Look like roses.

В Гонконге поздний вечер, а город так и не планирует «засыпать» — огни высоток продолжают гореть, машины снуют по трассам, люди, хохоча, бредут по улицам. Панорамное окно прекрасно открывает вид на подобные вещи, бордовая плотная штора слегка отодвинута, чтобы ещё сильнее улучшить обзор. Юма стоит молча, облокачиваясь на стену, смотрит вниз, на город, и медленно крутит в руках бокал красного полусухого. Жизнь совсем потеряла краски, и только красный цвет — её цвет — придаёт хоть какой-то оттенок. Управленцем быть тяжело, но она справляется, во-первых, привыкла, во вторых склад характера позволяет. Госпожу Дагбаеву побаиваются за холодный отстранённый взгляд, практически лишённое мимики лицо и ледяное молчание. Тишина в квартире прерывается лишь лёгким постукиванием длинных ногтей о стекло, бурятка снова погрузилась в свои мысли. Алтан, вроде как должен был прилететь, но никаких весточек не передаёт, мол, «Прилетел.» или «В полёте.»; да и не должен, Юма ему не нянька. В последний раз подняв глаза к окну, Дагбаева всматривается и сама путается в чём именно: городе или в своём отражении. В голове лишь белый шум. Прокручивает бокал ещё раз, пить не решается. Задёргивает штору, шумно вздыхает, свободной рукой трёт переносицу. По полу раздаётся характерный стук каблуков о кафель, бурятка продвигается вглубь комнаты к небольшому столику; снова собственное отражение, надо стирать косметику с лица, пусть её и немного, но тушь опасно оставлять на ресницах — вредно для глаз. Бокал остаётся на краю стола, девушка опускает голову вбок, на уровень ящика, в котором хранятся все её важные принадлежности, включая мицелярку. Ватные диски в подставке около зеркала, все выдержано в одном стиле (крайне аутентично, как считает сама Юма): красный, золотой и белый. Стол, конечно, уже не кипенно-белый из-за количества «прожитых» лет, в некоторых местах приобрёл цвет шампанского, хотя Дагбаева та ещё чистоплюйка — полы моются с специальными растворами, иногда даже простой хлоркой, все предметы мебели через день протираются от пыли, а постельное бельё два раза в неделю сменяется на свежее. По-другому Юма не может, банально не представляет как. Диск, смоченный в мицеллярной воде, при наложении на кожу действует как холодный компресс после тяжелого дня, успокаивает и облегчает. Завтрашнее утро ожидается в той же ежедневной рутине, опять по-новой накрасить лишь глаза, одеться во всё красное, сесть в авто и ехать по утреннему городу. Личный водитель, как всегда, будет молчать, лишь изредка переключая радио на новые волны, но бурятка снова не обратит на это особого внимания. Тушь отпечаталась на диске, надо приниматься за второй глаз; ощущения те же — успокоение и облегчение. Надо будет всё-таки поставить вопрос с логистикой ребром, иначе все сроки сгорят к чёртовой матери. На самом деле странно, что погрузка в Сибири занимает столько времени, раньше отправляли быстрее. —На что сердишься, м? — Внезапно в отражении появляется не только сама Юма, но и Дракон, чёрт пойми откуда взявшийся. —Кто тебя сюда пустил? — Девушка заканчивает тереть глаз ватным диском и смотрит через зеркало точно на него. Снова спокойное, практически ничего не отражающее выражение лица Дагбаевой и обыденно лыбящийся во все тридцать два Вадим. —У меня дубликат есть, забыла уже? Кстати, заметь, какой забавный у нас диалог, вопросом на вопрос отвечаем, — тянет Вадик, медленно опуская руки на плечи бурятки. — Так из-за чего негодуем-бровки хмурим? Кому грудину вспороть? Юма только хмыкает, когда довольно сильные руки Дракона начинают легонько массировать затёкшие от сидячей работы плечи. —Шёл бы ты отсюда. —И не подумаю, — мурлычет мужчина, надавливая сильнее, — зря что ли приехал? —Зря. Алтан будет в бешенстве, когда ты ему понадобишься и не будешь рядом. —Вопрос с разъярённой змейкой как нибудь сам улажу, не переживай, лучше расскажи, как сама? Инвестора, поставщики, как бизнес-то продвигается? Хотя признаю, — Вадим наклоняется в крайне своеобразном и нелепом подобии реверанса, — глупо спрашивать как продвигается, если знаешь, какая крепкая рука его ведёт. — Наклоняется к уху девушки. — А где цветы? —Тот банальный букет красных роз? — Дагбаева припоминает о недавнем общении с курьером, доставившим их. — Ты не пожалел определённой суммы из своего кошелька и зазря потратился? Удивил. —Выбросила, — скорее утвердительно подытоживает Дракон, по-прежнему не разрывая тактильного контакта; бурятка ничего не отвечает, только продолжает слегка расслабленно смотреть на него через зеркало, молча соглашаясь. — Очень жаль, очень-очень жаль, розы были красивые. —И абсолютно тривиальные. —Зато так похожи на тебя, — растягивает последнюю гласную Вадик, присаживаясь на корточки рядом. — Красные и колючие. Признаться, Юма хочет дать пощёчину Вадиму, чтобы как минимум следил за языком и соблюдал субординацию, но ни о какой субординации и речи быть не может, если каждый прилёт в Гонконг сопровождается его личным визитом к Юме «просто на огонёк». —Как дела в Санкт-Петербурге? — Старается проявить хоть каплю интереса и уважения к беседе бурятка, задавая этот абсурдный вопрос. —Стабильно, и это радует, — мужчина еле сдерживается, чтобы не ляпнуть что-то в духе «Всё пучком». — Я здесь ненадолго, утром уже вылетаем обратно, его Золотейшество просило передать тебе это, — Дракон протягивает из внутреннего кармана жилета конверт с золотой печатью. —«Золотейшество»? — Слегка поднимает уголки губ Юма. — Даже знать не желаю, почему ты решил его так назвать. — Крутит бумагу в руках, ногтями распаковывая конверт; Вадик от увиденного слегка вскинул брови, подумав несколько вещей об опасности ноготков такой длины как минимум для самого себя: если выведет Дагбаеву, она проткнёт ему глаз даже без использования ножа. — Свободен. —Слушаюсь и повинуюсь, — напоследок оставляет лёгкий чмок на запястье бурятки Вадим, тотчас же испаряясь из пространства. Вот шаги по направлению входной двери, звук дверного замка и хлопок. Юма озадачивается вопросом о замене замка, зачитывая письмо от брата.