Косы

Тасянь-Цзюнь ненавидел Чу Ваньнина.      Даже после того, как он издал закон, который обязывал заплетать людей косы в знак повиновения своему императору, его Чу Фэй по-прежнему ходил с распущенными волосами, с заплетенными хвостами, и гордо задирал подбородок.     Тасянь-Цзюнь ненавидел.     Даже спустя годы унижения от Мо Вэйюя, он был крепким дубом с толстыми корнями уходящими глубоко в землю. Ни одна ночь безумной ебли не смогла повлиять на него, ни одна пытка не сломила его дрянной характер.     И это Мо Жань в его глазах был тем человеком, у которого был дурной характер не поддающийся исправлению?     В таком случае, Чу Ваньнин был хуже Тасянь-Цзюня. Осознание этого факта кололо мурашками его кожу.      Хуже, хуже, хуже.     Учитель был хуже него.     Тасянь-Цзюнь наматывал в порыве ярости эти блядские волосы себе на кулак, таща Чу Ваньнина к трюмо. Прижать его лицо к зеркалу и что-то гадкое начинало шептало в грудине: разбей зеркало, уничтожь его лицо, тогда точно никто не посмотрит на Чу Фэй, тогда Чу Фэй навсегда останется с ним, отвергнутый всем и каждым.     Он проводил пальцами по спутанным космам и усердно корпел над тугой уродливой косой, но пряди словно выворачивались из его рук, скользя по фиолетовой от синяков шее.      — Заплети косу сам, — терял терпение Тасянь-Цзюнь. — Заплети.     Учитель поджимал губы и качал головой в безмолвии ночи.      — Ты должен мне покориться, это твоя обязанность, ты моя наложница, ты…     Ты, ты, ты.      В этом было так мало от Чу Ваньнина и так много от Чу Фэй.     Учитель мотал головой.      Я никогда тебе не покорюсь. Единственный кто властен надо мной — Бог.      Тасянь-Цзюнь так хотел стать для него Богом, но был мальчишкой, ничтожеством, на которое позволительно смотреть сверху вниз.      И будь этот Достопочтенный скалой, возвышающейся над Чу Ваньнином, тот бы все равно не умалил своей больной гордости.     Восемь лет заточения, восемь лет бездумно потраченных на то, чтобы сбить наконец спесь с учителя.      Но он не смог. Никто бы не смог.     Чу Ваньнин такой же далекий, волевой и одинокий. Поставь его на холм, обдуваемый четырьмя ветрами — он бы плыл по воздуху. Утопи его в соленых водах — и он растворится в волнах.      Тасянь-Цзюнь его ненавидел.     И только сойдясь в роковой, последней битве, Мо Вэйюй держал его в своих руках, прижимая к себе холодное тело, дрожь пробивала его из-за ветра, из-за соленых вод, и мог взглянуть наконец на этого гордеца сверху вниз, как и мечтал.     Только вот, загвоздка в том, что даже мертвая Чу Фэй была благороднее, возвышенней, чем живой император Тасянь-Цзюнь.     Укладывая Чу Ваньнина в пруд, Мо Жань перебирал эти черные волосы меж пальцев, и попытался заплести ему косу.      Не вышло, никогда не выходит.     Черные пряди, больше похожие на ядовитых змей, выплясывали неясный загробный танец, и не позволяли притронуться грязными руками к себе.    А Тасянь-Цзюнь тонул в грязи по шею.     Он пытался каждый день. Дрожа от отчаяния он совершил немыслимое — спросил слуг. Но ничего не получалось.     Казалось, что дух Чу Ваньнина насмехался над ним.      Тасянь-Цзюнь, поставивший на колени мир совершенствования, не мог справиться с косой.     Он ненавидел, он гневился, ненавидел, рыдал: каждый человек на его землях носил эти тугие, тяжелые и аккуратные косы.    Пока волосы Чу Фэй мягкими веером лежали на водной глади в павильоне Алого Лотоса. Тасянь-Цзюнь вечерами приходил к нему, весь боль и ушиб, падал на колени и пил вино, что горьким остатком ложилось на язык. Вино, которое пил Ваньнин было сладким.     Вино, которое пил Мо Жань было тем же самым, но ту сладость ему никогда уже не ощутить.     Когда погиб его возлюбленный Ши Мэй мир, казалось, рухнул, и он начал выстраивать новый     Когда погиб его учитель — мир разваливался по кусочкам, а плотина, что сдерживала бурю, постепенно начинала протекать. И сил на починку у него не осталось.     Царапая Бугуем на могильной плите эпитафию, он так и написал: "Непокорный, злословный, ненавистный — Чу Фэй".      И выпив яда, он одним взмахом меча обрубил длинные волосы Чу Ваньнина. Остались только неприглядные ошметки: волос ли Ваньнина, или сердца Мо Жаня — ответ никак не находился.          Просыпаясь в чужом теле, Тасянь-Цзюнь поворачивает свою чугунную гудящую голову в сторону солнечного света. Чуть морщится, щурится, ругается и видит.     Он видит.      Чу Ваньнин, сидя напротив зеркала, заплетает аккуратную косу. Добровольно.      — Тебя научить? — Спрашивает он, воспринимая сонный взгляд Мо Жаня, как знак.    Тасянь-Цзюнь бездумно кивает.      А Чу Ваньнин позволяет себе крошечную, едва заметную улыбку, и обвязывает косу белоснежной лентой.