Нельзя.

Нельзя. Ему больше нельзя. Все что он любил и дорожил, все было под запретом. Он больше не мог прикоснуться к тем нежным рукам, что рисовали прекрасные пейзажи. Он больше не мог смотреть в эти светлые глаза, больше не мог видеть эту яркую улыбку. Первая секунда. Документы полетели на пол, как и стол. Как и стул. Как и фото в рамке. Вторая, разряд. Боль, злость. Разряд. Не выдерживают окна, лампочки, не выдерживает электроника. Он тоже уже не выдерживает. Третья, тишина. Пустота и тишина. *** Пара кинутых через очки взглядов в участке. Пара первых слов. Пара походов в кафе и рестораны. Пара походов по паркам и крышам. Пара. Дима был очарователен и одновременно силен. Он был добр – это, пожалуй, самая яркая его черта. Дима смотрел на него не как на убийцу, продающего оружие, он смотрел на него как на Августа ван дер Хольта. Не как на наследника корпорации отца, он смотрел на него как на человека. Относился и разговаривал, по началу с осторожностью, потом с интересом и добротой. Все было так хорошо. И больно не было. Август смотрел на Дубина не как на напарника великого майора Грома, а как на умнейшую ищейку. Он не смотрел на него так, будто Диме нужна постоянная помощь, Август думал, что помощь нужна уже ему самому. *** Кто на чьи глаза повелся первым? Пожалуй, Август. Повелся ли Дима на эти глубокие карие омуты, заставлявшие смотреть на них все дольше, когда Август снимал очки? Определенно. Тяжело не смотреть, когда такой человек, как оружейный магнат, завел с тобой непринужденную беседу, останавливаясь рядом с твоим столом, снимая очки. И как будто и не был он вовсе опасным торговцем, не был человеком, которому выкупить этот участок – как монетку в фонтан бросить. Возможно, была это наигранная улыбка, возможно и интерес был наигранным. Может это все уловка? Чтобы разболтать лучшую ищейку, чтобы выудить информацию по какому-то делу? Ответ простой – нет. Разговор был самый обычный, самый человеческий. Как будто велся он не с главой оружейной корпорации, а со старым знакомым, на котором нет маски величия, нет напускной серьезности. На лице которого проскальзывает улыбка, не оскал, а самая настоящая улыбка самого настоящего человека. Разговор был совсем не большой, незамысловатый, легкий и простой. Совсем короткий. К Августу уже подоспела охрана, пришли какие-то важные люди, пришли и спугнули ту улыбку, спугнули тьму глаз, скрывшуюся за еще более темными стеклами очков, спугнули взгляд. Август отвернулся, ушел, его увела эта толпа людей. Дима снова один, снова за своим столом. Снова допоздна. Приходил Август в участок не раз, но останавливался у около одного конкретного стола он каждый из них. Возможно, чтобы просто бросить быстрый взгляд, а может продолжить диалог, как ни в чем не бывало. Это было в новинку, но так необходимо обоим. Это была эмоциональная поддержка, не через слова, а через легкость, через эту искренность. Один очки снимал, чтобы его глаза могли увидеть, другой очки надевал, чтобы его глаза увидеть. *** Он помнил все его взгляды, помнил каждое слово. Все дни, мгновения и фразы, произнесенные за все время. Время, так быстро утекающее из его хватки, время, которое он хотел бы провести с ним. Нельзя. Запретили. Но отпустил он сам, оттолкнул, хотя трогать нельзя. Ни при каких обстоятельствах, ни в коем случае. Перчатки не помогут, маска тоже. Уже ничего не поможет, уже не спасет, не утешит, не прижмет к себе и не уткнется в грудь лицом, щекоча подбородок светлыми волосами. Четвертая секунда, тьма. Не осталось ничего, только тьма. Бесконечно пустая, обволакивающая и холодная. Шла от него самого, шла из-за спины, так тихо, но оглушающе. Так холодно. Шла из-за спины, шла не только за ним, но и за всем окружающим. Шла по комнате, по этажу, по зданию вниз. Шла бесконечно, вечным взором покоя, обращая все в тихий сон. Тихий, но оглушающий. Время текло дальше, оставляя за собой горький шлейф. Никто не пострадал, лишь высотка, в которой он жил, и ближайшие фонарные столбы. Может быть пара машин включили автосигнализации, может не пара. Может не пара? *** Были разные встречи, в участке и на улице, были разные разговоры, формальные и не очень. Была встреча среди картин. Абсолютно случайная, неожиданная и приятная встреча. Это был обычный день, самые обычные залы и самые обычные картины. Лишь один человек из всей самой обычной толпы выделялся. Он светился, он одновременно так хорошо подходил этим картинам, так их дополнял, но так выделялся. Вся гармония этого места держалась на его плечах. Они оба думали так. Два случайно встретившихся человека из абсолютно разных вселенных, которые смогли соприкоснуться увидели знакомые лица. Пару свободных часов оба посвятили небольшой выставке в этом большом городе. Пару свободных часов они посвятили разговорам. Дима искренне делился мыслями о картинах, а Август слушал парня, каждое слово, но все разговоры уходили на задний план, когда они шли вдоль стены, когда Дубин останавливался напротив чужой работы, когда его лицо выражало умиротворение. Когда он отдыхал и любовался творениями. Хольт говорил что-то и сам, если того хотел Дима. Если Дима что-то хотел, Август сделал бы все, чтобы еще дольше он мог смотреть на такого Дубина. Но он понимал, что Диме не нужны дворцы, званные ужины и любое материальное богатство, что есть у магната. Диме нужен духовный мир, мир культуры внутренней, а это Августу давалось тяжело. И не потому, что он мало знал об искусстве или любых других культурных произведениях, а потому что тяжело всегда закрытому человеку вот так показать свой внутренний мир. Даже если очень стараться. А он старается. Пройдя всю выставку, они вышли на улицу. Все встречи были отменены, ведь не важно сколько там трат у его компании, сколько прибыли и сколько потенциальных партнеров. Августу было интересно слушать про творчество, про ближайшие кафе и кофе, которым Дима неожиданно угостил Августа, про животных, про Питер и его пейзажи, да про все. Про все, чем интересуется и что любит Дубин. Хольту этого не хватает. Внутреннего мира, каких-то интересов, искренних, не вызубренных или вынужденных, не хватает этого тепла и правды. Теперь это отняли. Забрали, сказали все – твой внутренний мир, то, чем ты дорожил и любил, Дмитрий Дубин, человек, с которым вы жили душа в душу и который наполнял твою скучную жизнь смыслом, радостью и светом – больше всего этого не будет. Не будет в жизни у торговца оружием, хотя, возможно, он это заслужил? Возможно, вовсе и не был он достоин той радости, что приносила ему жизнь. Возможно, не стоило отравлять электричеством жизнь дорого ему человека. Возможно, тогда бы в этом пасмурном городе было лишь одно умершее сердце, а не два. Сделанного уже не исправить. А исправил бы Хольт все это, если бы все знал? Тяжело сказать, всю жизнь прожить как холодная машина для переговоров и наращения мощи компании, действовать только в своих целях, а тут… Хоть кто-то кто его понял, принял и любил, кто-то кто поделился своим внутренним миром и жили они им одним на двоих. Кто-то с кем теперь и взглядом нельзя пересекаться. Все заискрит и будет больно, но уже не одному Хольту. *** И случился поход в ресторан, и разговор о том, что букеты – это уже слишком, и эти взгляды темных глаз, и эти оправдания, что ресторан – это плата за кофе. Была такая встреча не одна, были и не только взгляды. Был уже переход на «ты», были и держания за руки, объятья и поцелуи. Были и искры, куда же без них. Вот Август дарит ему букет белых лилий и букет принимают, уже не отнекиваясь, как несколько месяцев назад, а ставят в небольшую вазочку. Букет становиться еще одним предметом вдохновения для рук художника, становиться пополнением в скетбуке и причиной улыбки дорого человека. Вот он читает русскую книгу в кресле. В своих очках, при одной лампе, свет которой освещает лишь его одного. Его, мирно ожидавшего одного человека с важных переговоров, уставшего и потрепанного, с гудящей от стресса спиной. Но он ждал его, в любой форме и проявлении, даже если это будет маленький удар током. Такой любимый и неожиданный. Вот они сидят за просмотром какого-то фильма, его пальцы водят линии по запястью, а светлая макушка мирно лежит на плече. Фильм не имеет значения, не для взгляда карих глаз, не для сердца, которое запускается лишь током. Но стучит это сердце не для хозяина, а для совсем другого человека. Вот они лежат рядом-рядом, так близко, что тихие сердцебиения заглушает лишь сопение уставшего лейтенанта, а его тонкие черты лица обрамляет лишь лунный свет, выглядывающий из-за штор. Тихо гудит за спиной позвоночник, но разве он так важен? Хоть сейчас пусть откажет работать, это мгновение достаточно хорошо, чтобы стать последним воспоминанием. Тогда это было смешно и уютно, тогда, когда у них было еще хоть какое-то время вместе, когда позвоночник испускал не молнии, а искры. Тогда, когда было безопасно и легко, когда ток перебегал из кончиков пальцев в чужие руки, оставаясь лишь приятным покалыванием. Когда позвоночник не прожигал матрас, вызывая мучительную агонию, а лишь приятно грел и ныл тупой, но знакомой болью. *** Но эту боль, человек переживший десятки операций, ощущал впервые. Это не похоже на боль утраты, вовсе нет. Это боль осознания ответственности, вины и одиночества. Одиночества, за которое он сам в ответе, которое сотворил своими руками, осознавая, что оставит его одного. Это боль одиночества не своего, а чужого. Боль человека, который все переживет и ему будет больно за двоих. Был не осторожен, погружен в свои мысли, в мысли любимого человека, в попытке сделать его счастливым, в попытке не забыть момент, запомнить улыбку. Но он убил это все. Он забыл свою опасность за ощущением легкости и тепла, забыл про время и ошибки. Времени осталось мало, а ошибок он сделал много. Самая главная – подпустил к себе слишком близко. Привязался сам и привязал к себе другого человека, виновного лишь за то, что он был самим собой. Таким добрым, заботливым и сильным. Таким любимым. *** Врачи сообщили, что времени осталось совсем не много, что позвоночник на пределе, что каждый удар током – это опасность. Особенно в момент сильных эмоций, особенно рядом с любимым человеком. Он опасен для своего любимого человека. Самая ужасная, отрезвляющая и пугающая мысль. Нужно что-то делать, что-то предпринять. Для него самого уже ничего не важно, ни новый позвоночник, который в лучшем случае прослужит еще пару недель, ни дорогостоящее лечение. Возможно все это можно было пережить вместе, пережить спокойно оставшиеся крупицы времени. Точнее пережил бы лишь один – столь прекрасный светлый человек с зелеными глазами, что влюбляли в себя каждый раз. Он бы пережил. А вот другой лишь дожил свои минуты столь короткой жизни. Для него важна безопасность человека, который может жить дальше, который будет работать и смотреть вперед, который обязательно справится с утратой. Он справиться без человека, у которого даже позвоночника нет. Прошли месяцы. Месяцы командировок, месяцы непрерывной работы и попыток все забыть. Август ван дер Хольт спит в другой комнате в другом доме, ест другие блюда, больше не носит ту одежду и те духи, что так нравились ему. Не было больше свободы, была лишь пустота где-то в груди. Не было больше его внутреннего мира. Торговец оружием жил не как Август ван дер Хольт, он жил лишь как владелец компании. Постоянные перелеты, посещения конференций и встреч, контракты по всему миру – это стало его существованием. Жизни не было, жизнь кончилась, когда пришлось разорвать все связи с ним. Оружейный магнат больше не выходил на прогулки по Петербургу, больше не смотрел в окно, не слышал дождя и не видел солнца. Ноги его ступали по земле лишь пару метров до машины, фигура его была облачена лишь в ткань, способную выдержать жар позвоночника, глаза его были всегда за темными стеклами очков. Он ждет лишь своего исчезновения, ведь умер он в тот день, когда врачи вынесли ему вердикт, что Хольт может убить его. Хольт ждет, когда позвоночник уже расплавит его же кости или сожжет дотла, когда напряжение тока станет не выносимым, когда однажды его мышцы просто не запустятся. *** Дима в отчаянье. Он получил лишь пару сообщений от человека, которому доверился и полюбил. Не было личной встречи или телефонного звонка, были лишь сообщения о том, что Август теперь смертельно опасен для Димы. Больше Хольта нет нигде. Ни в участке, ни на улицах, ни в доме, где проживал он и его подчиненные. Даже его запаха, взгляда темных глаз, мимолетного силуэта в толпе, ничего нет. Есть лишь СМИ, в которых иногда всплывает информация о его торговых сделках и конференциях. Дима был разбит, разбились вдребезги все воспоминания, но вскоре были склеены вновь. Он не мог так просто от них отказаться, не мог забыть, он все еще ловил надежду встретить Августа, стоящего у его рабочего стола, все еще ожидал какого-то сообщения, он ждал, правда ждал. Работы было все больше, спал он редко, на улицу не выходил, кофе уже не лезло в горло. Дома он бывал еще реже, чем спал, все это было невыносимо, все навалилось так резко и не разгребалось никак уже два месяца. Два месяца с того сообщения, два месяца тишины. Знал ли Дима, что каждую неделю помощник Хольта привозил к его дому цветы? Нет. Либо уборщица, либо пожилая соседка уже выкидывали полежавший пару дней на пороге букет белых лилий. Цветы были уже не как знак чистой любви. Теперь это знак скорби. Поздний вечер, Дубина отправили домой отдыхать, иначе ему светил принудительный отпуск, но завал на работе не позволял ему нормально отдохнуть хотя бы день, не то, что неделю. Ноги двигались на автомате, мозг был забит, а глаза наблюдали за полупустой улицей. Вот девушка выгуливает собаку, вот какая-то парочка сидит на скамейке. Вон компания молодых людей около бара за поворотом, пожилая парочка со своим старым пуделем на руках, черный кот, сидящий на подоконнике первого этажа, спешащий курьер на велосипеде, высокий человек, заходящий в отель с парой подчиненных, еще пара- Это он. Какой-то худой и уставший, но это он. Август Ван Дер Хольт. – Август! – Дима сорвался с места, он бежал к нему, белая пелена застилала глаза, голова кружилась, а ноги подкосились. Надо было нормально поспать. *** Вот светловолосый парень бежит к нему, вот падает, вот его ловит помощник Августа. Страх. Страх за дорого сердцу человека, страх потерять не отказом, а навсегда, страх потерять его из-за себя. *** Темно. Дима открывает глаза, голова раскалывается, а последнее что он помнит – лицо столь знакомое, что сводит скулы. Мягко. Он лежит на мягкой кровати, окна, кажется зашторены. Где-то тихо пищит какой-то огонек, но это не так важно. Где он вообще? Сколько времени, что произошло? Если в больнице, то почему темно, а если дома, то почему такая мягкая кровать? Ни черта не видно и не понятно и где вообще очки? – Господин сказал принести вам еды как вы проснетесь. Не беспокойтесь, мистер Дубин, вы в отеле, время шесть утра, очки на тумбочке, а вам надо поесть. – быстро сказала вошедшая девушка, оставила тележку с едой и вышла Дима не успел даже опомниться, а теперь у него в комнате горит мягкий свет и стоит роскошный завтрак. Только приготовленный и горячий с множеством блюд, которые они когда-то уже ели, которые когда-то понравились Диме. Сразу понятно кто этот «господин», понятно, что это за хоромы, вот только вопрос почему Август ван дер Хольт, владелец гигантской международной компании, торговец оружием, миллиардер, а по совместительству любовь Дмитрия Дубина, не может прийти сам и нормально поговорить – остается загадкой. Для Дубина, конечно. Конечно, он злится, злится на него, на себя и свое тело, которое подвело в столь важный момент. Но больше всего он злиться над тем, как Август мог подумать, что Дима забудет его так легко. Как мог подумать, что он выкинет все воспоминания, все моменты, радостные и грустные из своей памяти. – Мы могли бы пережить это вместе… Попробовать пройти через это вдвоем, я же… Черт. – поток мыслей перетек в речь, в то, что надо сказать ему в лицо, все то, что хранилось в мыслях столько времени, что так хотелось высказать с претензией, но вот только в душе не было никакой злости, лишь печаль и надежда. *** – Dimitri woke up, sir. – Thank you, and don't limit him, you know, he's top priority. His decrees come before mine. Now leave. – Yes, sir. Август уехал из отеля, пока ничего не случилось. Больше не нужны были тренировки, потоки тока и молнии уходили прямо в землю. Это уже стало не безопасно для всех его окружающих, ведь если молнии пока что в ногах Хольта, это не значит, что они не могут ударить в рядом стоящего со смертельной силой. Так мало осталось и так много груза на плечах. А звук волн все такой же успокаивающий. Они ходили тут ранним утром и не один раз. На Петербургском пляже утром всегда мало людей. Холодная вода плещется о камни, чайки летают в поисках еды, солнце отражается мягкими бликами о воду. Как же он был красив, когда солнце попадало на его лицо, когда ветер колыхал его короткие светлые волосы, когда этот вид отражался в его зеленых глазах. Когда он шел по камням, тихо рассказывая о недавнем успешном деле только одному Августу, только ему одному и только для него, для торговца оружием, для умевшего лишь созерцать всю красоту вокруг. Лишь одному ему, которому так сложно выразить искренние эмоции, когда рядом нет его. Лишь ему одному, кто не может даже имени вымолвить в своей голове, чтобы не опорочить эту любовь. Имя столь дорого человека, имя, которое он был готов произносить каждый день с улыбкой до конца своих дней. Своих дней. Так нагло портить чужую и долгую жизнь собой он не собирался, а тем более забирать ее с собой. Через четыре часа вылет, вылет, который должен был состояться еще пару месяцев назад. Вылет навсегда. И пусть дела в России ведут его представители и не надо было возвращаться и тогда бы они никогда не увидели друг друга и чтобы он не падал вот так на дороге. Через четыре часа он больше не увидит этот город, эту реку, этот пляж. Больше не будет вот так стоять и смотреть на эту воду, такую успокаивающую, не будет ждать этого солнца, уже не греющего, не греющего как тогда, как рядом с ним. А может вовсе и не солнце грело Августа в те моменты? Нельзя. О таком думать больше нельзя, больше нельзя надеяться на светлое будущее. Ничего светлого и никакого будущего у Августа уже нет. *** А Диму кто-то спросил? Кто-то вообще уточнял как он себя чувствует все эти дни? Как его внезапно оттолкнули и сказали, что все кончено, что времени больше нет и что все это опасно, как он был разбит и как безвылазно сидел в участке, лишь бы забыться за всеми этими бумажками. Дима уже не может нарисовать эти глаза, он не помнит прикосновения этих рук, он не может нарисовать черты, такие до боли знакомые, такие родные и любимые. Вместо Августа на листе абсолютный незнакомец. Вместо Августа пустота. Где он, что с ним? От его образа остались лишь скомканные и порванные листы, импульсивно выброшенные в мусорку, и склеенные дрожащими руками, которые вытирали слезы. Нормальной еды в холодильнике нет уже давно, никто так и не поменял перегоревшую лампочку, а в квартиру приходят лишь чтобы поспать и принять душ, хотя и на рабочем столе в участке поспать не плохо и душ у них там какой-никакой есть. Никто больше не сидит вдвоем на маленьком балконе и не ловит закатные лучи своими лицами, никто больше не разговаривает на тихой кухне по ночам, никто больше не жалуется на маленькую кровать лейтенанта, уже никто в этой квартире не пьет ромашковый чай. Квартира осталась одинока. У нее все еще есть хозяин, все еще есть его вещи, его рисунки, его запах. Вот только в ней осталась частичка и другого человека. Человека, который сначала жаловался на такие условия проживания, который хотел уехать и увезти хозяина квартиры с собой. Однако этот человек полюбил небольшую квартирку в дождливом Петербурге. Полюбил незамысловатый вид из окна, полюбил старые подоконники и растения в стареньких горшочках, сушеные ромашки, душицу и чебрец, висящие букетами на веревочках, полюбил эту легкую тюль на окнах, тихо развивающуюся на ветру из приоткрытого окна. И если бы не Дима, эту квартиру бы не полюбил оружейный магнат. Если бы не Дима, вероятнее всего оружейный магнат не полюбил бы ничего. Ведь оружейный магнат Август ван дер Хольт любил именно Диму. А Дима, в первую очередь, полюбил не холодного миллиардера, он полюбил те искренние карие глаза и эту мимолетную теплую улыбку. Потом полюбил и дорогой костюм, и холодный позвоночник. Полюбил иностранные непонятные слова, полюбил его ворчание и недовольные бурчания о чем-то. Дима любил просыпаться в большой и мягкой постели от маленьких покалываний током, от большой и теплой руки, не дающий ему подняться. Дима любил показывать Августу тихие и красивые уголочки Санкт-Петербурга и любил смеяться, когда Август возмущался по поводу состава шавермы или кофе, которое покупал Дима. Дима любил Августа. Все было так просто, но все эти встречи, разговоры и тихие посиделки, которые так отличались от их обычной жизни, так успокаивали и притягивали. Они западали в душу. Если быть честным с самим собой, Дима до сих пор любит Августа. Как бы он не мучился и не пытался навязать себе злость, он просто не мог отказаться от своих реальных чувств. И как же ему хочется поговорить с Хольтом. Точно. Дима выскочил из комнаты, схватив свою куртку и сумку через плечо, из которой по пути вывалились какие-то ручки, бумажки и всякая мелочевка. Бежать по этим несносно длинным коридорам надо было не так далеко, чтобы столкнуться со знакомым человеком в смокинге, который разговаривал по наушнику на иностранном языке с умным выражением лица. – Where's August? – неожиданно резко для самого себя выпалил Дубин – Sir, I can't tell you that, I’m- – I know you can, now take me to him… эм, please. – с явным акцентом сказал парень, хорошо зная, что свита в смокингах подчиняется слову Августа, а Август подчиняется слову Димы. *** Человеку в смокинге понадобилось пару коротких звонков, и Дима уже ехал в дорогой черной машине по начинавшему светлеть и заполнявшемуся людьми Петербургу. До боли знакомая дорога и дома, мелькающие за окнами. Неужели он там? *** Август, смотрящий на восходящее солнце и спокойную воду, услышал останавливающуюся за своей спиной машину. Сил обернуться уже не было, позвоночник уже искрил, а больно было до безумия. – Август, – закрылась дверь авто. – пожалуйста. – хотелось броситься в объятья и больше никогда не отпускать, хотелось провести последние месяцы жизни рядом с этим родным голосом, но Август понимал, что обернется это желание смертью для двоих. – Я прошу тебя не подходи, умоляю, Дима. Август повернулся, а к нему настойчиво шел белокурый лейтенант. И все так же он был прекрасен, как и год назад и так же красив. Он приближался, а позвоночник все сильнее гудел и нагревался, позвоночник уже испускал молнии, что уходили в землю. Стук сердца шел, он запускался этом замыкающим куском железа на спине. – Да плевать я хотел, я плевать хотел на всю опасность, да я хоть умру рядом, ты представляешь, как я мучился эти два месяца без тебя? А что будет когда ты… погибнешь? Август, ты сбежал, но я прошу тебя считаться со мной, я хочу провести с тобой вечность, даже если она продлиться минуту. – выпалил Дима, в глазах стояла пелена слез, а ноги ступали по камням прямо к нему. – Мне очень жаль, mijn liefste, (моя любовь) Дима уткнулся Августу куда-то в шею и выдохнул. Август уткнулся Диме куда-то в макушку и вдохнул. Столько слов было сказано одними объятьями, сколько было в них любви. Руки, так скучающие, обнимали дорогого сердцу человека. Сердцу, которое билось в такт с чужим, понимая, что ток скоро их остановит, понимая, что в последние секунды они были рядом.