Пламя скорби

Live And Die – Gina Dirawi

Шум воды перебивает тяжелое дыхание. Треск факела теряется в завывании ветра. А сухое, разбитое «мой король» вовсе ускользает, срывается с поджатых губ и уносится течением буйной алой реки под величественный мост, выведенный из камня. И даже так острый слух Его Величества дает о себе знать. — Достать. Приказ есть приказ. Тьма ночи рассеивается лунным светом и двумя одинокими язычками пламени. Горячий пепел не успевает осесть на тыльной стороне ладони – холодных воздух уносит последнее напоминание о тепле, обратившееся в рассыпчатую пыль, за горизонт, в пустое небо, навстречу к небытию. Ветер рассекает рукава черных военных одежд. Редкий серебряный узор меркнет под гнетом ночи, и королевский наряд приобретает скромность. Точеные черты бледного лица спокойны, неподвижны. Но брови одного из стражников, того, что стоит, соприкасаясь с Его Величеством локтями, столь напряжены, что мышцы на лбу непроизвольно дергаются. Шлем служащего чуть покосился, но рука, свободная от факела, и не дернулась, лишь покрепче сжалась в кулак. Чон Чонгук кинул на короля изучающий взгляд исподлобья. Он был обязан защищать семью голубых кровей. Но монашество кануло в небытие. Война с южной стороной лишила государство истинных наследников, представителей высшей знати и старейшин-советников. Престол охладел. Пока не минуло два дня и на трон не взошел благочестивый полковник. Ослабевший народ не имел никаких причин возражать. Правление Мин Юнги считалось судьбоносным и подающим надежды; надежды, от которых уже не оставалось и следа. Два года пролетели, как один день. — Разбить, — леденящие душу глаза прожигают по шею мокрого стражника, придерживающего хлипкую деревянную бочку с ржавыми железными оправами. Ким Намджун не смеет колебаться. Давно прогнившая бочка источает смрад зловония. Запах просачивается сквозь многолетние трещины, очерняет живой воздух, кричит о конце. Волны дикой реки, нагоняемые холодным ветром, ударяются о серый камень, разбиваются с истошным воплем. Так вопит смерть, стучащаяся в мир земной; стучащаяся изнутри треклятой бочки. Острие меча со свистом вздымается. Мин Юнги игнорирует свое отражение, когда сталь проносится мимо и через мгновение пронзает промокшие деревяшки. Одного удара хватило сполна. Молодое лицо Чонгука тут же ожесточается, испаряются юношеские огоньки в помутневших глазах. Намджун сжимает губы в тонкую полоску. Именной меч отбрасывается в сторону, и мужчина только сейчас ощущает жгучую боль на ладони от твердой хватки. Собраться с мыслями времени нет. Стражник без тени раздумий припадает коленями к траве, потухшими глазами смотрит на людскую плоть, жестоко изрубленную по частям. Руками, лишенных движения, Намджун тянется к человеческой кисти, холодной и мертвенно-бледной. Юнги делает шаг вперед. Стража смиренно прикрывает глаза – видеть слабость короля им не дозволено клятвой на крови. И никто из них не признается даже самому себе в том, что он видел, как поступь Его Величества на мгновение перестала быть твердой. Чонгук встает на колено, опуская голову к земле в великой скорби. Его кольчуга тихо звенит, как звенят траурные колокола. Мозолистая ладонь безвольно свисает с колена, а вторая с трудом удерживает драгоценный факел; истерзанные губы чуть трясутся, а подпаленные ресницы смачиваются соленой влагой. Намджун в глубоком почтении склоняет шею, а руки вытягивает вперед, выше головы. Стражник не дрожит – охладевшая и потяжелевшая от воды форма для него ничего не значит. Тело словно камень, пока душа – разбитое стекло. Присяга не исполнена, король предан, предназначение стерто. Намджун даже не ведет бровью, когда по спине пробегает дрожь. Он знает. Как знает и Чонгук. Смерть близка. Под сапогами Его Величества проминается сухая трава, отзывается глухим треском. Шлем, не снимаемый денно и нощно, отлетает к ногам Чонгука – тот молчит, ведомый лишь приказам короля, но не сдерживает тяжелого и судорожного выдоха, тут же подхваченного разъяренным ветром. Зловещий язык пламени разгорается лишь сильнее, кусает щеки, обжигает губы короля, которые еще помнят вкус дворцовых кислых яблок. Шаги Мин Юнги тяжелеют. Тяжелеет и воздух. Тяжелеет груз вины на сердцах стражи. Завывания природы становятся все громче. Его Величество останавливается. Намджун чувствует, как чужая тень придавливает его к земле гробовой доской. И пусть, что в руке короля неистово беснует огонь факела. Мужчина ниже склоняет голову, выше вздымает руки. Но Мин Юнги не торопится взять протянутое. Не двигаясь, не подавая признаков жизни, он, не смыкая глаз, смотрит на отрубленную кисть, успевшую потерять свой здоровый розоватый цвет. Грязные пряди смольных волос залезают на опущенные брови, холодный воздух пробирается в легкие, морозит внутренности, грозит недугом. Но разве может простудиться тот, кто уже мертв? Король наклоняется, бережено – двумя руками – берет маленькую ладонь, и Намджуну оттого не становится легче. Он тут же сталкивается лбом с промерзшей травой, не успев подложить под него руки. Еще никогда Намджуну не приходилось каяться в содеянном, еще никогда он не подводил своего короля. И все, на что он способен теперь – прожигать взглядом землю в поклоне, который уже ничего не изменит. Его Величество разворачивается к нему спиной. Неожиданно для каждого из стражников, Мин Юнги устремляется по направлению к селению, где его армия и оставшиеся в живых люди после роковой битвы двухлетней давности нашли временное пристанище. Чонгук немедленно поднимается. И на его глаза тут же ложится плотная пелена из слез, когда он видит, что в руках короля. Аккуратная бледная кисть. Поцелованная ночным небом пястная кость; родинка, будто высеченная звезда; особенность, присущая одному-единственному человеку. И его останки несет тот, кто отныне не живее его самого. Мин Юнги, король, за которым следовал его народ, которому верой и правдой служила личная стража, благодаря которому маленькое, но отважное государство поднялось с колен, мертв. Ведь жить без сердца невозможно. А сердцем Его Величества был тот, кто до одури любил ненавистные королю яблоки и не видел ничего примечательного в рисунке на тонкой коже, дарованном с рождения. — Чимин... — хриплый шепот ударяется о ветер и тонет в глубине очерненной алой реки.

×××

Empires – Ruelle

— Отворить. По приказу Его Величества верные стражники, еле заметно кивнув друг другу, поправляют ремень ножен, каски, одновременно втягивают побольше воздуха и что есть силы толкают двумя руками деревянные врата, возносящиеся к небу. С противоположной стороны им помогают сторожевые, под счет тянущие высокие бревна на себя. До конца ворота никогда не открывали, – так Его Величество велело, – поэтому спустя мгновения король и его стража оказываются на чужой земле, где их терпеливо ждал родной народ. Но разве этот народ родной? — Где Хосок? — Мин Юнги устремляет требовательный взгляд на Чонгука, и внутри молодого парня рушится последняя надежда, когда былая искра жизни в глубоких карих глазах искрит молнией зла, отчаяния и неминуемой смерти. — Ваше Величество, — подается сбоку. Король переводит внимание на мужчину в шлеме, запыхавшегося, грязного и смердящего скотиной. Тот сразу падает на колено с тяжелым кряхтением, наматывая поводья на кулак и подтягивая кобылу ближе к себе под недовольное ржание, — К Вашим услугам. — Сколько удалось собрать? Вокруг начинает собираться толпа, приветствующая своего вождя. Среди простого люда слышатся восторженные крики военных, плачь новорожденных детей и присказки пожилых, уверенных, что их повелитель за пройденные сутки нашел спасение их малой стране. Грязь смешалась с запахом конины. Лошади, израненные от недавних стычек армий, ныне держались ближе к вратам и не отмывались после минувших битв от крови врага и всадника. — Выше нормы, Ваше Величество, — веки Хосока плотно сжимаются, прежде чем с губ, покрытых сажей и пылью, слетает уверенное: — Действуем? — мужчина смотрит прямо, ищет в глазах короля сочувствие и ясность. Но он понимает; он видит. То, ради чего Мин Юнги ушел за пределы селения, было найдено и сейчас смиренно покоится в непримечательном мешке на травмированном плече короля. И это не предзнаменует ничего доброго. Намджун и Чонгук даже не смотрят друг на друга. Их головы поникли, стоило мелькнуть мысли о грядущем и неизбежном. Но такова плата за погрешность; за смерть; за две. И они были готовы. Горячая кровь кипит с неистовой силой в их жилах, но нет смысла в существовании, покуда нет в нем жизни. Ночь разрастается, ветер шумит в ушах, сдувает огонь с факелов, надежно прикрепленных к камням оборонительной стены. В воздухе витает надежда, отголосками слышащаяся с каждого угла: у деревянной конюшни, у деревянных домов, у деревянных столов, предназначенных для раздачи пайков, у деревянной повозки с остатками боеприпасов и телами павших. Его Величество стянул с плеча плетеный мешок. Неторопливо раскрыл. Заглянул внутрь. С треском сжал кулаки. — Ваше Величество, как прошел Ваш?.. — простолюдина заткнула вытянутая ладонь Намджуна, который тотчас огородил своего короля от чужих глаз гордой грудью. Худая девушка упала наземь, испачкав скромное платье – единственное, что у нее осталось из вещей, и в ошарашенном испуге посмотрела на стража, преградившего ей путь. У Намджуна нет сил просить прощения даже из вежливости. Более того – он не хочет. Мин Юнги – любимец Небес и отрада народа. И чтоб Его Величество когда-то отказал в вопросе подданного, что дал ему силу власти, – дикость, не видящая границ. Истина в том, что власть короля иссекла в ту минуту, когда секретная комната за его покоями оказалась пуста. — Собрать толпу.

×××

Cold – Saudade

Истошные вопли, лязг мечей. Крики о помощи, глухой удар камня о землю. Кающийся плач, полыхания огня. Селение стремительно стирается с лица земли. Но не враги виной тому. Мин Юнги возвышается над умирающими, смотря на их муки с края разваливающейся часовни, докуда сажа и пепел долетает с ослабевшим дымом. Смольные волосы колыхаются с новым взрывом, подол одежды обматывается вокруг ноги и тут же удрученно спадает к носкам сапог. Кольчуга и шлем были безучастно сброшены куда-то за пределы строения, при себе король имел лишь меч. И вязаный мешок. Хосок был преданным. Мин Юнги услышал его последний возглас «за короля!» всего несколько секунд назад. Стражники за спиной Его Величества не издали ни звука, даже шороха от подкосившихся колен. Король, незаметно для глаза, благодарно склонил голову солдату, чья верность не подвела его в тяжелый час восстания. Мин Юнги не был глуп. Ворвавшись в покои, он знал, что не найдет Чимина. Даже шлейфа кислых яблок не осталось в маленькой коморке. А, значит, преступники в лице дружелюбного народа, подчиняемого Мин Юнги, выкрали звезду под небом, как только король оставил ее в сохранном месте. Чтобы стать правителем, мало уметь драться и отдавать приказы. Глаза и уши – вот, что нужно для настоящего триумфа. Юный цветок выманили предатели, решившие перейти на сторону врага; отдать обожаемого, но все же «порочного» второго короля в обмен на свою жалкую свободу, не стоящую отныне и гроша. Чимин всегда имел добрые помыслы, он сам вышел навстречу своей погибели. Доброта – это казнь без зрителей. Его Величество же добрым не был. — Огонь слабеет, — Мин Юнги смотрит на Чонгука из-за плеча, тот поднимает разбитые, но полные решимости глаза, коротко кивает, приняв завуалированный указ. Внимание достается и Намджуну, он хранит молчание, ступая по нетвердым кирпичам к спуску следом за младшим товарищем. Их останавливает тихое и неровное: — Спасибо за службу. У Чонгука скатывается слеза. Он украдкой смотрит на Его Величество и даже в последние минуты жизни не признает, что тот выглядит слабо. Стражник не стирает соленую дорожку с грязных щек: она сохранит воспоминание о чистой преданности Чонгука до тех пор, пока его тело не обглодают мыши и пока кости не сотрутся в порошок. Колокольня погрузилась в мрак одиночества. Мин Юнги отсчитывает мгновения, наблюдая, как острые мечи Чонгука и Намджуна, выкованные им лично в подземной мастерской бывалой столицы, пронзают оставшихся в живых, будь то молодая женщина или круглолицый ребенок. Языки пламени скрылись в холодной земле, оставив после себя чад и смрад горелых тел. Государство не имело и шанса. Теперь Мин Юнги видел ясно. Как видел и измазавшихся в крови стражников, бросивших шлемы у громоздкого входа колокольни, наполовину заваленного отсыревшими досками и разломанными кирпичами. Задрав подбородки, они смиренно ждут взмаха дрожащей руки. Мин Юнги выдыхает. Закрывает глаза. Вытягивает кулак, снизу кажущийся мелкой сошкой на фоне полутьмы, готовой смениться ранним рассветом. Чонгук вздымает меч, Намджун вытягивает локти вперед, покрепче сжав расцарапанные пальцы на горячей рукояти. Недолго они смотрят друг другу в глаза, Чонгук одними губами произносит священную молитву, Намджун напевает песнь скорби, по обыкновению слышимую на полях ожесточенных битв. Вот и смерть. Лязг оглушает Мин Юнги. Он открывает глаза. И вместо того, чтобы смотреть на оскверненный горизонт, дышащий болью утраты, он обращается к небу, распускающему ночные облака. Грудь обдает жаром, но разум холоднее льда. Никогда еще король не был так уверен в своем решении, как сейчас. Распахнутые пустые ножны, тяжелый выдох и сладкое: — Любовь моя… Улыбка застывает на лице Мин Юнги. А его тело, пронизанное мечом монархов, покоится между верными стражниками, лишившихся голов в одночасье. Во имя любви. Любви, некогда украденной.