего, что падение неизбежно, но пытающегося отсрочить его как можно дольше, и когда он наконец появляется в гостиной, то обнимает себя за грудь, словно защищая себя щитом.       Лектер наблюдает за всем этим с заворожённым видом. У кого-нибудь другого он счёл бы подобные излишества эмоций утомительными, даже безвкусными, свидетельствующими о прискорбной потере контроля. Но в случае Уилла в этом есть свежесть и непосредственность, чем он мог бы наслаждаться, как лучшим вином: букет страха и смятения, щедро приправленный фирменным бунтарством Уилла, с длительным оттенком нарастающей течки, что подчёркивает базовый аромат, полностью принадлежащий парню. Сломленный Уилл всегда прекрасен. Это нечто великолепное и изящное: достойное того, чтобы быть увековеченным маслом, а затем выставленным в совершенстве во дворце памяти Ганнибала. Он выглядит таким маленьким, сломленным и прекрасным, и, глядя на него, старший испытывает желание прикоснуться к нему и утешить, что поражает с той же эмоциональной силой, что и удар в грудь.       Уилл, кто готов был сбежать, явно не чувствует того же, ибо, когда он видит, что Ганнибал смотрит на него, резко отступает, а затем свирепо смотрит в ответ, будто бросая ему вызов рискнуть. Неудивительно. Не прокушенные омеги чрезвычайно пугливы до течки, потому естественно, что укоренившееся недоверие Уилла к альфам делает его особенно осторожным. Ему не нужно беспокоиться: Ганнибал убьёт любого, кто когда-либо осмелится хотя бы взглянуть на него. И пока длится его течка, он будет защищён, со всем необходимым пространством, чтобы угнездиться, пока Ганнибал кладёт лакомые кусочки еды между его губ, чтобы он оставался здоровым и сильным… тем лучше для рождения будущего потомства.       Старший скользит вперёд, используя свою большую силу и рост, чтобы зажать Уилла в тиски, после обхватывает его лицо обеими руками и пытается поцеловать в лоб. Выражение лица Уилла меняется от раздражения до страха от приближения альфы, но только когда он чувствует прикосновение, его кипящее напряжение наконец выливается в открытую агрессию, и он рычит Ганнибалу в лицо, прежде чем грубо оттолкнуть его.       Большинство альф от такого поведения сошли бы с ума. Но Ганнибал понимает, как Уилл использует гнев, чтобы скрыть свой страх, поэтому предпочитает не обижаться и вместо этого с присущим ему терпением выжидает, придумывая план, как помочь своему омеге успокоиться. В этом отношении Грэм выглядит слегка измученным, словно его худое тело пытается справиться с наплывом гормонов течки, и через несколько часов Ганнибал снова подкрадывается к нему сзади и обнимает за грудь.       Он делает это очень осторожно, словно приближаясь к дикому зверю, нежно тыкается носом в кудри, словно пытаясь успокоить, но на самом деле это тайный способ пометить его запахом. В комнате прохладно, но кожа Уилла излучает тепло сквозь ткань рубашки, и от прикосновения Ганнибала он застывает, явно готовый начать сопротивляться. Старший, ничуть не смутившись, шепчет его имя, а затем целует место прокуса, стараясь не только возбудить, но и успокоить. Нежно, но уверенно он откидывает голову Уилла назад, пока тот не упирается в изгиб плеча Ганнибала, и у него не остаётся другого выбора, кроме как вдохнуть сильный запах альфа-феромонов.       Пульс Уилла трепещет под пальцами, бешено, словно птица, бьющаяся о прутья клетки. Ганнибал медленно проводит губами по его лбу, глубоко вдыхая, подносит руку Уилла к своему рту и облизывает ладонь, чередуя нежное показывание зубов с ласковым скольжением языка по нежным кончикам пальцев. Уилл слегка дрожит, и когда Ганнибал крепче обхватывает его, он наконец запрокидывает голову назад, демонстративно прижимая горло в изысканной демонстрации покорности.       Ганнибал бормочет его имя в ответ, затем снова начинает гладить его лицо — касается нижней губы, ласкает подбородок, — затем тёплая рука скользит вниз по шее, вдоль рёбер, и, наконец, скользит под рубашку, чтобы погладить его бёдра лёгкими кругами. Дыхание Уилла тут же прерывается, и Ганнибал языком приоткрывает ему рот, нежно вдыхая воздух и проводя пальцем по щеке, пока Уилл не вздрагивает и не издаёт тихий стон.              — Хороший мальчик, — тихо говорит Ганнибал.              К этому моменту Уилл уже податлив в его объятиях, всё его тело становится мягким и восприимчивым в ответ на прикосновения Ганнибала. Глаза его закрыты, но доктор продолжает держать его, бормоча слова ему в волосы на иностранном языке и постоянно тянется другой рукой к карману. Он делает это очень медленно и осторожно — словно у человека, у которого в запасе всё время мира, — и только когда Уилл полностью затихает и умиротворяется, он наконец достаёт ошейник и застёгивает его вокруг его горла. Глаза Уилла тут же резко распахиваются, дыхание вырывается из него с удивлённым тихим — ох.              — Просто попробуй, — говорит Ганнибал, обнимая лицо Уилла, чтобы тот не отстранился. — Хоть на время. А если не поможет, остановимся.              Уилл втягивает воздух, затем недовольно переминается с ноги на ногу. Мягкость кожи под пальцами Ганнибала оттеняется напряжением его челюсти. Напряжение, по сути, исходит от него, и это заставляет доктора в Ганнибале настолько беспокоиться, что ему хочется подождать ещё немного и дать Уиллу шанс уйти, если он захочет. Но, похоже, тот не хочет, поэтому, ещё несколько раз поцеловав место прокуса, Ганнибал наконец подхватывает его на руки и несёт в гостиную. Даже сейчас он всё ещё готовится к борьбе, но на этот раз Уилл, кажется, слишком ошеломлён, чтобы спорить, и просто обнимает старшего за шею и уткнётся лицом ему в плечо.       Он стал довольно бледным и измождённым — хрупким в несвойственной ему манере — и когда его просят раздеться, он выглядит совершенно шокированным, но тут же сменяется растерянным взглядом, как будто он не может до конца понять свою собственную реакцию. Ганнибал, с другой стороны, знает, что омеги часто становятся застенчивыми и избегающими непосредственно перед началом течки, чтобы просигнализировать о своей сексуальной недоступности никому, кроме своего альфы, с кем был прокус. Отсутствие следа означает, что тело Уилла ещё не поняло, что это Ганнибал… хотя, по крайней мере, оно очень скоро это поймёт. Конечно, вид Уилла, выглядящего болезненно робким и застенчивым, ибо он не хочет раздеваться перед альфой, не должен быть таким захватывающим. Это даже не должно быть особенно интересным. Но каким-то образом это все ещё так, и лицо Ганнибала принимает необычайно нежное выражение, прежде чем он делает шаг вперёд, чтобы снять всё самому: медленно и с огромным удовольствием, затем проводит языком по каждому новому участку кожи, чтобы почувствовать вкус соли, пота и пьянящий привкус течки, который только что появился на дерме.       Настроение Уилла может быть переменчивым, но его возбуждение очевидно, и к тому времени, как последний предмет одежды падает на пол, его член становится твёрдым и напрягается, а кончик влажно блестит. «Он идеален», — думает Ганнибал с чем-то близким к благоговению: чёрная кожа неприлично красива на фоне фарфорово-бледной шеи с кучей маленьких синяков, тёмных, как фиалки, усеянных на бёдрах, словно знаки собственности, показывающие, где побывали кончики пальцев Ганнибала. Невозможно не восхищаться ими, хотя, надо признать, они не могут сравниться с зубами, вонзающимися в нежную кожу, когда Уилл наконец обнажает свою шею, чтобы оставить на ней гораздо более вечную отметину.       «Скоро», обещает себе Ганнибал, когда он ловит взгляд Уилла — вызывающе прекрасный и, на несколько мимолётных секунд, больше похожий на себя обычного — пока момент не проходит и его выражение лица снова не затуманивается явным туманом течки и гормонов. У него есть вся божественная грация и стоическая печаль молодого мученика, решает Ганнибал: Святой Себастьян, с любовью написанный Дольчи. Забыв о своём предыдущем обещании быть нежным, он грубо тянет Уилла вперёд для жадного поцелуя, неистовый и настойчивый, как будто он хочет украсть дыхание у того тела. Уилл издаёт несколько тихих, сдавленных звуков, и Ганнибал проглатывает их целиком, прежде чем ему наконец удаётся взять себя в руки и вместо этого схватить талию Уилла, чтобы перекинуть его через спинку стула.       Уилл переводит дыхание, когда приземляется, и на несколько секунд Ганнибал снова замолкает, любуясь, насколько же восхитительна его омега. Обманчиво нежный, словно шёлк на стали, но при этом столь мягкий и манящий, с плавными изгибами, сочными изгибами и хрупкими костями под бледной кожей — всё это под ароматом, таким ярким и живым, что он вполне мог бы быть кровавым следом. Ганнибал на мгновение закрывает глаза и просто вдыхает Уилла. Это на самом деле довольно завораживает: невероятная сила его собственного желания. Уилл, выбитый из колеи тишиной, беспокойно ёрзает, и старший открывает глаза, затем успокаивающе проводит рукой по его позвоночнику.              — Будь спокоен, — мягко говорит он. — Тебе не нужно ничего делать, mylimasis. Просто сосредоточься на ощущениях.              Уилл довольно настороженно кивает, и Ганнибал бормочет ещё несколько слов похвалы и ободрения, тайно планируя следующий шаг. На самом деле, было бы очень приятно раздвинуть ноги Уилла, привязав их к стулу, но он знает, что это выбьет его из колеи, поэтому ему приходится довольствоваться тем, что он просто свяжет запястья. Уилл дрожит от предвкушения, а затем тихо стонет, когда Ганнибал плюёт на его большой палец и ласкает им грудь, дразня его, прежде чем спуститься вниз и погладить его по бёдрам и тазовым костям. Хотя он явно всё ещё на грани, он не пытается сопротивляться, и Ганнибал одобрительно мычит, опускается на колени и широко раскрывает его обеими руками, стараясь не издать первобытное рычание при виде маленького кольца мышц. Для альфы это зрелище поистине ни с чем не сравнимое: самое интимное место, такое маленькое и совершенное, и (по крайней мере, в течение следующих нескольких часов) нежный бледно-розовый цвет свободной омеги.       Ганнибал вздыхает от удовольствия, затем поддаётся искушению и рычит, прижимаясь к коже Уилла. Большой палец всё ещё скользкий от слюны, поэтому он несколько секунд массирует край, наслаждаясь, как мышца сжимается под его прикосновением, прежде чем опустить голову и жадно облизать его языком. Уилл вознаграждает его восторженным стоном, и Ганнибал снова рычит, быстро усиливая давление, чередуя медленные лизания с лёгкими поцелуями, а затем сужая его до достаточно твёрдой точки, чтобы проникнуть языком в напряжённое дрожащее тело мальчика. К этому моменту Уилл настолько обострился, что проникновение чего-то столь густого и влажного в него — почти невыносимо, и Ганнибал чувствует, как тот дрожит от напряжения: сжимаясь и напрягаясь всё сильнее, пока его тело приближается к оргазму, одновременно отчаянно покачивая бёдрами, пытаясь заполучить рот Ганнибала туда, куда ему нужно. Он снова рычит, затем на мгновение отстраняется, чтобы поцеловать Уилла в бедро. Его член теперь стал таким горячим и тяжёлым, что покачивается между его ног, пока он пропитывает стул предэякулятом.              — Прекрасно, — тихо говорит Ганнибал, наклоняясь чуть ниже, чтобы лучше рассмотреть. — Тебе правда нравится, правда?              — Ох, — выдохнул Уилл, его голос был хриплым и высоким из-за пересохшего горла. — Боже… о Боже…              Большой палец Ганнибала скользит по краю, и когда он начинает проталкиваться внутрь, он издаёт беспомощный вопль и зарывается лицом в руку. Ганнибал тут же вытягивает руку и собственнически хватает Уилла за шею, чтобы оттянуть его голову назад.              — Нет, — говорит он. — Не скрывай. Я хочу тебя услышать. — Уилл снова послушно стонет, а затем царапает обивку кресла; теперь он выглядит почти разбитым от скопившейся энергии и растрёпанной страсти. — Молодец, — с восторгом добавляет Ганнибал. — Вот именно, идеально. Дело не в том, чтобы ты всё контролировал. Дело в том, чтобы ты перестал.              На несколько мгновений он замирает, наслаждаясь мягким теплом под ладонями и прекрасным звуком, с которым Уилл пытается восстановить дыхание, а затем кончиком пальца ласкает его, подталкивая её раскрыться ещё немного. Но, несмотря на постоянное давление, он так и не толкается внутрь, и Уилл над ним издаёт пронзительный крик разочарования, дрожь пробегает по всему его телу, когда из его заброшенного члена вытекает ещё одна струйка предэякулята.              — Хочешь ещё? — мягко спрашивает Ганнибал. Вопрос излишен — он знает, что Уиллу нужно ещё, — но всё равно хочет услышать его просьбу. — Тебе отчаянно нужно что-то, что наполнит тебя, не так ли? Что растянет тебя… — Уилл громко стонет в знак согласия и тут же получает вознаграждение: два пальца скользят глубоко внутрь него, ласкают и исследуют. — Вот так, — говорит Ганнибал с явной нежностью. — Ты мой. А теперь подвигай бёдрами, чтобы по-настоящему почувствовать.              Поощрения более чем достаточно для Уилла, который надавливает вниз почти неистово, задница сжимается вокруг пальцев Ганнибала с настойчивой силой, и он издаёт тихие прерывистые стоны.              — Хочешь, я принесу тебе пробку, дорогой? — мурлычет, начиная ощупывать тугую, скользкую кожу там, где его пальцы растягивают Уилла. — Если да, я тебя развяжу, и ты сможешь сам её ввести. Но предупреждаю: я заставлю тебя делать это медленно. Очень медленно. Всего по дюйму за раз.              Уилл снова стонет, вольно раздвигая ноги шире, но, несмотря на всю соблазнительность этого зрелища, Ганнибал тут же испытывает острый укол зависти. Конечно, это иррациональная реакция, конечно же, да. Но, хотя он и предложил это, энтузиазм Уилла заставляет его осознать, как ему не нравится мысль о том, что его мальчик хочет получать удовольствие от чего-либо, кроме него. Ганнибал аккуратно кусает Уилла за плечо в наказание за проявленный сексуальный интерес к тому, кто не является его альфой, затем снова опускается на колени, грубо раздвигает его, прежде чем жадно облизать его растянутую дырочку.       Уилл издаёт воющий звук, высокий и неконтролируемый, а затем отчаянно толкается назад, настойчиво, хотя и отчаянно, и жадно. Но Ганнибал игнорирует его и просто облизывает его медленными кругами, исследуя и исследуя, пока мышцы не начинают трепетать под его ртом. Уилл ощущается восхитительно: такой тугой, но такой скользкий, гладкий и отзывчивый, с его стройными дрожащими ногами, мокрыми от смеси смазки и слюны. Этого достаточно, чтобы серьёзно проверить самообладание Ганнибала, и ему самому приходится сделать несколько вдохов, борясь с желанием бросить весь эксперимент и просто трахнуть Уилла до бесчувствия на стуле.       На самом деле, к этому моменту он бы уже тянулся к члену Уилла, покачивающемуся между его ног, становясь всё твёрже и тяжелее с каждым движением языка Ганнибала, и ласкал бы его до отчаяния, пока тот не кончит сам. Но в этот раз он этого не сделает. На этот раз, когда Уилл кончит, ему придётся делать это вокруг члена своего альфы. Ганнибал теперь рычит на кожу Уилла, а затем хватает его за бёдра, так сильно, что остаются синяки. В том, как Уилл сжимает его язык, словно тот завязывается узлом, уже чувствуется восхитительное предвкушение, и если бы Ганнибал не обладал такой огромной силой воли, он, вероятно, кончил бы сам от одной только мысли об этом. Над ним Уилл издаёт недовольный вопль, и Ганнибал наконец поддаётся искушению и садится прямо, на мгновение зарываясь лицом в волосы Уилла, чтобы насладиться его запахом и ощущением.              — Что это, mano meilė? — тихо говорит он. — О чём ты просишь?              Уилл повторяет звук — не совсем речь и не совсем стон, а скорее опьяняющую смесь того и другого — и Ганнибал вздыхает от удовольствия, насколько сладко это звучит, а затем быстро расстёгивает ремень, чтобы вытащить член и потереть толстую, сочащуюся головку о вход Уилла. Пока он наблюдает, маленькая мышца, кажется, сжимается, готовясь, такая скользкая и бархатисто-гладкая. Такой восприимчивый… драгоценный омега Ганнибала и идеальный друг. Он уже настолько свободен и скользок, что его тело будет невероятно легко двигаться, позволяя Ганнибалу скользнуть глубоко внутрь без малейшего сопротивления.       Чувство предвкушения восхитительно, и теперь он ждёт ещё несколько секунд, прежде чем толкнуться вперёд с неторопливостью, которая намеренно должна быть мучительной: всего по сантиметру за раз — даже меньше. Ровно настолько, чтобы почувствовать, как тугой ободок члена сдаётся, когда кончик его члена проникает в дрожащее тело Уилла. Затем он снова замирает, прислушиваясь к прерывистому дыханию Уилла, сжимая его шею, чтобы не дать ему толкнуться назад и получить желаемое.              — Ганнибал, — бормочет Уилл хриплым от частого дыхания голосом. — Пожалуйста.              Его отчаяние очевидно, и на этот раз этого достаточно, чтобы задеть что-то в Ганнибале и заставить его осознать, что видеть Уилла, неистового и молящего, хоть и восхитительно, но не так прекрасно, как Уилла, чувственного и блаженного. Наклонившись, он нежно целует Уилла в шею в знак извинения, затем откидывается ещё дальше, наблюдая, как мышцы дрожат вокруг его тугой влажной дырочки, прежде чем расслабиться достаточно, чтобы позволить члену глубоко проникнуть внутрь. Уилл принимает его так плавно и легко, и, когда член полностью входит в него, он реагирует даже лучше, чем ожидал: вздрагивает, напрягается, а затем издаёт долгий тихий стон, мгновенно начав кончать.              — Да, — говорит Ганнибал. Его голос хриплый от желания, почти рычащий, и он прижимает Уилла к своей груди, уткнувшись носом в его горло, чтобы впитать его насыщенный жаркий аромат, покрывая его лицо и волосы восторженными поцелуями. — Посмотри на себя. Ты идеален: так хорошо это воспринимаешь. Ты же ничего не можешь с собой поделать, правда? Ты не можешь перестать реагировать на своего альфу.              Уилл издаёт довольный звук, но на самом деле не отвечает. Его предыдущее напряжение к этому времени полностью исчезло, и он остался мягким и бесхребетным, поэтому Ганнибал развязывает ему запястья, затем защищает его, обнимая за спину, пока узел не ослабеет достаточно, чтобы они могли двигаться. Затем он поднимает Уилла и несёт его в душ, где снова доводит его до оргазма, трахая его у плитки, одной рукой обнимая Уилла за талию, чтобы помочь ему удержаться в вертикальном положении. После этого Уилл довольно дремлет на диване, положив голову на колени Ганнибала, издавая изредка мурлыкающий звук, когда Ганнибал гладит его волосы и лицо. Поразительно, насколько он спокойнее, чем прежде; скорее он сам удивился, осознав, что достаточно доверяет Ганнибалу, чтобы не эксплуатировать его, — и также достаточно доверяет себе, чтобы не быть эксплуатируемым.              — Этот ошейник, — наконец говорит Уилл. Его голос звучит очень тихо и хрипло от усталости, немного похоже на рычание плюшевого мишки. — Мы можем повторить это как-нибудь, если хочешь.              Он явно намеренно ненавязчив, но Ганнибал всё равно улыбается, потому что одна из многих вещей, которые ему нравятся в Уилле, — это то, как часто его выдаёт его голос. Сами слова не имеют значения, как и эмоции — непокорность, гнев, привязанность — всё равно: достаточно, чтобы Ганнибал мог заглянуть за стену, которую возвёл вокруг себя Уилл, и увидеть за ней истину. Он проводит пальцем по переносице Уилла, восхищаясь тем, каким бледным, совершенным и свирепо очаровательным тот выглядит в свете бледного вечернего солнца. Так прекрасно и чувственно. Можно даже сказать, плотским.       «Моя изысканная маленькая шлюха», — восторженно думает Ганнибал, хотя он никогда бы не назвал Уилла так вслух. Впрочем, это нисколько не оскорбление, скорее наоборот. На самом деле, в понимании Лектера, это действительно высокая похвала, в том смысле, что Уилл достаточно дерзок и смел, чтобы поставить стремление к удовольствию и естественным человеческим потребностям выше бессмысленно ограничивающих, щепетильных правил общества о том, что подобает омегам.       Ганнибал тихонько вздыхает, увидев утомительные ограничения языка, который, по его мнению, представляет собой всего лишь философию разума, где простые концепции систематически сочетаются, создавая всевозможные нелепые образы. Затем он несколько раз прокручивает эту цепочку мыслей в голове, прежде чем полностью теряет к ней интерес (основываясь, как это ни странно, на том, насколько раздражающе тупы и лишены воображения большинство людей), и вместо этого снова пробегает взглядом по Уиллу. В глубине души он надеется, что Уилл сам сможет принести ошейник, когда почувствует необходимость, хотя и понимает, что реалистично это вряд ли произойдёт сразу. Тем не менее, возможности для физического исследования обширны и интригуют, потому что Уилл явно находит утешение в том, чтобы сбросить с себя ограничения и самоконтроль и погрузиться в ощущения.       Это потребует тщательного руководства и управления (по крайней мере, поначалу, хотя он уверен, что Уилл вскоре научится справляться со своими потребностями) и может быть полезно включить в себя некоторую степень децентрализации, чтобы Уилл вышел за рамки своих границ и в результате стал ещё более смелым и раскованным. Процесс физического отказа, дополняющий расширяющиеся ментальные горизонты: разобрать до самого необходимого; деконструировать; пересмотреть; реконструировать… Ганнибал закрывает глаза и позволяет себе несколько коротких, но привлекательных фантазий о том, какие интересные вещи можно было бы попробовать в рамках этого предприятия, и всё это с Уиллом, раскрасневшимся, отчаявшимся и умоляющим о разврате. Затем он снова открывает глаза и несколько секунд очень пристально смотрит в глаза Уилла.              — Только если я сам захочу? — вот и все, что он говорит.              Уилл фыркает, и Ганнибал снова улыбается, а затем проводит пальцем по его подбородку, чтобы приподнять его лицо. Уилл тут же выгибается на груди Ганнибала, словно ищет близости и утешения, и Ганнибал наблюдает, почти заворожённый, как его наполняет волна нежности, которая даже сейчас кажется ему немного незнакомой.              — Нет ничего плохого в том, чтобы просить о помощи, если она тебе нужна, — добавляет он уже мягче. — Особенно перед началом течки. Ты так долго злоупотреблял антигистаминными препаратами, что могут пройти годы, прежде чем естественный цикл восстановится. Вполне логично, что из-за этого ты чувствуешь себя уязвимым.              Уилл фыркает ещё громче, и на мгновение его голос становится больше похож на его обычный голос.              — Мне не нравится быть уязвимым.              — Знаю, что это так, — усмехается. — Но только потому, что ты никогда не позволял себе попробовать. Полагаю, тебе пока придётся практиковаться на мне.              Уилл хрипло смеётся, а затем тянется к волосам Ганнибала. Улыбка у него немного кривая: в ней прослеживается горькая тень и слишком много зубов.              — Да правда? Ты думаешь, что с тобой безопасно практиковаться в уязвимости?              — Возможно, раньше так и было, — признаёт Ганнибал. — Но сейчас всё по-другому.              Уилл открывает рот, явно готовый пыхтеть в третий раз, и улыбка Ганнибала становится ещё шире, прежде чем он мягко прижимает палец к губам Уилла, чтобы заставить его замолчать.       — Как я часто говорил, что твоя уязвимость делает тебя сильными? Сила без уязвимости подавляет развитие. Она разрушает прогресс. Если мы остаёмся в рамках наших предполагаемых сильных сторон, как мы можем выйти за их пределы и открыть новые возможности? Прими свою уязвимость, и ты сможешь учиться на ней. После этого сможешь превзойти её. И после всего ты сможешь научиться познавать себя глубоко и искренне — и затем ценить себя за то, что ты есть, именно таким, какой ты есть.              Уилл вздыхает и закидывает руки за голову, чтобы Ганнибал мог переплести их пальцы.              — Да… я знаю, — наконец говорит он. — Но это заставляет меня чувствовать себя таким беззащитным.              — Конечно, это так. Это также требует смелости быть честным в своих эмоциях, а не скрывать или отрицать их. Но чем больше ты будешь это делать, тем лучше научишься быть собой.              Уилл замолкает на несколько мгновений, а затем поворачивает голову и смотрит прямо на Ганнибала.              — А что насчёт тебя? А как же твоя уязвимость?              Ганнибал выжидает несколько секунд, а затем слегка улыбается, откидывая прядь волос со лба Уилла.              — Я, конечно, тоже тренировался.              — Когда?              — С того дня, как я впервые увидел тебя, — говорит необычайно мягко. — И не всегда по собственному желанию.              Уилл, понимая, насколько это важное признание, молча кивает, а затем крепче сжимает руку Ганнибала. Это словно получить дар, который он не знает, как принять — разрешение увидеть Ганнибала таким, какой он есть на самом деле. И хотя сейчас он, кажется, готов принять его, только гораздо позже вечером он, кажется, полностью готов последовать совету. Только когда солнце садится, окрашивая небо в маслянисто-золотые и гранатово-розовые цвета, он выскальзывает из спальни на балкон; и там, после месяцев притворства, он наконец теряет бдительность, забираясь Ганнибалу на колени и неудержимо дрожа.              — Всё в порядке, Уилл, — мягко говорит Ганнибал. Говоря это, он нежно обнимает голову Уилла одной рукой, а другой гладит его по спине, словно пытаясь успокоить настороженное животное. — Я знаю, ты нервничаешь, но обещаю, что не причиню тебе вреда. Это естественный процесс — самый естественный в мире. Я уложу тебя и займусь с тобой любовью; а потом, когда ты покажешь, что хочешь, я наконец тебя прокушу. — Уилл тут же дрожит сильнее, а Ганнибал в ответ усиливает хватку, защищая его. — Тебе даже не придётся об этом думать, — целуя Уилла в затылок. — Твоё тело точно знает, что делать. А если будет слишком тяжело, я могу остановиться.              На самом деле, он серьёзно сомневается, что сможет остановиться, даже если захочет, но сейчас готов сказать что угодно, лишь бы помочь Уиллу успокоиться. Уилл, в свою очередь, отвечает не сразу, а медленно поворачивает голову, пока они не смотрят друг на друга. Солнце уже почти село, и его кожа в темноте бледнеет, как слоновая кость.       — Что, если я снова потеряю себя? — тихо говорит он. — Как в прошлый раз. Как будто я просто… как будто я просто ушёл. Как будто меня больше не было, и кто-то другой пришёл и забрал меня.              Ганнибал поднимает руку и проводит ею по лицу Уилла, скользя по его скулам и лбу с той же ловкостью, с какой слепой читает шрифт Брайля.              — Возможно, так и будет. Для тебя течка — это что-то новое; нужно время, чтобы привыкнуть. Но даже если ты потеряешься, тебе всё равно не о чем беспокоиться — я всегда буду знать, как тебя найти.              Скорбное выражение лица Уилла наконец сменяется улыбкой, и он поднимает руку, чтобы разглядеть в темноте лицо Ганнибала.              — Да, — вот и всё, что он говорит.              — Ты уже так близко, — добавляет тем же нежным голосом. — Осталось всего несколько часов. Хочешь вернуться или подождёшь здесь со мной?              — Я хочу подождать с тобой, — говорит Уилл, сжимая руку Ганнибала, словно спасательный круг. — Мне всё равно, где. На несколько секунд он замолкает, а затем тихонько смеётся. — Знаешь, это странно, но мне кажется, что мне нужно попрощаться. Как будто я не увижу тебя, пока не спадёт течка — пока не вернусь.              — Ты ещё не знаешь, что уйдёшь, — отвечает Ганнибал, нежно обхватив лицо Уилла ладонью. — Сомневаюсь, что это будет так же сильно, как в прошлый раз. Но даже если так, ты знаешь, я буду ждать тебя. И когда ты снова увидишь меня… мы будем связаны.              \\\              Как и ожидалось, течка у Уилла началась вовсю следующим утром. С самого начала становится ясно, что он не будет таким агрессивным, как в прошлую ночь, хотя и не совсем миролюбивым, и не прошло и часа, как он уже несколько раз набросился на Ганнибала, желая забраться на него сверху. Конечно, большинство альф никогда не потерпят такого буйного поведения от омеги, но Ганнибал, глядя на красивое, свирепое лицо своего мальчика, решает, что ему никогда и ни в чём не отказать. В конце концов, пыл Уилла — часть его уникальности, и как только он перестанет быть таким диким, он перестанет быть интересным.       Но, к счастью, этот день так и не наступит, поэтому Ганнибал вполне доволен тем, что его царапают, на него нападают и, не раз, кусают (учитывая, что Уилл, похоже, забыл, что он не альфа, и метить шею Ганнибала совершенно бессмысленно). Более того, хотя он никогда в этом не признается, Ганнибал не может не чувствовать облегчения от того, что сохранил привычный режим тренировок после отъезда из Америки, ведь Уилл такой страстный и требовательный, что иначе ему было бы трудно за ним угнаться.              — Какая же ты страшная опасность, любовь моя, — с усмешкой говорит Ганнибал, когда Уилл в шестой раз нападает на него. — Настоящее цунами. Тебя следовало прислать ко мне с предупреждением о безопасности и инструкциями.              Уилл, лежащий на груди Ганнибала и то покусывающий, то тыкающийся носом в горло, никак не подаёт виду, что слышал что-либо из этого. Пока неясно, насколько глубоко он погрузился в то же трансовое состояние, что и в прошлый раз, хотя сам Ганнибал подозревает, что он то входит в него, то выходит из него, с моментами относительной ясности, перемежающимися полным забытьём. Поднявшись, он обхватывает щеку Уилла рукой, чтобы лицо оставалось неподвижным, нежно осматривая его с разных сторон в поисках признаков теплового удара, пока Уилл не издаёт нетерпеливый звук и не вырывается. Он явно чувствует, что ему не хватает внимания, поэтому Ганнибал снова улыбается, затем притягивает его к себе для небрежного поцелуя прямо перед тем, как Уилл переворачивается, прижимает Ганнибала к полу и садится ему на бёдра. Он выглядит потрясающе дико, влажные волосы запутываются в его ресницах, и Ганнибал смотрит на него с молчаливым восхищением, совершенно не в силах скрыть, насколько он заворожён.       Мышцы Уилла двигаются под кожей, когда он вертится, гибкие и извилистые, как кошка, и такие молодые, сильные и полные жизни. Теперь он дрожит, его дыхание прерывистое и грубое, когда член Ганнибала проникает глубже в него с каждым разом. Как обычно, он задаёт нужный ему темп: начинает довольно медленно, а затем переходит в голодный ритм, бедра щелкают, а мышцы плотно сжимаются вокруг члена Ганнибала, когда он на нем скачет. Его собственный член покачивается у его живота, поэтому Ганнибал отпускает его талию, чтобы обхватить его, поглаживая головку большим пальцем, пока Уилл стонет, а затем наклоняется, чтобы царапнуть зубами горло Ганнибала. Он выглядит таким диким и развратным, но все ещё странно нежным, и это вызывает в Ганнибале знакомое противоречие, когда он не может решить, предпочитает ли он защищать и защищать Уилла или трахать его так яростно, что тот остаётся избитым и измученным. Подняв руку, он откидывает выбившийся локон со лба Уилла, восхищаясь хрупкой костной оболочкой, под которой скрывается черная как смоль красота его сердца.       Ещё одно разительное изменение по сравнению с прошлым разом заключается в том, что Уилл активно проявляет желание обустроить гнездо во время самой течки. Более того, его стремление защитить своё пространство превосходит всё, что он когда-либо демонстрировал раньше, и хотя Ганнибалу, возможно, и удавалось входить в его комнату в последние несколько дней, сейчас у него нет никаких шансов сделать это без физического нападения. Ганнибал знает, что это связано с тем, что омеги яростно защищают новорождённых и не любят, когда рядом с ними находятся альфы, поэтому они стараются создать чёткую границу с момента зачатия. Правда, большинство омег делают это вербально, тогда как Уилл, что неудивительно, довёл это до крайности в своей агрессивности. Тем не менее, есть что-то трогательное в том, как он полностью принимает свои инстинкты омеги, несмотря на свою подавляющую неприязнь к детям в целом. На самом деле, единственное, о чем по-настоящему сожалеет Ганнибал, так это о том, что его невозможно будет оплодотворить, пока он пользуется своим, по-видимому, бесконечным запасом контрацептивов, — хотя он также знает, что ничего не может с этим поделать, не прибегнув к такому обману, который полностью разрушит доверие Уилла к нему.       Ганнибал также знает, что сближение — это традиционное время, когда альфы доминируют над омегой и устанавливают над ней чувство власти. По крайней мере, так должно быть; и нет никаких сомнений, что его превосходящая физическая сила позволила бы ему легко подчинить Уилла, если бы он этого захотел. Но он обнаруживает, что не хочет этого делать, не в последнюю очередь потому, что Уилл был настолько травмирован многочисленными альфами, что чрезмерная сила почти наверняка разрушила бы их крепнущее чувство близости. Кроме того, убеждение всегда привлекательнее принуждения, когда дело касается Уилла, поэтому заставить его принять укус никогда не было бы так приятно, как позволить ему самому выбрать. К тому же, Ганнибал — охотник по натуре, и многолетний опыт показал ему, что терпение — лучший способ гарантированно получить добычу. Поэтому он ждёт и выжидает, пока не пройдёт ещё несколько дней, и Уилл наконец-то успокоится, станет немного спокойнее и станет похожим на омегу. Правда, это происходит медленно и поэтапно: сначала Уилл становится менее агрессивным, затем — активно ласковым, пока не наступает четвёртый день течки, и терпение Ганнибала наконец вознаграждается самым идеальным образом, какой только можно себе представить.              Это происходит, когда Уилл лежит в его объятиях, очень мягкий и неподвижный, а затем внезапно напрягается без всякой видимой причины, а затем отстраняется. Как обычно, Ганнибал не пытается его удерживать, но только подняв взгляд, он видит, как Уилл стоит на коленях поперёк кровати, широко расставив ноги и выгнув спину в поистине захватывающей дух демонстрации желания и уязвимости. Понятно, что он представляет себя своему альфе таким образом, чтобы демонстрировать тело в полной мере, но это также гораздо больше, чем просто это. Потому что это классическая поза для зачатия — сильнейшее из возможных приглашений к спариванию — и при виде её железная сила воли Ганнибала полностью сдаётся, когда его охватывает настоятельная, первобытная потребность просто обладать.       На самом деле, его волна тоски обжигает. Она как огонь. Как жажда крови… вулканический всплеск страсти, которая изначально сырая и горит достаточно ярко, чтобы поглотить всё на своём пути. Она непреодолима и смертоносна: насколько сильно он хочет сделать Уилла своим. И это означает, что обычная ценность Ганнибала для рациональности и разума полностью подорвана, поскольку в эти несколько мгновений все его чувства подавлены присутствием Уилла. Сам факт того, что Уилл существует и находится здесь; и в то же время он настолько безумно совершенен, что по праву он вообще не должен быть реальным и появляться лишь как плод воображения.       Вдыхая пьянящий аромат течки Уилла, Ганнибал с тихим рычанием подскакивает к нему, заставляя себя замолчать лишь тогда, когда видит, как тот вздрагивает. Затем он выжидает несколько секунд, пытаясь вернуть остатки самообладания, прежде чем наклониться и нежно потереться носом о место прокуса Уилла, пытаясь успокоить их обоих. Он чувствует кожу Уилла на своей груди: какая она тёплая и пылкая, словно жар охватил всё его тело. На самом деле, очень жаль, что он не может уложить его на спину, чтобы смотреть ему в глаза и наслаждаться всеми мельчайшими изменениями выражения, пока его омегу прокусают и связывают впервые. Но, конечно же, другого выхода нет, поэтому он протягивает руку, проводит двумя пальцами по губам Уилла, побуждая его открыть рот и пососать их, а затем целует место прокуса ещё сильнее, чем прежде.              — Готов? — тихо спрашивает он.              Уилл кивает и выгибает спину, его мышцы элегантно изгибаются в приглашении, которое, несмотря на нервы, остаётся совершенно очевидным. Ганнибал сдерживает очередное рычание при виде этого, а затем слизывает каплю пота с плеча Уилла, пытаясь, но безуспешно, успокоиться. Это сложный баланс между грубостью и нежностью, и он надавливает сильно, чтобы насладиться тем, что Уилл надёжно зажат под ним, прежде чем, повернувшись, обвести языком контуры его рта и вонзить его внутрь. Поцелуй яростно страстный, он отстраняется лишь для того, чтобы сделать вдох, прежде чем снова слиться; и Ганнибал чувствует тщательно контролируемую ярость с намёком на опасность, скрытую чуть глубже. На самом деле, альфа внутри него хочет прижать Уилла к земле жгучим прикосновением и собственническим захватом: трахнуть его, связать узами и дать ему почувствовать огромную силу и власть Ганнибала. Но даже если Уилл и осознает это, ему явно все равно, и когда руки Ганнибала обхватывают его лицо по обе стороны, он тянется, чтобы переплести их пальцы вместе, его дыхание обжигает кожу Ганнибала, пока он прижимается к телу своего альфы.       Ганнибал чувствует, как тот дрожит от предвкушения, беспокойный и голодный, как напряжение мышц в каждой гибкой конечности сигнализирует о его желании того, что вот-вот произойдёт. От него пахнет божественно, другого слова не подобрать — насыщенный, обжигающий аромат омеги в разгар течки и возбуждения — и Ганнибалу хочется поглотить его. Это ноющая, жаждущая потребность, которая пронзает его прямо под грудную клетку и ниже сердца: желание прижать Уилла к себе и никогда не отпускать. И это также напоминание о том, что, хотя Уилл — его омега, для совокупления и секса, он также его обязанность защищать и лелеять. Его одержимость и искупление. Его идеальная пара. Только его…       Не теряя ни секунды, Ганнибал наваливается головкой, упираясь в Уилла, задыхаясь, чувствуя, как мышцы дрожат под давлением. Учитывая, сколько Уиллу нужно принять, он гораздо туже, чем должен быть; явный признак его тревоги от того, что его оседлал альфа. Но Ганнибал больше не может ждать — не смог бы, даже если бы пришлось. Затем Уилл издаёт прекрасный хриплый вздох, и при этом звуке старший полностью теряет контроль. Из него вырывается звук, близкий к рычанию, и он толкается вперёд, голодный и собственнический, пока все сопротивление не сдаётся, и он не погружается глубоко в тело Уилла. Уилл восторженно кричит, и Ганнибал хватает его за бёдра, затем вытаскивает член почти полностью, прежде чем снова вонзить его на всю длину; прижимая Уилла к себе, чтобы тот мог принять на себя всю силу каждого толчка, и откидывая его голову назад за волосы, чтобы осыпать его горло поцелуями.       Уилл начал издавать самые сладкие звуки: тихие стоны, хриплые крики и глубокие вздохи желания. Ганнибал вонзается в него с мучительной силой, но он отступает назад, чтобы проникнуть глубже, где ему это нужнее всего, с таким удовольствием принимая каждый дюйм члена Ганнибала. К этому моменту его тело — словно буйство движений и звуков: потрясающая смесь покорности, приправленная хищной уверенностью, почти невообразимой для омеги. Он свиреп и лихорадочен — не стыдясь своей жажды альфа — и всё же излучает силу и необузданную чувственность, несмотря на то что Ганнибал совершенно придавил его и лишил сил.       Но хотя он и не пытается бороться, нет и ощущения, что он пассивно принимает то, что ему дали. Вместо этого он требует этого: резко двигает бёдрами в резких толчках, а затем поднимается вверх, пока Ганнибал опускается вниз, пока они не достигают идеального ритма. Его кожа блестит от перламутрового слоя пота, и когда Ганнибал обнимает его, мышцы груди кажутся гладкими и упругими, а сердцебиение настолько бешеное, что Ганнибал уверен, что чувствует, как оно бьётся о его собственное. Теперь он жадно скользит ладонью по животу Уилла, надавливая вниз, чтобы почувствовать вибрацию от того места, где его так жёстко трахают, затем проводит горячую полоску на его шее, сжимая кулак вокруг члена Уилла. Дыхание Уилла тут же сбивается в отчаянный пронзительный звук, горячий и пульсирующий, когда он дёргает бёдрами, чтобы протолкнуть Ганнибала глубже внутрь себя. Теперь он становится все туже. Так туго: сжимаясь, словно его тело готово впитать в себя каждую каплю спермы своего альфы как можно глубже. Этого достаточно, чтобы наконец подтолкнуть Ганнибала к кульминации, и, нырнув вперёд, он наконец делает то, чего, как ему кажется, ждал всю жизнь, глубоко впиваясь зубами в затылок Уилла.       Кожа Уилла ощущается невероятно — мягкая, но упругая, такая тёплая и податливая — и как только он начинает прокусывать, кажется, что остановиться уже никогда не получится. Но, если не считать тихого скуления, Уилл не подаёт никаких признаков боли. Вместо этого он выгибается вверх, отчаянно пытаясь затолкать Ганнибала ещё глубже в себя, прежде чем напрячься и закричать, когда всё его тело сжимается на члене Ганнибала, и он начинает кончать. Ганнибал нежно обхватил пальцами его горло, чтобы тот не вырвался, но вскоре становится очевидно, что сдерживаться не нужно, потому что даже когда рука убрана, он держит голову на месте. Его мышцы с силой сжимают узел Ганнибала, и это ощущается электризующим, и именно тогда Ганнибал наконец сдаётся тугому, скользкому теплу тела Уилла и просто позволяет себе воли.       На диком, первобытном уровне это невероятно приятно. Не только его собственный оргазм, который, кажется, пульсирует во всем теле, но и блаженство от того, что под ним лежит восхитительно отзывчивый омега, пронзённый узлом, пока он залит спермой своего альфы. Это жёстко и мощно, но Уилл принимает всё, неистово работая бёдрами, чтобы чувствовать, как член Ганнибала наполняет его со всех возможных сторон. Затем он грациозно выгибает позвоночник, позволяя инстинкту взять верх, сжимая там, где его член туго натянут вокруг узла. Он словно теряется в ощущениях: отказывается от мысли или разума и позволяет себе следовать движениям тела своего альфы, прижатого к его собственному.       После этого Уилл становится очень мягким и умиротворённым, тёмные ресницы скользят по щекам и тихонько шепчут Ганнибалу, когда тот целует его. Ганнибал всё ещё глубоко погружен в его тело, и теперь он просовывает руку между ног Уилла, чтобы погладить скользкую кожу и усилить давление своего узла на него. Уилл яростно дрожит, его бёдра беспомощно подёргиваются от удовольствия под исследующими пальцами, пока он не издаёт тихий стон, когда его член снова сжимается и забрызгивает матрас новой густой струёй спермы.              — Прекрасно, — бормочет Ганнибал. — Как прекрасно, Уилл.              Он осторожно, нежно, но собственнически гладит его по затылку, перебирая пальцами локоны, затем слегка трёт их носы друг о друга, проводя языком по нижней губе Уилла. И только тогда он замечает кровавый след, чёрный в лунном свете на бледной коже Уилла, поэтому нежно опускает голову, чтобы слизнуть место укуса, прежде чем прижаться к спине Уилла. Сила их единения совершенно непривычно истощила его, но даже сейчас, пресыщенный и почти полностью ошеломлённый, он всё ещё не может сосредоточиться ни на чём, кроме Уилла.       Ганнибал, согнувшись, скользнул пальцами по влажным волосам Уилла и приблизил его лицо к своему. Они переплелись, словно виноградные листья — настолько близко, насколько это вообще возможно для двух людей — но в этот момент ему всё ещё мало. Он хочет вдохнуть Уилла, насладиться им. Но он чувствует на коже Уилла свой собственный запах, и это, по крайней мере, утешает. На самом деле, теперь, когда есть след от укуса, возможно, запах Уилла всегда будет другим? Даже после того, как течка стихнет и пот Ганнибала смоется с его тела, он всё ещё сохранит неизгладимый след своего альфы.              — Теперь ты мой, — шепчет Ганнибал очень тихо и напряжённо. — Мой. — Выговорить эти слова — задача не из лёгких, почти невозможная. И всё же их нужно сказать. — Ты понимаешь, Уилл? Mano meilė. Любимый. Ты принадлежишь мне полностью.              Уилл тихонько скулит, а затем прижимается носом к телу Ганнибала, нежно и мягко уступая, когда Ганнибал осыпает поцелуями его шею и плечи. Он не подаёт виду, что услышал, но даже если и услышал, Ганнибал на самом деле не ждёт ответа. В конце концов, Уилл почти не разговаривал в последние несколько дней, если не считать редких — да— или — нет, так что нет никаких причин начинать сейчас. И все же Уилл снова превосходит ожидания Ганнибала, поворачивая голову и наконец-то выдавливая из себя что-то ещё. Правда, это всего несколько слов, произнесённых слабым и хриплым от долгого молчания голосом. Но сила эмоций, стоящих за ними, показывает, что это единственные слова, которые имеют значение, когда он ищет губы Ганнибала своими, а затем целует его — нежно, сладко и томно, без всякого волнения жара — и шепчет:              — Я люблю тебя.              На несколько секунд Ганнибал слишком взволнован, чтобы ответить. На самом деле, этот всплеск эмоций ему глубоко незнаком и в чём-то необычен. Его трудно объяснить, и, в его безупречно упорядоченной и полной нюансов жизни, он тревожит своей абсолютной неуправляемостью. Остаётся лишь ощущение, что если Ганнибал всегда считал свой разум самым тонко настроенным и безупречно отточенным инструментом, то это поразительно уникальное существо, этот Уилл Грэм — каждая его мысль, настроение, действие и идея; каждое его выражение, каждый раз, когда он смотрит на Ганнибала, — словно руки, скользящие по клавишам, не проявляя ни жалости, ни сдержанности.              — Это редкий пример моей способности сопереживать, которая не уступает твоей, — наконец произносит Ганнибал голосом почти таким же тихим, как у Уилла. — Если я и знаю, что значит научиться любить кого-то, то только благодаря тебе. — На несколько секунд он снова замолкает, а затем притягивает Уилла очень близко и целует его в висок. — И потому что я любил тебя, когда думал, что ты идеален, а когда понял, что это не так, я полюбил тебя ещё сильнее.              \\\              По иронии судьбы, учитывая все его переживания о благополучии Уилла, именно Ганнибалу сложнее всего адаптироваться после прокуса. Уилл же, напротив, на удивление миролюбив и для человека с такой любовью к собакам проводит большую часть времени, отчасти по-кошачьи: греется на солнышке, засыпает на руках у Ганнибала и властно требует ласки, когда ему удобно, сменяясь вспышками раздражения, если ему кажется, что это продолжается слишком долго. Но Ганнибал почти не чувствует покоя, его поглощает волнение, почти физически неприятное из-за своей непривычности. В основном это основано на грызущем чувстве защищённости, которое должно гарантировать, что его омега в полной безопасности и о нём заботятся, хотя оно также сочетается с беспокойством, из-за которого ему невыносимо выпускать Уилла из виду дольше, чем на несколько секунд — в какой-то момент он даже идёт за ним в ванную, чтобы подождать снаружи, пока тот не появится снова.              — Я знаю, что ты там, — кричит Уилл через дверь, когда течка подходит к концу и он снова начинает приходить в себя. — Ты ведёшь себя глупо. Уходи!              Но Ганнибал не может уйти. Поэтому он сохраняет то же терпеливое бдение в коридоре, пока Уилл наконец не выйдет из душа и не будет препровождён обратно в спальню, чтобы его погладили и понянчили, пока он наконец не уснёт посреди протеста. Ганнибал выгибается над Уиллом, затем наблюдает за ним с нежной преданностью, пока не раздаётся стук в дверь, означающий, что прибыла служба обслуживания номеров; и что вызывает громкий агрессивный вздох, несмотря на то, что он сам сделал заказ. Теперь Ганнибал обматывает бедра полотенцем и крадётся в гостиную, где он продолжает стоять на страже у двери спальни и все это время угрожающе смотреть на официанта (который, в свою очередь, чрезвычайно привык к тому, как ведут себя альфы, когда у их омег течка, и вежливо игнорирует это).       Ещё одна проблема, связанная с Ганнибалом, — необходимость вновь освежить прокус, чтобы он оставался максимально глубоким и синевато-багровым, и таким образом отпугнуть будущих альф, которые могли бы поддаться искушению посмотреть на его омегу не так. К сожалению, это определённо напряжённо для Уилла, но Ганнибал непреклонен; и в то же время каждое утро прижимает его к кровати, откидывает ему волосы, прежде чем наклониться и вонзить зубы в нежную кожу.       Осмотрев рану с нескольких ракурсов, он решает, что сей утренний укус, вероятно, станет последним. Разрез полностью затронул дермальный уровень, местами даже затрагивая подкожную клетчатку, и, без сомнения, достаточно большой, чтобы послужить красным флагом для всех, кроме самых упорных соперников. Тем не менее, вероятно, не будет ничего плохого в том, чтобы сделать это ещё раз… просто для уверенности. Весь мир должен увидеть след Уилла, чтобы потом узнать, что это сделал Ганнибал. Он опускает голову, и Уилл издаёт тихий хриплый звук, его худое тело на мгновение ощущается хрупким и уязвимым под Ганнибалом, покорным альфа-доминированию.              — Прости, любовь моя, — мягко говорит Ганнибал. — Я знаю, это больно. Но нужно ясно понимать, кому ты на самом деле принадлежишь.              Он нежно лизнул шрам в знак извинения, затем взял руку Уилла и сжал её, прежде чем снова медленно укусить; Уилл задыхался и стискивал зубы, пытаясь заглушить боль, но, как и всегда, не делал попыток вырваться.       После этого Ганнибал украшает лицо Уилла щедрыми поцелуями, а затем наблюдает за ним, пока он не уснёт, гарантируя, что тело Уилла остаётся полностью защищённым и укрытым под его собственным. Когда у Уилла течка, ему это, кажется, нравится (когда не течка, он бесконечно жалуется, что его душат), но Ганнибал всегда более чем счастлив упустить любую возможность успокоить своего омегу. Только когда дыхание Уилла становится медленным и ровным, он наконец выходит на балкон подышать свежим воздухом, хотя все ещё оставляет дверь широко открытой на случай, если Уилл проснётся и ему что-нибудь понадобится. Затем он ловит себя на том, что бросает тревожные взгляды в сторону, пока Уилл наконец не появляется лично примерно через 10 минут, в одной из рубашек Ганнибала выше голых ног (с большинством пуговиц не в тех дырках) и выглядя довольно измученным и со стеклянным взглядом.       Судя по тому, как он чувствует запах, основная фаза его течки явно закончилась, хотя он и не полностью вернулся в нормальное состояние, судя по тому, как первое, что он делает, это забирается на колени Ганнибала и зарывается лицом ему в шею, как ребёнок — то, что он бы скорее предпочёл быть высеченным, чем сделать добровольно, когда он чувствует себя более собой. Ганнибал довольно улыбается, чувствуя, как руки Уилла восхитительно полны его, затем прижимается лицом к его волосам, когда его снова охватывает волна собственничества. Уилл большую часть времени настолько отчуждён — настолько яростно самодостаточен — что новизна того, что он теряет бдительность и принимает защиту Ганнибала, никогда не потеряет своей привлекательности. Теперь Уилл слегка ёрзает в его объятиях, затем несколько раз тыкается носом в горло Ганнибала, прежде чем пригнуться и пробормотать что-то неразборчивое ему в кожу.              — Прошу прощения? — ласково говорит Ганнибал. — Тебе придётся самому переводить для меня.              Уилл поворачивается, открывая рот, и бросает на Ганнибала довольно испепеляющий взгляд.              — Я же сказал, что чувствую себя ужасно.              — Ты не выглядишь так, — отвечает Ганнибал, восхищаясь блеском глаз Уилла и здоровым румянцем на его скулах. — Ты выглядишь просто потрясающе — лучше, чем я видел тебя уже давно.              Уилл немного раздражён, когда ему возражают, но не отвечает.              — Хотя я бы предпочёл, чтобы ты вернулся в постель, — с ноткой твёрдости. — Прошло всего несколько дней. Тебе всё ещё нужно отдыхать.              — Тогда тебе не следовало меня будить, верно? — торжествующе воскликнул Уилл. — Ты же просто возился со ставнями.              — Правда? В таком случае прошу прощения. Я старался быть как можно тише.              На этот раз Уилл просто повторяет пыхтящий звук, а затем удовлетворённо устраивается снова в объятиях Ганнибала.              — Боюсь, ты слишком большой, чтобы пролезть, — говорит Ганнибал, едва избежав локтя в лицо. — Полагаю, это какое-то кармическое наказание за то, что я всегда называл тебя маленьким.              Уилл снова решительно ёрзает.              — Это не моя вина. Я не могу устроиться поудобнее.              — Почему нет?              — Потому что у меня всё болит, вот почему. Плечи. Ноги. Спина. — Уилл замолкает на несколько секунд, мысленно перечисляя свои беды. — Даже ступни.              — Но не твоя челюсть, дорогой, — безмятежно. — Судя по тому, сколько ты жалуешься, я полагаю, что всё идёт отлично.              — К тому же ты мне шею сломал, — добавляет Уилл, явно обиженный.              — Я всё испортил? — Ганнибал ласково улыбается и прижимает палец к небольшой ямочке у основания горла Уилла (которую он всегда находил привлекательной, хотя и не мог объяснить почему). — А для чего именно? Для чего ты собирался её использовать?              — Ой, заткнись. Не в этом дело.              — Нет, пожалуй, нет, — соглашается Ганнибал, наматывая прядь волос Уилла на палец. — Несомненно, у тебя были большие амбиции относительно его будущего. Возможно, сделать из него самостоятельную личность — звезду театра и кино?              — Ты не смешной, — ворчливо говорит Уилл. — Не пойми меня неправильно, ты никогда таким не был. Но в последнее время ты стал ещё хуже.              — Ну, я прошу прощения за то, что разрушил эстетическую карьеру твоей шеи…              — Хорошо.              — …Но попробуй взглянуть на это с моей точки зрения. — Ганнибал наклоняется, чтобы пригладить выбившийся локон, не давая ему запутаться в ране, а затем снова останавливается, чтобы полюбоваться. Это великолепно: его зубы, словно навеки запечатлённые на нежной коже Уилла, переливающейся оттенками багрянца и розового. — Ты как будто забыл, что последние несколько месяцев тебя пытались похитить три разных альфы.              — Ты как будто забыл, что я сам со всеми ними разобрался.              — В самом деле, да, — с улыбкой. — И довольно красиво, если можно так выразиться.              — Можешь, — отвечает Уилл. — Не то чтобы тебя волновало разрешение — ты всё равно это скажешь.              Ганнибал снова ухмыляется, затем берет запястья Уилла и мягко, но крепко фиксирует их за спиной, потому что ему интересно посмотреть, как долго Уилл сможет это терпеть, прежде чем отдёрнуть (около четырёх секунд; на три секунды дольше, чем предполагалось).              — Перестань, — жалобно говорит Уилл. — Перестань меня толкать. — Поднявшись, он обхватывает обеими руками шею Ганнибала, а затем кладёт голову ему на плечо. — И перестань меня поучать. Ты вечно меня поучаешь. — Ганнибал издаёт довольный звук, а Уилл еще сильнее прижимается к нему и крепко держится. — Твой голос может быть очень раздражающим. — Кто-нибудь вам когда-нибудь говорил такое?              — Нет, но я уверен, что ты намерен наверстать упущенное время.              — Ну, так и есть. Извини, что приходится тебя расстраивать.              — Какой же ты лжец, — говорит Ганнибал, начиная гладить Уилла по лицу. — Ты ничуть не сожалеешь.              Уилл тоже ухмыляется, а затем делает вид, что тянет Ганнибала за ухо зубами, прежде чем взять его за руку.              — Тебе, кажется, уже лучше, ты немного успокоился. Несколько дней назад ты стал альфа-самцом.              — Хм, да, пожалуй, да.              — Я тебе об этом напомню, — самодовольно. — Когда мы состаримся и поседеем, и ты попытаешься сделать вид, что всегда был выше всех. Я напомню тебе о том случае, когда ты целых два дня ходил за мной по всему гостиничному номеру.              — Заранее благодарю, уверен, я буду тебе очень благодарен.              Уилл усмехается, и его вид вдруг становится таким молодым и жизнерадостным, каким он его уже давно не видел.              — Ну и когда мы уезжаем? У меня уже почти закончилась течка. Можно ехать домой.              — Под домом, полагаю, ты имеешь в виду виллу, — отвечает Ганнибал. — Хотя это и не совсем дом, по крайней мере, не в том смысле, в каком мне бы хотелось. Я хочу, чтобы мы когда-нибудь договорились о чём-то более постоянном.              Уилл улыбается, а затем начинает отбивать пальцем на лопатке Ганнибала рассеянный ритм, наслаждаясь тем, насколько естественно и комфортно все это ощущается.              — Очень хочется.              — Я часто думал об этом, когда ты жил со мной в Америке, — мечтательно продолжает Ганнибал. — Мне всегда было невероятно приятно видеть тебя в доме. Мне нравилось сидеть в кабинете и знать, что ты спишь наверху, в моей постели. Иногда я даже представлял себе тебя из будущего: ехал домой и ловил себя на мысли, каково это — видеть тебя там, ожидающий меня, безмятежный, прекрасный, в окружении детей.              — Ты ужасно стараешься мне внушить этот образ, — говорит Уилл. — Серьёзно: окружённый? Ты представляешь их как целую армию. Сколько именно детей, по-твоему, у меня должно быть?              — Столько, сколько хочешь.              — А что, если нуль? — спрашивает Уилл, переворачиваясь так, чтобы его голова оказалась под подбородком Ганнибала. — Я не люблю детей. К тому же, все они будут альфами и омегами, а значит, с ними будет невозможно справиться.              — Напротив: они были бы невероятно умны и красивы, как и ты. Хотя я понимаю твоё беспокойство об их упрямстве, — Ганнибал делает паузу и толкает Уилла в лоб. — Можно даже сказать, что у них была бы сила воли.              Уилл закатывает глаза при слове — сила воли, а затем вытягивает ногу, чтобы пнуть стул для разведения (который все еще стоит в изгнании на балконе и который Ганнибал в настоящее время использует как подставку для ног).              — По крайней мере, в этом ты, я полагаю, сдержал своё обещание, — говорит он.              — Конечно. Я же говорил.              — Хотя, держу пари, ты бы так и сделал, если бы думал, что тебе это сойдёт с рук, — добавляет Уилл. — Только потому, что знаешь, как бы я потом тебя наказал.              — Совершенно верно, — безмятежно. — Как я уже не раз замечал, лучше               — Встретить гнев Всемогущего, чем гнев Уилла.              Уилл снова закатывает глаза, затем на несколько мгновений замолкает, неловко ёрзая в объятиях Ганнибала, а затем наконец прочищает горло и ни с того ни с сего заявляет, что, если у них когда-нибудь будут дети, он ожидает, что они получат его фамилию, поскольку всю тяжёлую работу за них сделает он.              — А что бы ты сделал? — многозначительно добавляет Уилл. — Ничего — просто забрался бы на меня сверху и пару минут двигал бёдрами.              — Это длилось бы гораздо дольше, чем пару минут, — говорит Ганнибал с лёгкой ухмылкой. — Тем не менее, я тебя понимаю. — Наклонившись, он откидывает несколько прядей волос с глаз Уилла и обхватывает его лицо рукой. — Знаешь, я впервые слышу, как ты серьёзно упоминаешь детей.              Плечи Уилла тут же сгорбились, приняв защитную позу.              — Да, ну… Я не говорю «да». Я не говорю, что я обязательно этого хочу. Я просто говорю…              — Чтобы однажды ты мог подумать об этом.              — Да, — медленно говорит Уилл. — Наверное. Может быть. — Он слегка хмурится и начинает грызть кончик ногтя большого пальца. — Тебе придётся помочь, чтобы узнать — ты же это знаешь, правда? Ты же не можешь ожидать, что я всё сделаю сам.              — Конечно, нет.              — Я все равно хотел бы жить своей собственной жизнью.              — Конечно, ты бы так поступил. Я бы тоже этого хотел.              — И ты не мог бы начать чрезмерно меня опекать. Тебе придётся пообещать, что ты не превратишься в кошмарного собственнического альфа-самца.              — Боюсь, я не могу этого гарантировать. Есть пределы тому, в чём я готов себя обязывать. — Уилл презрительно фыркает, а Ганнибал улыбается, а затем добавляет более серьёзным тоном: — Хочешь знать, что меня больше всего воодушевляет в этом разговоре?              — Что?              — Вот чего ты не сказал. Во всех своих возражениях ты ни разу не упомянул о страхе, который так долго тебя терзал.              При упоминании об этом Уилл замирает, на мгновение прикрывая глаза, вспоминая разговор в доме Ганнибала в ночь своего освобождения из тюрьмы. «Я знаю, дело не только в ответственности», — сказал Ганнибал. «Думаю, на самом деле ты боишься тех черт, которые, по твоему мнению, твой ребёнок может унаследовать от тебя».              — Твои опасения по поводу того, какое наследие ты можешь оставить, — громко подтверждает Ганнибал. — Вот что тебя действительно беспокоило: то, что ты видел в зеркале. Ты был так противен себе, не так ли, Уилл? Так боялся выпустить в мир ещё одно Тёмное Отражение. — Он медленно провёл пальцем по скуле Уилла, и в выражении его лица появилась внезапная мягкость, которой обычно не бывает. — Вот почему я так рад этому разговору. Возможно, ты никогда не изменишь своё решение не брать на себя ответственность, но тот факт, что ты можешь ценить и уважать себя настолько, чтобы даже думать о родительстве, приносит мне огромное удовлетворение.              Уилл громко сглатывает, молча борясь с несколькими противоречивыми чувствами, продолжая смотреть на Ганнибала, не отрывая взгляда.              — Я тут подумал… — наконец говорит он.              Ганнибал снова улыбается.              — О чём?              — Помнишь, что ты мне однажды сказал? — отвечает Уилл тем же мягким голосом. — О судьбе и обстоятельствах…? — Он слегка колеблется, затем наклоняется вперёд и нежно касается лбом лба Ганнибала. — Я подумал, что если бы у нас родилась девочка-омега, мы могли бы назвать её в честь твоей сестры.              На несколько секунд на лице Ганнибала пробегает проблеск подлинного чувства, прежде чем он берет руку Уилла и прижимается губами к ее тыльной стороне.              — Ей бы эта идея понравилась, — говорит он так же тихо. — И если бы у нас была альфа-самка, мы бы назвали её в честь твоей матери.              \\\              Дорогой Уилл,       Ладно, так… да. Это уже странно: я сажусь и пишу себе письмо. То есть, правда? Странно. Наверное, немного неуравновешенно, ведь всегда говорят, что разговор с самим собой — первый признак безумия… Уверен, они говорят что-то в этом роде. Но мне уже всё равно, потому что это моя последняя запись на долгое время — возможно, вообще никогда — и мне кажется, что это самый подходящий способ. Хотя, сказав всё это, думаю, я всё равно мог бы обратиться к себе «Дорогой ты», и это имело бы смысл, потому что дорогой означает что-то ценное и лелеемое; это значит — любимый. А ты — местоимение обладания. Оно означает личность, натуру и характер, и это место встречи, где фрагменты наконец сливаются воедино и становятся.       Итак, сегодня утром я поймал себя на странном воспоминании. Я просто заваривал кофе и вдруг вспомнил детскую книжку, которую нашёл тогда в своём старом доме. Конечно, с тех пор столько всего произошло, что кажется, будто это был другой человек, но я всё ещё так ясно помню её. Я помню, как тот другой человек нашёл её, и его грусть; и я помню, как он читал мораль о том, чтобы быть искренним и цельным, и как это наполнило его отчаянием. Вот настоящая причина, по которой я пишу это — моё последнее письмо — потому что я хочу переписать эти строки, чтобы убедиться, что не забуду их снова:       «Настоящее» — это не то, каким ты создан. Это то, что с тобой происходит. Когда ребёнок любит тебя долго-долго, не просто ради игры, а по-настоящему любит, тогда ты становишься Настоящим.       — Это больно?       — Иногда. Когда ты Настоящий, тебя не волнует, что тебя ранят.       — Это происходит сразу, как при взводе, или постепенно?       — Это не происходит сразу. Ты становишься. Это занимает много времени. Вот почему это редко случается с людьми, которые легко ломаются, у которых острые углы, или с теми, за кем нужно тщательно ухаживать. Обычно к тому времени, как ты становишься Настоящим, большая часть твоих волос уже сбривается, глаза выпадают, суставы разбалтываются, и ты становишься очень потрёпанным. Но всё это не имеет никакого значения, потому что, став Настоящим, ты не можешь быть уродливым, разве что для тех, кто этого не понимает.              Наверное, это ещё одна странность, потому что я всегда думал, что это применимо к любви другого человека — что это максимум, на который я могу надеяться, даже если это и не было особенно вероятным. Мне ни разу не пришло в голову применить это к себе. Но дело в том, что… Когда ты наконец чувствуешь любовь, ты больше не боишься, потому что любовь — это смелость. А подлинная уязвимость — это акт любви.       Конечно, я понятия не имею, что произойдёт в будущем, но это действительно захватывающе — окунуться в свободу Незнания. Только посреди всего этого есть кое-что, что я знаю наверняка, и я хочу рассказать тебе об этом сейчас. Итак, Уилл: я знаю, что несколько раз я тебя терял, потом находил, а потом снова бросал. Знаю, что иногда ненавидел тебя, а иногда боялся. Знаю, что считал тебя другим, ущербным и безнадёжно сломленным.       Я больше не буду так думать.       От меня тебе: я хочу, чтобы ты знал, что ты достаточно хорош таким, какой ты есть, и всегда был им. И я хочу, чтобы ты знал, что, хотя ты ещё и хороший человек, ты не только хороший. Ты — это совокупность слоёв, содержащих гораздо больше серых и загадочных сторон, чем просто чёрно-белые. Потому что правда в том, что твоё истинное «я» — это не то, чем ты верил, — или даже то, чем ты хотел бы быть, — а то, что ты всю жизнь пытался скрыть от себя и от мира. И всё же ты бросаешь вызов простому, бинарному разделению на добро и зло. Они переплетены в тебе, взаимосвязаны и взаимозависимы, но благодаря этому гармоничны. Ты одновременно виновен и невинен, одновременно прав и неправ; изменчив, неопределённый и постоянно меняешься в зависимости от контекста.       Твоё имя происходит от древнегерманского имени Виллем, что означает — смелый воин. У тебя тёмные порывы и Инстинкт убийцы, сочетающийся с независимостью, эмпатией и вдохновенным воображением. Ты суверен и властен, непреклонен и решителен. И ты бросаешь вызов простой классификации: ты самодостаточен и самостоятелен, и всегда был таким. Твой разум был сломлен, и твоя душа голодала всю твою жизнь, но ты всё равно пробирался сквозь страдания и ужасы и выходил из них непоколебимым и несломленным. Ты прокладывал свой путь, устанавливал свои правила и никому не уступал. И ты принадлежишь себе — ты никогда и никому не отдашь свою личность. Ты сохранишь свой моральный кодекс и откажешься считать человеческую жизнь вечной и бессмысленной расходной вещью, даже если в тебе просыпается инстинкт хищника, когда того требует ситуация, и ты можешь наслаждаться тёмной красотой смерти.       Так что в будущем, если снова станет трудно, я хочу, чтобы ты достал это письмо, прочитал его и запомнил. Я — голос твоего будущего — я, который говорит тебе держаться; я говорю тебе, что я жду тебя и верю в тебя.       Скоро я закончу и закрою книгу, но прежде хочу сказать ещё кое-что. Страницы почти полны, но я понял, что всё время, пока писал, ошибся с жанром. Я думал, что это история ужасов, но это не так. Ведь жизнь каждого — это повествование и попытка реконструкции, где есть начало, ждёт развязка, а между ними — все фрагменты всех историй. И эта история была историей любви с самого начала: о силе любить и принимать любовь в ответ, потому что наконец-то чувствуешь, что заслуживаешь её.       Поэтому отныне я хочу, чтобы ты знал: мой план для тебя — быть счастливым, здоровым, в безопасности, в здравом уме и любимым. Я хочу, чтобы ты прожил свою жизнь полной и совершенной, и научился заново открывать себя: кто ты и за что борешься, кем ты больше не будешь, как далеко ты готов зайти, сколько всего достаточно и кем ты позволишь себе стать. Ты будешь жить в мире бесконечных возможностей и бесчисленных реальностей и станешь прекрасной версией себя, а не посредственной версией кого-то другого. И тебе не придётся делать это в одиночку, потому что в «Ганнибале» ты наконец нашёл свою недостающую половинку, которая поможет тебе.       Ты в центре внимания, и занавес поднят. Ты — феникс, восстающий из собственного пепла, и ты разрушишь старое, чтобы воздвигнуть новое.       Все это было твоим замыслом.       От меня к тебе —       С любовью.