Магистр. Заметки на полях 4

Они сцепляются прямо посреди боя — мутно, муторно и некрасиво, а потом сплетники раскручивают это в великий спор о темном и светлом пути. На деле всё обходится двумя репликами: — Вэй Ин. Ты ранен. И: — Не лезь ко мне со своей светлой ци. И флейта отбивает преградивший путь меч, потому что там — там — сражаются те, кого должны защищать мертвецы Вэй Усяня. И Вэй Усяню должно быть там, видеть всё и контролировать. Даже если этот самый Вэй Усянь ранен. Незначительно, пустяково, пусть и на лицо — царапина же!.. Заживет. А вон как всё крикливо обозвали противостоянием света и тьмы и растрезвонили по всем углам, что они чуть не сцепились. — Слухи, — говорит из темного угла комнаты Лань Ванцзи. — Мерзость. — И не поспоришь, — салютует чаркой с вином ему от залитого светом свечей стола Вэй Усянь. У них вечно одна комната на двоих и четкое разграничение между тем, что они делают и кто бодрствует, только сегодня что-то всё сбилось, и сейчас Лань Ванцзи должен спать, а он не спит. Вэй Усяня это немного смешит — он же свою норму выполняет, пьет, чтобы отключиться через пару часов и восстать с похмельем и желанием убивать. …наверное, потому он так хорош в убийстве Вэней?.. — Лань Чжань, почему ты не спишь? — сладко спрашивает Вэй Усянь. — Мне подоткнуть тебе одеяло?.. Лань Ванцзи молчит. Заинтересованно. За те полгода, что они почти спина к спине сражаются, удалось выучить все оттенки молчания Лань Ванцзи. Или почти все — есть один, странный, который Вэй Усяню не дается, но однажды он и его разгадает. — Шицзе приходила подоткнуть нам с а-Чэном одеяла, когда мы были мелкими, — продолжает Вэй Усянь, отпивая вино из чарки. — Тебе подтыкали одеяло, Лань Чжань?.. Он не ждет ответа, между прочим, потому что это — личное, это словно под кожу забраться… или глубже, много глубже, куда-то под ребра… за ребра. — Нет, — отвечает Лань Ванцзи. — Я рос… как сирота. Сиротам никто не подтыкает одеял. У Вэй Усяня сначала дыхание перехватывает от этого откровения, но язык несется впереди него, впереди всех мыслей и попыток осознать, что у него — сироты — было больше, чем у наследника Великого Ордена, и слова сами срываются: — Исправь это, Лань Чжань. Непременно исправь это после войны!.. Потому что это… это важно. Важно, чтобы был кто-то, кто приходил к детям и подтыкал им одеяла. Вот так. Вэй Усяня сами ноги несут — чуть нетрезво и заплетаясь, но несут же. Он склоняется над Лань Ванцзи, который смотрит на него странно — доверчиво? растерянно? беззащитно? — Вот так, чтобы было, Лань Чжань, — сообщает Вэй Усянь и старательно подтыкает одеяла Лань Ванцзи, садится на край кровати и гладит по рукам и груди поверх одеяла. — Вот так. Так тепло, Лань Чжань?.. Не телу, нет, тело согрето и жаром золотого ядра. Внутри, Лань Чжань, внутри так теплее?.. У сердца где-то?.. Где часто стыло и больно?.. Там тепло?.. Лань Ванцзи смотрит так непривычно и грустно, а потом выдает тихо согласное: — Мгм. Вэй Усянь улыбается ему, а потом собирается — как шицзе — поцеловать в лоб… и замирает. — О, — говорит он. — Ты загорел. По налобной ленте. И целует в лоб — в то светлое, незагорелое и беззащитное. Лань Ванцзи таращится на него недоуменно и почти возмущенно, но Вэй Усяня это не особо тревожит. Он возвращается из темного угла с кроватью к залитому светом свечей столу и продолжает пить. Утром их снова нарекут главными врагами, но здесь и сейчас Магистр Темного Пути подтыкал праведному Ханьгуан-цзюню одеялко и целовал его в незагоревшую полоску на лбу. Вот так. — Вэй Ин, — зовет из темноты Лань Ванцзи. — Что? — откликается Вэй Усянь, вливая в себя еще вино. — Рассказать тебе сказку, Лань Чжань? Я много сказок знаю и много могу рассказать. Хочешь?.. Лань Ванцзи молчит недолго, а потом тихо говорит: — Хочу. Хочу так всем детям. У Вэй Усяня почему-то глаза слезятся. Дым от свечей коптит, что ли?.. Ай, не важно. Не важно совсем. Лань Ванцзи хочет сказку, и Вэй Усянь начинает: — В давние времена в одной деревни жили две семьи… Его голос выравнивается, и сказка льется, рождается, убаюкивает — привычно по старым временам в Пристани Лотоса. Вэй Усянь говорит, говорит и говорит. Он знает столько сказок. Жаль, что слушать их отныне мало кто готов. Но он сам выбрал этот путь, сам изобрел и сам будет по нему идти. Но сегодня… о, сегодня он расскажет все сказки, а если этого не хватит — придумает новые. Сегодня можно. Хотя бы сегодня.