сказки, звезды и стаканчики с земляникой

Лето пахнет свежескошенной травой и забродившей кашицей из черной смородины в огромной банке. Бутхилл говорит, что это будущее вино. Аргенти говорит, что это будущее вино запачкало им всю кухню. Элли только смеется и просит помешать ягодки. Ну и кто они такие, чтобы ей отказывать? В маленьком деревенском домике нет туалета, во время сильных ливней крыша подтекает в четырех местах, и электричество работает с перебоями в три-пять часов. До железной дороги четыре с половиной километра, до ближайшего магазина – двенадцать. Соседи здесь не очень разговорчивые – по крайней мере с Бутхиллом они говорить опасаются. Наверное из-за протезов. Да ему и не важно, ему достаточно Аргенти, Элли и толстых деревенских кошек. Открытые в машине окна не спасают от плавящей кости жары. Ноги преют в резиновых сапогах – Элли уже давно сбросила свои сапожки с цветастыми бабочками, а вот Бутхиллу приходится терпеть, давить на педали голыми ногами даже ему кажется плохой идеей. Земляника в пластиковом стаканчике уже наполовину съедена, и он крайне внимательно следит в зеркало заднего вида, чтобы Элли не доела всю – он не может ее винить, земляника и правда вкусная, спелая, совсем не такая, какую продают в магазинах в городе. Бутхиллу не жалко для Элли всей земляники мира и еще одного ведерка сверху, но хочется довезти и Аргенти чуть больше, чем ползающих по сладкому стаканчику муравьев и налипшие на стенки травинки. — Душа моя, встречай своих добытчиков, — багажник с грохотом закрывается, чуть не придавливая в отместку волосы Бутхилла. Из переполненной корзины падает парочка подосиновиков, любопытные лисички высовывают носы в прорехи ближе ко дну, а придавленные другими грибами опята беспомощно смотрят куда-то в сторону леса. Ничего-ничего, первыми пойдут в суп. Корзиночка Элли – с бантиком, она сама его завязывала половину этого утра – вот-вот лопнет от количества ютящихся в ней белых грибов. У них был договор: Бутхилл собирает грибы, а Элли собирает настоящие грибы – даже несмотря на то, что энциклопедия про грибы уже изучена ей вдоль и поперек, она не признает ничего, кроме белых и лисичек. Но в маленькой корзиночке, увы, хватает места только на белые – и то не на все, маленькие и некрасивые тоже покоятся где-то под завалом других, “несъедобных” грибов в бездонной корзине Бутхилла. — Ничего себе, милая, как ты много собрала! — Аргенти с неподдельным восхищением смотрит на полную корзиночку, гордо врученную ему Элли. Она улыбается во все тридцать зубов – два выпали и на их месте пока только прорезаются новые – и заливисто смеется. — Ага, а еще мы тебе вот что привезли! — и протягивает ему стакан с земляникой. — Она очень-очень-очень вкусная, ешь, пока я не передумала с тобой делиться. Земляника и правда оказывается вкусной, и Элли берет с Аргенти обещание в следующий раз поехать с ними – только не так рано. На слова Бутхилла о том, что если приехать позже, то будет уже нечего собирать, она только показывает ему язык и получает в ответ то же самое. Ну правда вся в отца. — А еще мы видели лешего, — рассказывает, пока они моют грибы. Холодная вода в железном тазике кусает детские ручки и никак не дает домыть подосиновики – с белыми они расправились в первую очередь, ради них можно было и потерпеть. Бутхилл бы подменил ее, да только мочить протезы звучит как крайне плохая идея, поэтому он методично нарезает уже домытые грибы и ехидно косится на дочь, когда та в очередной раз вытаскивает руки из тазика. — Правда? И как он выглядел? — брови Аргенти заинтересованно ползут вверх. Он затылком чувствует, как мягко улыбается Бутхилл, прислушиваясь к увлеченному рассказу Элли. — Как очень большой мухомор! Я хотела его вырвать, чтобы никто им не отравился, но папа сказал, что это леший, и что он так наблюдает за нами, чтобы мы хорошо себя вели в лесу, — она наконец справляется с последней порцией грибов и радостно выливает воду под смородиновый куст, сбивая напором несколько ягод с нижних веток. — Я хотела с ним подружиться, но он не захотел со мной говорить. — Не знал, что он может принимать форму гриба, — Элли отвлекается на смородину, заглядывает под каждый листик и осматривает каждую веточку в поисках самых крупных и спелых ягод. Это один из двух кустов белой смородины на всем участке. Этот куст ее любимый – она говорит, на нем самые вкусные ягодки, поэтому ни Бутхилл, ни Аргенти его не трогают. И тем не менее, ягод на нем остается меньше всего. — Ага, а еще он может превращаться в деревья, в цветочки и даже в животных! Папа говорит, что так он следит за лесом, потому что в своей обычной форме очень большой и неповоротливый и боится случайно растоптать грибы и ягоды. Я думаю, — она подбегает к Аргенти, притягивает его к себе и тихо-тихо шепчет на ушко, чтобы ни куст смородины, ни плавающие в тазике грибы, ни сидящая на карнизе пичужка не услышали. — Что те лежащие деревья уронил именно он, а в лесу так сыро, потому что он грустит и плачет из-за этого. И подносит пальчик к губам, прося Аргенти никому не рассказывать о ее теории. Он забавно хмурит брови, жестом закрывает рот на замок и выкидывает ключик куда-то между клумб с розами. Серьезным быть не выходит – мягкий изгиб смеющихся глаз выдает с потрохами, а предательская улыбка сама лезет на лицо, но этого Элли уже не видит, переключая внимание на разглядывающую грибы кошку. — Ватрушка! Ты тоже хочешь нам помочь? — у Ватрушки множество имен по всей деревне, и большинство – вариации “Мурки”, но вряд ли она возражает против нового имени. “Ш” Элли больше похожа на что-то среднее между “с” и “ф”, и имя кошки звучит еще забавнее, чем оно есть на самом деле. Ватрушка мрямкает и грациозно подходит к Элли – всяко интереснее, чем плавающие грибы. Ластится, трется о ноги и обвивает ее хвостом – к Элли вообще тянутся все животные, ей даже недоверчивые белки в городских парках залезают на руки. Бутхилл каждый раз смеется и называет ее маленькой принцессой. А потом неизменно переводит взгляд на Аргенти и добавляет одним прищуром серых глаз и мимолетным взмахом темных ресниц: “вся в тебя”. Элли и правда словно бы впитала лучшее от них – в огромных светлых глазах выплясывают чечетку бесноватые искорки, одни на двоих у них с Бутхиллом, а громкий голос сочится такой любовью ко всему живому и не очень, что иногда ей поражается даже Аргенти. От большой любви она иногда слишком сжимает деревенских котов пугает чересчур громкими визгами восторга собак, но ни те ни другие как будто бы и не против потерпеть небольшие неудобства – только бы она и дальше искрилась озорством и по-детски наивной и чистой любовью. Ватрушка мурчит как трактор и разваливается на нагретой на солнце плитке, тянется и ворочается под играющими с ней ручками Элли. Аргенти только удивляется, как ей не жарко с такой-то длинной шерстью – ему приходится собирать густые волосы в хвост, а в самые жаркие дни, когда на градуснике-пчелке на окне отметка выходит за тридцать – вообще в гульку. Бутхилл в такие дни угрожает побриться под ежика, чтобы было не так жарко – ему Аргенти тоже заботливо делает высокий хвост и обязательно закрепляет успех поцелуем на самой макушке. — Папа, я тоже хочу грибы порезать, — Элли подбегает к старенькому деревянному столу, когда Аргенти относит туда последнюю порцию домытых грибов. Бутхилл уже расправился с третью – резал нарочито медленно, чтобы и Элли хватило. — Милая, сходи на кухню за ножами, пожалуйста, я порежу с вами, — Аргенти садится на скамеечку к Бутхиллу и заправляет выбившиеся пряди ему за ухо. Элли кивает и бежит к крыльцу, всполошившаяся Ватрушка идет за ней хвостиком, раскачивая пушистым хвостом как маятником. — Только осторожнее, не бегай с ними в руках. Когда Элли скрывается в доме, – прямо вместе с кошкой, они решили, что нет смысла выгонять ее из дома, пока она не дерет мебель, – Бутхилл переводит взгляд на Аргенти и, прежде чем тот успевает открыть рот, перебивает его: — Не волнуйся, ни один из этих грибов не леший, я проверил, — и целует. Аргенти на вкус как земляника – сладкий, летний, отдающий чем-то диким и неусмиримым. Оседает на губах теплым солнцем и растекается по языку прохладной каменистой речкой. Прекрасный, свободный, любимый. Любимый настолько, что Бутхилл до сих пор забывает, как дышать, когда целует его. Не важно где: в душной, нагретой под солнцем машине, под теплым грибным дождем, на пороге перед работой, на кухне в тринадцать утра, когда они только вылезли из уютной постели – сердце замирает каждый раз, и Бутхилл боится, что однажды оно так и не продолжит ход. Ведь во скольких еще местах он не успел его поцеловать Он отстраняется и проходится самым кончиком языка по губам – слизывает взгляд Аргенти, мешающийся с еще не выветрившимся поцелуем и улыбается. Так искренне и открыто, так живо, что впору и Аргенти побеспокоиться о пропускающем удар сердце. Элли и правда не бежит с ножами, но идет так быстро, что полная Ватрушка за ней уже не поспевает. Щебечет что-то о залетевшей в дом бабочке и о том, что ей надо помочь вылететь, а то дурашка бьется о стекло и никак не может пробиться сквозь него. Бутхилл слушает и не отрывает совершенно влюбленного взгляда от Аргенти, словно не живет с ним последние десять лет. Еще одна картинка навсегда отпечатывается в его сознании. — А земляника и правда очень вкусная, — шепчет прямо в губы и придвигается ближе, чтобы дать дочери сесть рядом. Остается надеяться, что сегодня все лягут спать с целыми пальцами.

***

Разморенная на солнышке и уставшая за тянущийся с пяти утра день, Элли уже в девять клюет носом и забивается в кресло смотреть мультики. На улице тепло и уже почти не бушуют комары – как хорошо жить на возвышении. Они сидят на бревнах за участком возле кострища. Аргенти ищет на небе большую медведицу. Бутхилл докуривает найденную в куртке сигарету. День и правда выдался насыщенным: поставив сушиться грибы, они пошли на речку. Элли пару раз чуть не утопила Аргенти, Бутхилл поскользнулся на разбухшем мостике и чуть не утопил себя сам, а мелкие рыбешки еще долго будут отходить от того, как Элли пыталась ловить их в целлофановый пакетик. Кажется, у всех троих сгорели носы. — Ты зачем ребенка лешими пугаешь? Голос Аргенти выводит Бутхилла из полудремы очень вовремя – еще пара секунд и пепел бы упал на футболку. Он тянется и смотрит вдаль, в самую чащу, где они сегодня, как он сказал, встретили хозяина леса. — Да это скорее он ее бояться должен, а не наоборот. И она знает, что в случае чего я этому лешему все деревья пообломаю и кусты повыдираю. Аргенти усмехается и тоже переводит взгляд на лес, так и не найдя на небе ковш. — Разве не лучше объяснить, что мухоморы едят лоси, лисы и медведи, чтобы вывести паразитов? Сказки про леших, конечно, очень интересные, но не может же ее забота о природе все время полагаться только на них, — говорит без упрека куда-то вдаль. — Не может, конечно, но она и без того не сильно буйная, да и рано или поздно все равно узнает, что у мухоморов тоже есть плюсы. А пока пусть верит в леших и зубных фей, детство на то и дано, — ветер играет проводами над их головами, где-то в траве стрекочут сверчки. Лето плавно перетекает во вторую, самую жаркую треть. Аргенти какое-то время молчит и вглядывается в лес. Поле шелестит травой по пояс и тоже готовится ко сну. Небо чистое и ясное, звезды почти слепят – не то, что в городе. Там Бутхилл в последний раз видел такие яркие звезды над кроваткой Элли, приклеенными на двусторонний скотч. Это у нее тоже от Аргенти – они вместе клеили светящиеся в темноте розово-голубые звездочки в виде разных созвездий. Бутхилл тоже раньше любил искать на небе кассиопею и близнецов, но теперь у него есть две куда более яркие звездочки. — Наверное, ты прав, — тихо, обращаясь словно к волнующемуся полю. Да, определенно. Детство на то и дано. Бутхилл кладет голову ему на плечо и шумно с усилием выдыхает дым в сторону, чтобы им не провоняли распущенные красные волосы. Аргенти кажется несколько потерянным – наверное, тоже устал, а тут еще он со своими сказками давит на больное. У Аргенти толком не было детства – его город чуть ли не с самого его рождения был охвачен войной, у него не было времени на сказки и детские гиперфиксации на мифологиях и вымышленных существах. Ему нужно было прятаться от ракет и спасать только самое ценное, что было в доме, и книжки про леших и бабу ягу в эту категорию, к сожалению, не входили. Аргенти рос в мире, где все, что было нужно знать про мухоморы и волчьи ягоды – что они ядовиты, а не сказки о том, почему они так называются и кто может в них прятаться. А Бутхилл знал тысячу и одну историю о том, как гадать с помощью кукушки, что сказать избушке на курьих ножках и кто скребется за печкой поздно ночью. И был только рад поделиться этим с Аргенти. — О, вон там медведица, — тычет в небо свободной рукой. — Может, разожжем завтра костер? — спрашивает, бросая бычок в самый центр кострища. Веки уже тяжелеют, а плечо кажется самой мягкой подушкой в мире. Бутхилл чувствует чужую руку на своих волосах и окончательно расслабляется, наваливаясь всем весом на Аргенти. — Завтра обещают грозу, все дрова размокнут, — Аргенти размеренно чешет чужую голову, зарывается пальцами в волосы и расчесывает их, наконец ловя взглядом нашедшийся семизвездный ковш. — О нет, — Бутхилл испускает мученический стон. — Будете с Элли опять обыгрывать меня в лото? — Зато при свечах, — тихо посмеивается и зевает. — Хотя, она уже достаточно взрослая, чтобы ты научил ее играть в дурака. Нет, не на деньги, — обрывает даже не на полуслове – на полувдохе. Знает уже, что Бутхилл спросит после любого упоминания дурака. — А в преферанс еще рано? — А в преферанс ты сам еще играть не научился, любовь моя. Они сидят так еще какое-то время, а к моменту, когда Аргенти собирается идти в дом, Бутхилл уже давно мчится верхом на коне по дальним лугам страны снов.