Магистр. Заметки на полях 4

Дух после смерти возвращается на небо, не сдерживаемый более телесной оболочкой. И так как он практически ничем себя за время бытия на земле, в силу своей отрешенности от материи, запятнать не мог, то он поступает прямо в распоряжение тамошних властей. Чувство же после смерти идет под землю, где оно подвергается суду за все решения, принятые им за бытность на земле. А род остается на могиле, где иногда тревожит потомков подстегивая их совесть и пугает одиноких прохожих, осмелившихся идти ночью по кладбищу. /// Когда Вэй Усянь умер, он… был… где-то. — Где ты был? — спрашивает однажды Цзян Чэн. — Когда умер? Где ты был? Они пьяны, потому что такие разговоры не заводят на трезвую голову. — Хах, — говорит Вэй Усянь. — Лань Чжань не спрашивает, а ты спросил?.. — Твоя душа живет во мне, — серьезно отвечает Цзян Чэн. — Или ее часть. На сколько частей ты порвал свою душу? Вэй Усянь вздыхает, болтает в пиале вино, смотрит на бескрайнюю гладь ночной реки, потому что, конечно, они выбрали дальний причал — только для своих, только для семьи, а рядом всё еще стоит беседка Цзян Яньли, но туда они не пошли, выбрав берег. — Не хочешь говорить…! — начинает заводиться Цзян Чэн, и Вэй Усянь обрывает: — Погоди. Всё это они уже проходили годы и десятки раз. И вот в чем несмешная штука — каждый из них замыкался в себе, переставал говорить, злился, потому что сказал слишком много и всё не то, кривился, делал мину и вставал в позу. Пора бы уже просто сказать всё — как есть. Вэй Усянь вздыхает, прикрывает глаза на миг и, глядя строго в пиалу, говорит тихо: — Я толком не помню последние три месяца жизни… просто… пытаюсь вспомнить, и всё крошится, рушится… Вэни меня боялись, а-Юань плакал, и тогда я приходил в себя. Мой разум горел и пылал, а я не понимал, что сошел с ума, я-то думал, что умнее всех, всех гениальней, и мне открыты истины, недоступные другим. Безумец, а!.. Вэй Усянь смеется и выпивает вино. Цзян Чэн смотрит на него почти трезвым больным взглядом. Они не говорят, что каждый из них в то время горевал так, как мог, как умел… и о том, что Вэй Усянь пытался вернуть Цзян Яньли не говорят, потому что, да, это было безумием, но это было, и отречься от этого не выйдет. — А после? — вместо всего спрашивает Цзян Чэн. — После… смерти?.. Вэй Усянь хмыкает, вздыхает устало, ставит пиалу на стол, и говорит: — Тут есть… два восприятия. И моя память двоится, и потому мне сложно понять, что было реальностью, а что — лишь сном. А может, и то, и то было, и моя душа лишь собралась воедино… Не суть!.. Две реальности, что происходят словно одновременно, но я не сознаю этого. Он протягивает две ладони и сжимает в кулак правую: — Вот я на Луанцзан, закрываю собой а-Юаня, пока не появляется Лань Чжань и не забирает ребенка. Я иду за ним. Но он летит на мече, а мне так сложно идти. Но я иду за ним, потому что больше Вэней не осталось, а я обещал их хранить. Я иду. Я вязну. В меня вцепляются духи и держат. Но я иду. В какой-то момент ты встречаешься на моем пути, и духов становится меньше. У тебя на руках ребенок. Крошечный. Он смеется, когда я корчу рожи. Цзян Чэн вздрагивает крупно, выдыхает, но не перебивает. Вэй Усянь кивает, показывая, что заметил, продолжает: — Я не помню, что где-то там есть а-Юань. Я видел ребенка на твоих руках. Я не знал, кто ты. Я не понимал, чей это ребенок. Всё было мутно, всё было на уровне «я должен спасти ребенка». И я видел ребенка на твоих руках. И я думал, что должен его спасти. Цзян Чэн вдруг издает горлом очень странный звук. Вэй Усянь замолкает и смотрит на него с недоумением. — Продолжай, — просит хрипло Цзян Чэн. — Ну уж нет, — хмыкает Вэй Усянь, — ты мне расскажешь. Что не так? — Это ты спасал Цзинь Лина, пока Мэн Яо не подарил ему собаку, — всё еще хрипит Цзян Чэн. — Были покушения, было недовольство, да и активный Цзинь Лин был как тот гуй. Но удачливым, словно… — Кто-то его берег, — кивает Вэй Усянь. — Что же. Не кто-то. Но я этого и не помню почти. — Это одно восприятие, — мотает головой Цзян Чэн, — то, что лежит в твоей правой руке. Что лежит в левой? Вэй Усянь усмехается, берет кувшинчик с вином, льет прямо в рот и уточняет после: — Ты точно хочешь знать? — Лучше я буду знать, — мрачно отзывается Цзян Чэн. — Диюй?.. — Наверное, — усмехается Вэй Усянь, — не было… ни боли, ни злости, не было ничего… Абсолютная пустота и тишина, и я брел и брел, зная, что я никуда не приду. Не было времени, не было дня, ночи, света, тени, но дорога под ногами была, и я куда-то шел. Я мог думать, и я думал. Было столько мыслей, столько горечи, и я вертел их в голове, и постоянно «а что, если…?» — из-за них я зарекся так думать, сказал себе, что прошлое всё одно не поменять, не верил сам себе долго. Цзян Чэн глаза прикрывает, выдыхает и уточняет: — Как ты с ума не сошел? — А я сошел, — говорит Вэй Усянь. — И вернул себе свой разум, свои мысли, свои грехи. А потом появился Мо Сюаньюй и вернул меня. И вот я уже сижу в ритуальной печати и могу думать только о том, что умер сегодня. Я долго не помнил, и еще дольше укладывал память в своей голове. И… а-Чэн, помнишь, говорят, что у человека есть три души? — Одна принадлежит Небесам, и уходит к ним, — кивает Цзян Чэн, — одна — земле, и остается следить за потомками, а последняя… — А последняя, — подхватывает Вэй Усянь, — содержит в себе все чувства, всю память и грехи, и должна ответить за них… И вот что. Что если я разорвал себя тогда на части криво? Что если сейчас я… неполный? Во мне не достает еще одной части души? — Ты — это ты, — мотает головой Цзян Чэн. — Да, твое тело иное, но ты-то остался прежним. Неужто сам не помнишь? — В том-то и проблема, а-Чэн, — тихо говорит Вэй Усянь, — что я не помню. И я не уверен, что моя душа, криво разодранная и нечестиво потрепанная, не смешала все три части души в каждом обрывке меня. Понимаешь?.. — Нет, — говорит Цзян Чэн. — И не хочу. Потому что тогда выходит, что мой… что Вэй Усянь всё же умер, а ты… ты не он. Лишь подделка под него. — Человек, что заново вырастил в себе полноценную душу? — хмыкает Вэй Усянь и вздыхает: — Я помню только два пути. Я не помню третий. Я не могу сказать, что я целый. Но я всё еще помню, как ты позорно продул Шэнь Мэй, когда решил вызвать ее на поединок, чтобы потом пригласить гулять под луной! Тогда-то и появился твой «список будущей жены»? — Вэй Усянь!.. — рявкает Цзян Чэн и тут же ухмыляется: — Нет. Позже. Вэй Усянь в ответ смеется — счастливо почти, почти счастливо. Утром он вернется к мужу и постарается забыть все свои тревоги. У него есть его новая жизнь, и он должен ее прожить. …а где-то в глухой деревушке пятилетний мальчик с серыми глазами чистит лотосовые семечки, смотрит на облака и думает, что они должны быть синими на белом…