High School Lovers

      Зал опустел. Напоминанием о былом празднике служили разноцветные шары, что податливо колыхались под дуновением ветра, хаотично разбросанные по залу конфетти и липкий запах газировки. Чужие голоса вперемешку со смехом отдалённо доносились с улицы, будто принадлежали уже не вчерашним одиннадцатиклассникам, а взрослым, ничего общего не имеющим с этой школой людям. В общем-то, отпускать прошлое и делать шаг в будущее — то, что они и должны были сделать. Лишь один человек оставался в зале. Ухватившись ладонями за стул, он сидел на первом ряду, осматривая торжественные плакаты и украшения. А ещё — понимал, как тяжело ему будет сделать настолько простой шаг. Взять и всё отпустить.       Забыть долгие подготовительные к экзаменам, на которых они смеялись с учителями, забыть поездки за город, забыть библиотекаря, который всегда ругал его за задержку книг (что поделать, Хёнджин слишком любил читать). И забыть Ян Чонина. Юношу, без которого не запомнились бы ни подготовительные, ни поездки, ни библиотека. Он всегда был рядом: решал вместе с Хёнджином варианты, помогал ему выбрать ракурс для фото в живописном месте, брал после него книги. Можно сказать, тот парень из класса, с которым они никогда тесно не дружили, но который для него стал больше, чем незнакомец. Что-то общее всегда сквозило в их разговорах, планах и мнениях, из-за чего Хёнджин невероятно сильно им очаровался. Недоступный, к которому тянуло. Дающий своё внимание лишь на несколько минут и после исчезающий, пока они не найдут новую общую тему для разговора. Такой была школьная любовь Хван Хёнджина.       — Скучаешь?       Хёнджин поднимает голову. Как обычно, он появляется, когда никого нет рядом, в минуты тишины, словно и сам не хочет, чтобы их отвлекали друг от друга. Чонин выжидательно смотрит на него из-под длинной тёмно-рыжей чёлки. Даже спустя ночь ворот и рукава его рубашки идеально выглажены, а волосы уложены прядка к прядке. Хёнджин не знал, как ему удавалось оставаться таким красивым каждую минуту своей жизни — видимо, имидж любимчика учителей того требовал. Таким он останется и на фото в выпускном альбоме.              — Захотелось посидеть здесь, — вздыхает он.       — Странно уходить из школы, чтобы не вернуться спустя перемену? — читая его мысли, спрашивает Чонин. Хёнджин с печальной улыбкой кивает и водит носком туфли по паркету, лениво задевая порванное конфетти. — Ты был грустным всю ночь. Даже медляк не танцевал.       В отличие от остальных мальчиков, решившихся пригласить девочек на танец, Хёнджин и правда просидел за столом. Чонин танцевал со своей подругой — Хёнджин только и успевал слышать смех с их стороны. Неловко, мол, когда вы дружите с первого класса. Проблема лишь в том, что они все с первого класса, но Хёнджину никогда не было бы неловко с Чонином.       — Не с кем было… Мне не нравится никто из девочек.       — Твоя проблема в том, что ты слишком не уверен в себе, — хмыкает Чонин. Хёнджин в удивлении поднимает взгляд. — Боялся экзамена, хотя сдал на девяносто пять. Боялся петь на выпускном, хотя у тебя хороший голос.       — Но девочки…       — Боялся пригласить меня, хотя я крутился возле тебя всю ночь.       Слова запинаются на кончике языка и тают. Кажется, он всё ещё одурманен весёлой ночью и эти слова не более, чем слуховые галлюцинации. А может быть, галлюцинации гораздо сильнее, чем он представлял, потому что Чонин протягивает ему руку и, склоняя голову, смотрит прямо в испуганные сонные глаза.       — Значит, приглашаю я?       Хёнджин делает усилие, чтобы встать — ноги совсем ватные. Порой они сталкивались руками, когда готовились к экзамену по одному учебнику истории. Когда забирали свои вещи из гардероба, по случайности висевшие рядом. Когда расходились по разные стороны коридора, зажатые толпой младших классов. И каждый раз Хёнджин задыхался от неожиданности, но теперь он вкладывает свою ладонь в его, и это ощущается как закрытый гештальт, как долгожданная награда. Их руки соединяются, как морские волны соединяются с берегом, и он тонет в танце.       Его притягивает. Слабая, дрожащая от прерывистого дыхания грудь и мятая рубашка прилегают к крепкому телу, скрытому под элегантным пиджаком. Чужие руки опытно и уверенно утягивают его, Хёнджин позволяет контролировать каждый свой шаг, а ещё они слишком близко, чтобы поверить, что это правда. Раскосые глаза напротив улыбаются ему.       — Это совсем не страшно, правда? — хмыкает Чонин, подхватывая Хёнджина под талию. Ладонь повторяет изгиб его тела. Бережливо. Так же бережливо и осторожно строилось их общение: издалека, ненавязчиво, хватало разговоров на пять минут. Они проникали в пространство друг друга постепенно, а теперь проваливались — резко и внезапно.       — И правда. Ничуть не страшно.       Хёнджин накрывает его плечи руками. На их губах по очереди расцветают счастливые улыбки, и вздохи облегчения заполняют зал. Помимо них, здесь только стук шагов врывается мелодией в тишину помещения и эхом отдаётся по стенам, и редкими вкраплениями вливается звучащий за окном смех. Рассветные лучи тянутся по рядам стульев, играясь зайчиками на опустошённых бокалах. Хёнджин не знает, как Чонин догадался о его чувствах, но это и не удивительно: такой отличник, как он, знает всё на свете. Хёнджин повторяет его шаги и сжимает ткань пиджака, и как-то совсем незаметно происходит, что смех, что разносился за окном, становится его собственным.       Ещё пару недель назад Чонин указывал на карту в учебнике и пересказывал ему ход войны, в которой Хёнджин запутался. Ещё пару недель назад они задерживались в школе до позднего вечера, а потом расходились по домам, глупо улыбаясь своим отражениям в лужах. Ещё пару недель назад Хёнджин долго не мог уснуть, видя в выстроившихся созвездиях лицо Чонина. Сейчас он танцует в его объятиях, и им даже не нужна музыка. Эмоции звучат намного громче.       Они обходят зал, рискованно близко подбираясь к окнам. Их может увидеть любой, но эта история уже не школьная, эта история — за её пределами.       — Не хотел приглашать тебя на танец, когда играла музыка, — говорит Чонин. — Рано или поздно она бы кончилась, и нам пришлось бы разойтись.       — Я слышал, что, если не признаваться в чувствах, человека можно любить бесконечно, — вдруг произносит Хёнджин. — Значит, если без признания можно любить вечно, то без музыки можно вечно танцевать?       — Видимо, так.       Ещё пару недель назад Хёнджин мечтательно вздыхал, делая вид, что ему совсем не интересен ответ Чонина у доски, а теперь он наклоняется к его губам и касается их настолько аккуратно, что внутри взрываются фейерверки. Салюты вчерашних выпускников.       И то ли утреннее солнце так греет, то ли ему отвечают, понять уже невозможно. Одно Хёнджин знает точно: он не собирается останавливаться. Не собирается уходить, как только разговор будет завершён. Ему нужно всё внимание целиком. Влага поцелуя вызывает приятные непривычные прострелы в низу живота, Чонин обвивает ладони вокруг его талии и сцепляет пальцы на пояснице, тело накреняется и падает, но его вовремя хватают и притягивают ближе. Хёнджин не может не улыбнуться — Чонин так мягок.       Он ныряет в чужие волосы и осторожно отрывается, боясь разрушить гармонию этого момента. Солнце отражается в глазах Чонина; медовые лучи покрывают их янтарным блеском. Хёнджин проводит пальцами по уху, как бы говоря: даже если поцелуй закончен, я всё ещё хочу тебя коснуться.       — Ты же в гуманитарный поступаешь? — выравнивая дыхание, говорит Чонин.       — Угу, — тянет Хёнджин. — На исторический. Ты со мной?       — Только если там будет укромное место, чтобы целоваться.       Хёнджин откидывает голову назад и заливается искренним смехом. Он никогда не говорил этого, но так хотел, чтобы их любовь к истории продлилась дольше, чем девять месяцев выпускного класса. Потому что он ещё не встречал людей, которые с таким же интересом будут обсуждать с ним экономические реформы и политические кризисы.       — Давно у тебя это ко мне? — попутно интересуется Чонин, не отводя от него взгляда. И когда Хёнджин вновь смотрит на него, то понимает, что Чонин неотрывно любовался каждым его жестом. Рассматривал губы и сияющие глаза. Согревающая дрожь утешает ослабшее тело.       — С первых Рюриковичей. Когда ты помогал мне выучить родословную. А у тебя?       Чонин щурится.       — С Петровских реформ.       Хёнджин цокает.       — Думаю, учительница это замечала.       — Конечно, замечала, — фыркает Чонин. — Иначе бы она не ставила нас в пару каждую неделю?       Хёнджин шлёпает его по плечу и отворачивается, но чувствует, как Чонин прожигает его взглядом. Этот любопытный отличник захочет знать всё в мельчайших деталях.       Они выбегают из школы и, уставшие и счастливые, щурятся от солнца. Голова после бессонной ночи слегка болит, однако рассвет ещё никогда не был таким красивым и ярким.       Впереди — поступление, учёба в университете, сессии. Впереди — взрослая жизнь и переезд из родного дома. Но ещё впереди целое лето и прогулки под жарким закатом.       С его школьной любовью.       «Эй, вас долго ждать? Только вас не хватает на общем фото!»       Напоминанием о былом празднике служили оставшиеся на стенах поздравления, выпускной фотоальбом и привкус шампанского на языке. На губах горят поцелуи, а руку согревает чужая ладонь. Ещё две недели назад они просто учились вместе, а сегодня признаются друг другу в чувствах и не хотят расходиться по домам.       И когда фотограф делает снимок класса на улице, только они знают, что держатся за руки. Так крепко, как могут лишь те, кто делит одну тайну на двоих.