Турник

В школьной столовке ужасно воняло едой (если так можно назвать мерзотный суп из, наверняка, мертвых крыс и голубей и кисель с плавающими оторвавшимися бородавками поварих в грязном стакане) и пóтом кучи детей. Разумовскому кажется, что в толстой книжке "Конституция РФ" в кабинете обществознания должен быть хоть один закон, запрещающий находиться в помещении... сколько их здесь вообще?! Дышать тяжело, и Сережа бросает отчаянный взгляд на поцарапанное окно с немытой рамой без ручки. Во-первых, он готов поклясться, что стекло поцарапали бедные дети, попытавшиеся выбраться из этого ада — воображение рисует страшные картины про то, как этих бедняг, как только засекли за таким, обезглавили тем огромным ножом с кухни — а во-вторых, где чертова ручка, и почему никто не хочет проветрить?! Разумовский заправляет за уши рыжие пряди отросших волос, мечтая о резинке, павшей жертвой Марьиванны после того, как он использовал ее (резинку, не Марьиванну) как рогатку, чтобы отправлять Олегу записки через весь класс. Олег, между прочим, погрустнел после этого даже больше Сережи. И сейчас до сих пор сидел какой-то тихий, задумчивый. — Серый, - негромко зовет Волков, качая головой, - не дело это. Сережа поднимает взгляд ясных голубых глаз со своих побледневших за последние пару дней рук на чужое лицо. И закусывает губу, мол, знаю, но ничего поделать не могу. Не ест второй день ничего, только в обшарпанной комнатке детдома жалуется на тошноту и больной живот. Волков опирается ладонями на стол и чуть привстает, наклоняется ближе. — Закрой глаза и представь, что это какой-нибудь вкуснющий борщ от шеф-повара в дорогом ресторане. Разумовский хмурится и демонстративно медленно переводит взгляд на нетронутый суп в тарелке друга, мол, ты и сам к этой мерзости не притронулся бы. Это не возымело никакого эффекта. Пришлось закатить глаза. — Мне не пять лет. — Тогда представь, что ты в армии. Там такую тарелку супа за минуту съесть надо. Время пошло! Сережа готов поклясться, что Волковы глаза загорелись. Тянет и тянет его эта армия, чтоб ее. Разум принимает еще более несчастный вид и смотрит на Олега, как сиротка как само отчаяние в живом его воплощении. Волков тяжело вздыхает и, казалось бы, сдается, но вспоминает, что главное еще не испробовал. То, что всегда работало в обе стороны несколько лет назад. — Давай кто первый? На желание. Я тебе карандашей, может, еще стащу. Если захочешь, конечно. И если первый съешь суп, - и хватается за ложку. Опускает ее в жидкое нечто (ну, правда, это что угодно, но только не суп), перемешивает... и замирает. Разумовский так и знал, а потому и пальцем не пошевелил. Олег даже на почве азарта такое не съест. Сережа тоже, между прочим. Сидит теперь, уткнувшись лбом в замок из собственных рук, в расстроенных чувствах и мечтает о действительно вкусном борще из дорогого ресторана. Стало еще жарче. И, внезапно, больно. Сережа вскрикнул. Кто-то с силой дернул его за распущенные волосы, от чего даже голова повернулась в сторону обидчика. Ну, конечно, эту прыщавую дрянь Разумовский в страшных снах видит. Он еще и приоделся. Зеленый фартучек, дежурный по столовой, о как. — Ой! - притворно вскрикивает в ответ пацан из параллели, схватившись обеими руками за сердце. - Я подумал, что это тряпка лежит, а это волосы твои, оказывается! Он мерзко усмехается и сует руки по глубоким карманам черных штанов в пыли. Покачивается с пятки на носок, оценивающе осматривает Сережу, причмокивает губами, прежде чем заговорить, будто ищет правильные слова. Или, вернее, как больнее задеть. — Я там чай разлил, не хочешь вытереть своими патлами? Хотя, кто тебя спрашивать будет! Ты ж такая же тряпка, как рыжая хуйня у тебя на башке! - ржет, тварь. - Ну-ну, не реви только. Я не готов подставлять свое плечо настолько уродливым девкам. По столовой пошли смешки. Снова Сережу Разумовского обидели, а он и слова не сказал, зато сейчас кулаками выскажет дружок его — Олежа Волк. Привычная мысль, которая с недавних пор по каким-то причинам не оправдывает ожиданий. Олег и сам не знает, когда все изменилось. Раньше размахивал кулаками по любому поводу только он, был страшно вспыльчивым. Разум же тихо стоял в сторонке, предпочитая стерпеть и отделаться, по его мнению, легче, чем могло бы. Сейчас Олег стал чаще игнорировать оскорбления — почти всегда нераслышанные слова, пустой звук. А Сережа лезет наражон. Кулаками не махает — куда ему, — но ядом плюется профессионально. Его ударишь, и нет, чтобы заткнуться, Сережа еще сверху про твою матушку накинет и, судя по довольному (разбитому) лицу, еще и в выигрыше останется. При таком раскладе, конечно, стало доставаться в два, а иногда и в три раза больше, чем раньше. Разговоры Сережи про "Нам отсюда живыми выбраться надо" стали проводиться теперь Олегом, а перекись, украденная из медпункта, стояла теперь под кроватью не Волкова, а Разумовского. Сейчас Сережка вытянулся, похудел, весь угловатый стал, щек его больше нет, только скулы острющие. Вымахал за малым не выше Олега — пара сантиметров разницы, а хвастался этим весь вечер и чуть ли от счастья не прыгал. Разумовский из-за стола поднимается уверенной, отчего-то угрожающей фигурой. Олег рассеянно смотрит на это, головой мотает. Шепчет одними губами: "Не надо, Серый", хоть и понимает, что яд у змея-Сергея во рту уже собрался. И хрен он отступит, когда есть перспектива впрыснуть его в жертву. Сережа слушает Олега. Но не слышит. Повел плечами, с вызовом вскинул подбородок. Свистнул. — Подобие человека, - кричит вслед Сережа, а глаза его только злее становятся, - ты фартук не так надел. На твоей собачьей морде для него специально крючок есть, огромный и с горбинкой! Пацан останавливается в немом шоке. Медленно, как в голливудских фильмах, оборачивается. И с нескрываемой злостью подлетает обратно к Сергею. — Ты че, на! Смелый дохуя? - крепкие пальцы мертвой хваткой вцепляются в воротник рубашки. Сережу хорошенько встряхивают, Олег предупреждающие поднимается со своего места. - Повтори, ублюдок безмамный, че я там не так одел?! Адреналин выбрасывается в кровь, теперь всеми действиями Разумовского руководит исключительно он. Губы растягиваются в наглой ухмылке. — Одевать мелкий член своего парня в презик будешь, а фартук ты надел по-уебски! Олег не успевает.

***

Как только все закончилось, стали нещадно дрожать ноги и руки. Страшно, обидно и стыдно было отнюдь не из-за слов обидчика и не из-за разбитого носа, а из-за того, что Сережа ой как сильно подвел Олега. Холодный вечерний ветер никак не отрезвляет. Лицо горит от стыда и уже высохших слез. Сережу ударили всего пару раз. Тому дежурному досталось гораздо больше от Олега. К вечеру уже слухи поползли, что "беднягу" в больницу отвезли: кровотечение, не кровоточение, черт их разберешь — с Разумовским никто не общается, пришлось по частичкам собирать информацию из шепота в коридоре. Волкова тогда оттащили ребята постарше и учителя, а после отвели в сторону лестничной площадки. Разума тоже подняли на ноги незнакомцы — и сразу в медпункт. Без конца галдели над ухом, а Сережу уже тогда сжирал заживо страх за Олега. В этот раз все было жестче, чем обычно. Иначе как объяснить то, что его пришлось буквально оттаскивать от пацана в полусознании? После медпункта учителя сразу же затащили Сережу в переполненный кабинет соцпедагога — прямо так, дышащего через рот, с двумя громадными ватками в носу и окровавленной рубашкой. Уже тогда смелость стала отступать, мир возвращал свои серые краски, злость больше не бурлила в венах. В блеклых четырех стенах собрались сам соцпедагог, школьный психолог, директор и двое знакомых лиц — одно из них покалеченное, но перемотанное бинтами, тоже, видно, из медпункта. То, как их троих ругали, Сережа не запомнил. Он не мог перестать смотреть на спокойное лицо Олега и пытаться поймать его взгляд. Тот когда-то клялся в том, что сделает абсолютно все ради и за него. Сердце заболело, стало ужасно совестно. Олежа ни разу не взглянул ему в глаза, все смотрел в одну точку на стене и изредка сухо отвечал на вопросы. Сергею стало совсем плохо после слов директора: "Поступим так: Разумовский и Казанцев, каждый ваш шаг под присмотром, один проступок — на учет. Волков, мне кажется, такие слова ты слышал в прошлый раз. Добро пожаловать на внутришкольный учет". Оставшийся день прошел в ошеломляющей тишине — такой страшной, от какой Разум отвык с начальной школы. Тишина без Олега под боком. Под вечер стало невыносимо тоскливо. Сережа сидел на территории детдома, на ледяном турнике. Да, после отбоя. Да, в Олежиной одежде. Плевать. Плевать и на свое положение что в детдоме, что в школе. Но Волков... Это ведь несправедливо. Это Разумовский не смог себя сдержать: знал ведь, что ударят, но не заткнулся. Почему? Да черт его знает. Хотелось что-то кому-то доказать. А что и кому — уже не так важно, когда в крови плещет адреналин и в разгаре пубертат. Олежа ведь отговаривал. Поджимал губы и драматично мотал головой в воспоминаниях Сережи. Хотя знал, что Разумовский не стерпит. Знал, что не стерпит сам, если его Сережу ударят. Обостренное чувство справедливости схлопнулось капканом вокруг его собственной ноги, затянулось петлей на шее. Ветер теперь делает только хуже. Зябко. Холод ползет от металлического турника под ладонями выше — в предплечье. Сережа вздрагивает, ведет плечами и закидывает ногу на ногу, опасно покачнувшись. Снова тошнит, но на этот раз не из-за пустого желудка, скорее от мыслей. От самого себя. Олег не заслужил, он не должен был... Вообще ничего из того, что произошло, не должно было произойти. Если бы только Сережа закрыл свой рот, если бы только он проигнорировал. Малейшее движение мышц лица приводит к боли в области носа. Разумовский закрывает глаза, крепче сжимает пальцами металлический турник. Отчего-то завывание ветра начинает складываться в слова. В шумящий, струящийся мимо Сережи шепот. Он готов поклясться, что чувствует присутствие человека. Где-то совсем близко, а судя по голосу — под ухом. Плечи вздрогнули уже отнюдь не от холода. Накрывало странное, страшное чувство. Что-то неизведанное и в то же время до боли знакомое. Палец правой руки неконтролируемо начал стучать по металлу. Нужен карандаш. И бумага. И карандаш. И бумага. И кар... — Серый. Сережа вскрикивает и за малым не падает с турника. Шум тут же прекратился. Оказалось, больше порывов ветра не было, а перед ним стоял Олег. Довольный, но с постепенно меркнущей улыбкой. — Тебе не стало лучше? - Волков запрыгивает на турник и крепко хватается за него, устраиваясь рядом. — Нос болит пиздецки, - "и совесть сжирает". — Сказал бы сразу — я б еще и обезбол спи-и-выпросил, - Олег выдыхает сквозь стиснутые зубы с таким удивленным лицом, как будто это бесы из него рвутся, всякую гадость, видите ли, плетут. Сережа внезапно даже для самого себя тепло улыбается. Он успел представить себе обиженного, злого из-за всемирной несправедливости Волкова, который завтра с утра объявит, что не хочет больше с Разумовским общаться. И обеспокоенная, но почему-то довольная рожа напротив настолько не влезала в те фантазии, что становилось смешно. — Стой, - рыжие брови хмурятся, и Сережа тут же ругается себе под нос и в срочном порядке расслабляет лицо, почувствовав боль в носу, - что значит "еще"? Ты не с пустыми руками, что-ли? Олег тут же кивает и подсаживается еще ближе. Только сейчас Сережа заглядывает в карие глаза — и, о боже, ему хочется рыдать от того, что он там видит. В их глубине нет ни обиды, ни гнева, ни одной отрицательной эмоции. Зато Разумовский видит нежность, преданность и обожание. Никто и никогда не смотрел на него так, как Олег Волков. Сережа подаст в суд на того, кто скажет, что он только что покраснел. — Та-да-а! - Олег протягивает булочку в пакете. Разумовский пару секунд глупо пялится на нее и искренне не понимает, а потому Волков поясняет. - Это тебе. С яблоком. Сердце забилось в разы быстрее. Сережа выхватывает ее, как одичавший, и неверяще крутит в руках. — Как?! Тебя же... Сразу же... Как?!.. Олег смеется и не прекращает смотреть на него так. — После потасовки подошел к поварихе. А она как давай жаловаться на того пацана, который на тебя свой говноедский рот открыл. Мол, он хамит всем, не дежурит нихуя, тупо школьный день прогуливает, иногда назло че-то выкидывает. В общем, тетка даже счастлива была, что ему кто-то накостылял. Сережа к булочке не притрагивается, внимательно слушает. Кто знает, может там криминальная история. Тогда нужно есть ее со злорадством. — Знает же еще, что мы с детдома. Пожалела, короче, сказала, что мы бедные бедняжечки голодаем, - Олег кидает выразительный взгляд на Сережу. - Булочку дала. Сказала, это чтобы силы на избивание таких же уродов были. Разумовский кивает с улыбкой и голодными глазами. Откусывает, и тут же под ребра больно бьет совесть. Что-то подсказывает Сереже, что на ужин в детдоме Олег, как и он, не явился. Выходит, что он не ел сегодня весь день. Достал одну булочку — и то, ее ведь ему, Олегу, дали! — и сразу Сереже понес. Эгоист, вот он, Разум, кто. Все это время язвил, делал все наперекор всем и всему, противопоставлял себя одного целому миру, забыв, что не одинок. Что есть человек, который ради него и океан переплывет, и горы сдвинет. Глаза снова мокнут от липкого осознания. Сережа любим. Он стискивает зубы и сдерживает всхлип. Разламывает булочку пополам, протягивает Олегу кусок побольше. Тот пару секунд глупо промаргивается, будто действительно ожидал, что Сережа в одну харю съест, но не отказывается. В воздухе запахло свежим хлебом. Разумовский смотрит вдаль, куда-то на линию горизонта, стык неба и земли. Губы трогает теплая, грустная улыбка. — Тебе нужно перестать со мной общаться, - качает головой Сережа, кое-как сдерживаясь, чтобы не шмыгнуть больным носом. Волков давится и кидается кашлять. Он хмурит темные, густые брови и смотрит на веснушчатое лицо совершенно серьезно, даже строго. — Прикалываешься, Серег? Несмешно. — Знаю, Олеж, что несмешно. Ты не поймешь. Ты без меня знаешь каких высот достиг бы? - Разумовский не смотрит на Олега. Знает, что если увидит то обожание в глазах еще хоть раз, то не отпустит его никогда в жизни. - Куча друзей было бы у тебя, компашка целая. Никому даже в голову не пришло бы, что над тобой можно издеваться. Мог бы жить, как простые дети, мог бы не отличаться ничем от обычных... — Серый, тормозни. На его холодную руку ложится чужая, ужасно теплая. Сережа рефлекторно поворачивает голову и снова встречает этот взгляд. Не существует в этом мире слова, которое могло бы описать его. Точнее, существует. Но ни Разумовский, ни Волков никогда в жизни не скажут его вслух, о нем даже подумать страшно. — Кто тебе сказал, что я недоволен своей жизнью сейчас? Сережа теряется. Он нервно прикусывает сухую губу, уже готовый вывалить все накопившиеся за день переживания, но внезапно выдает простые три слова. — Ты на учете, - глаза виноватые-виноватые. - Из-за меня. Волков перестает хмуриться. Вместо этого он смеется. Не насмехается, только смеется — тихо и беззлобно. — Ты реально прикалываешься, - несмотря на вполне реальную перспективу свалиться с турника и сломать себе что-нибудь, Олег приобнимает Сережу одной рукой за плечо. - Дурак ты, а не гений. Срал я на этот учет! Похуй мне, Серый, слышишь? Я учета боялся лет в десять, и то, мне это не мешало кулаками размахивать налево и направо. Я знал, что это в любом случае произойдет. Я не гонюсь за красным аттестатом и идеальным поведением. Мне главное, что тот уебок получил по заслугам. Согласись, после простой беседы он бы и дальше продолжил тебя доставать? Я же решил все... Как сказать... — Жестко и радикально? - усмехается Сережа. — Вот-вот! - увидев улыбку Разумовского, Олег и сам улыбается, крепче прижимает его к себе. - Серый, меня все устраивает. Ты не балласт, не обуза. Ты же, ну... Серый. Разум кивает. Серый. Отлегло. Нагнетающего чувства присутствия чего-то постороннего больше нет, тяжести на сердце тоже. В горле застревают три слова, но их произносит Олег. — Еще теплая, ешь, - и отстраняется, чтобы взять половинку булочки со своих колен и откусить. Не те, которые настойчиво терзают разум что Сережи, что Олега. Но какая разница, если булочка действительно еще теплая и вкусная? — Ты мою майку наизнанку надел, кстати. — Пошел ты.