Дайкири и рулетка

      Чимин крутится перед зеркалом в пол с рамой из розового золота, оглядывает себя с ног до головы, разглядывает ягодицы и ощупывает, оттягивает кожу на бёдрах, выставляет вперёд руки, массирует бицепсы, смотрит на подтянутый живот, пальцами пробирается под резинку нижнего белья, но резко одёргивает себя – может легко возбудиться. Ему нравится собственная грудь, нравится, когда у него твердеют соски, нравится фарфоровая кожа, сверкающая белизной под солнцем. Чимин выиграл лотерею в генах: он родился белоснежным подснежником, и к его коже не пристаёт загар. И на этом фоне у него сформировался подпункт к своему типажу парней – никакой загорелой или смуглой кожи, никакого автозагара. Но ради кого он следит за своим телом и придерживается диеты? Ради самого себя? Это самообман, Чимин только предполагает, что на самом деле в конце концепта «Лепить своё тело ради собственного признания и удовольствия» зарыт неосознанный страх не быть кем-то любимым. Некомпенсированное желание, чтобы его любили не просто за внешность, покалывает во всех частях тела.       Чимин наклоняет набок голову и снова пытается придумать раскованную позу, будто у него на сегодня назначена долгожданная фотосессия у Нобуёси Араки, что-нибудь в стиле сюнги: откровенно, эпатажно и провокационно. Хочется отдать себя кому-нибудь всего без остатка и сожалений. Его взгляд падает на маленькие соски, потвердевшие из-за прохлады, он притрагивается к ним и крутит, но ничего не ощущает – это его не возбуждает, это не его эрогенная зона, ему больше понравилось, как Чонгук тогда на балконе легко провёл ногтями по коже на затылке. Его действия были нежными и аккуратными, возбуждающими, гипнотическими и влюбляющими. Тот вечер для Чимина – как кружевная фактура стихотворений Цветаевой о любви, колорит их взглядов перед первым поцелуем сдержанный и золотистый, этот благоухающий мотив их интимного сближения, заставляющий сердце Чимина задрожать, как под ласковым смычком. Это было прекрасно, это было великолепно, и если бы они только поцеловались, то Чимин определённо любил бы Чонгука ещё долгие годы и вспоминал свой первый поцелуй.       Но чудо не произошло, и, возможно, это означает то, что ещё не настало их время, но эта мысль – коллапс для сознания Чимина, который хочет, но боится начала любви.       На стене рядом с зеркалом висит большой плакат Мэрлин Монро, в своём вечернем туалете она выглядит утончённой и робкой, но при этом стильной и желанной. Изредка Чимин завидует ей, потому что хотел бы один раз побыть в теле такой женщины, как она, чтобы почувствовать себя пленительной блондинкой, чтобы каждый вечер наносить сияющие тени на веки, чтобы подолгу пудрить лицо в дамской комнате дорогого ресторана где-нибудь во Флоренции, чтобы пачкать ярко-красной помадой чью-нибудь выбритую щёку, чтобы смеяться и слышать, как к ногам падают бриллианты и драгоценности. Да, определённо, хотя бы один раз. Монро смотрит на Чимина уверенным взглядом – и через шесть месяцев после этой фотосессии в Vogue её нашли убитой передозировкой в спальне.

«Каждый является звездой и заслуживает право на сияние».

      Чимин ухмыляется и посылает плакату воздушный поцелуй.       — Ты знала, что ты чертовски хороша. Ты знала толк в мужчинах и знала, что мы те ещё негодяи, — он грустно вздыхает, — я хотел бы обладать таким же мышлением, как и у тебя. Чтобы мне было от кого сбегать. Но была ли ты счастлива? А я хочу быть счастливым.       Он знает её секреты обаяния, но что-то не позволяет ему рискнуть.       Чимин долго собирается перед выходом на улицу. Сегодня он планирует отправиться в метро и сделать какие-нибудь зарисовки людей. В метро он часто встречает вдохновение, которое выражается в девушке с рыжими кудрявыми волосами, в японке с зачёсанными в перфекционизме волосами, в старике с футляром от аккордеона, в парне с далматинцем на коротком поводке, в усталом отражении женщины, отработавшей двенадцатичасовую смену. Он находит в них всех вдохновение. Особенно Чимина привлекают люди с ассиметричными лицами или такими выделяющимися чертами лица, как греческий нос, высокий лоб, широкая челюсть, подбородок с ямкой, оттопыренные уши и много чего другого. Он любит рисовать, потому что в рисунках он может выразить себя, свои страхи, свою ненависть, своё сердце. В каждом нажиме карандаша или кисти чувствуется его настроение. Чимин рисует что-то почти каждый день, и он боится, что однажды потеряет страсть к рисованию, это будет означать конец его мышления романтика.       Чимин около часа работает над своим лицом, постоянно отвлекаясь то на уведомления, то на музыку, то на звонок – ему позвонила его старая знакомая из журнального издания и рассказала, что забеременела. В конце концов Чимин заканчивает – просто тон, подчёркнутые брови, лёгкие румяна и персиковая помада. Он не любит вычурные макияжи, только максимальная натуральность. Затем он ныряет в шкаф, который снова переполнен одеждой, которую он почти не носит, вырывает из него одну вешалку за другой, кидая её за спину, и не находит ничего нужного. Он злится: эту рубашку он надевал позавчера, это поло уже старо, эти джинсы выцвели, эта майка ему стала мала, эта кофта слишком жаркая, это худи слишком тёмное, эта рубашка слишком прозрачная, эти шорты слишком короткие, эти брюки ему велики, а в этих серых штанах видно его член! Это не подходит, то не подходит, другое не подходит. И что ему делать, идти голым?! Половина шкафа возвышается горными хребтами на полу. И Чимин, неугомонный, раз за разом подбегает к зеркалу, пытаясь подобрать образ и как-нибудь скрестить эту майку бежевого цвета хоть с чем-нибудь. Но всё впустую. Когда часы отбивают половину третьего, Чимин с ужасом осознаёт, как много времени потратил на то, чтобы просто одеться для выхода в метро. Он так долго даже к встрече с Чонгуком не собирался. Но для него каждый выход важен: он цепляет взгляды, хватает в кулак чужие вздохи и ловит сачком комплименты.       В итоге он останавливается на серых свободных шортах по колено и болотного цвета футболке, на шею надевает золотую цепочку с толстым плетением, вставляет в одно ухо гвоздик с бриллиантом, брызгает на себя духи от Кристиан Диор, натягивает серые носки и влезает в массивные коричневые кроссовки. Он ещё раз осматривает себя перед выходом, и у него едва не слезятся глаза – ему до ужаса ничего в себе не нравится сегодня. Спасает только неплохая укладка. Креативность на нуле. Это застой. Наверное, это всё из-за того, что им так и не удалось поцеловаться с Чонгуком на балконе под Чайковского. Этот незавершённый поцелуй перечёркивает чёрным маркером размеренное течение жизни Чимина. Он не хочет позориться, но ему нужно выйти из дома, ему здесь становится скучно, он не хочет очередной день провести за игрой в «Варкрафт» и поеданием чипсов. Он берёт рюкзак, кладёт туда бутылку воды, карточки, расчёску, зарядный провод, крохотный пенал (в нём несколько мягких карандашей, ластик, канцелярский нож и чёрная гелевая ручка), жвачку со вкусом арбуза и скетчбук. Он закидывает рюкзак за спину, выходит из квартиры, закрывает дверь, проверяет в телефоне уведомления и прогноз погоды и высоко и испуганно вскрикивает, когда у себя за спиной находит тёмную фигуру. Это опять те мужчины? Чимин щурится, рассматривая человека перед собой, который стоит лицом к двери противоположной квартиры. Тот ощущает спиной взгляд и поворачивается, его лицо размазано от усталости и злобы.       — Добрый день. Вы сюда недавно переехали? — Чимин поправляет лямки рюкзака, звеня брелоками, и заглядывает парню в глаза, сильно смущаясь пристального взгляда. Но он должен выдержать, иначе он не мужчина. Если не выдержит, то спустится на первый этаж и отожмётся 50 раз.       Этот драконий разрез глаз. Он пленяет и вдохновляет. Чимин хочет попросить его задержаться, чтобы он мог перенести его на бумагу. Его драконьи глаза – окрыляющая поэзия. Это его муза. Радужная оболочка, перечёркнутая вертикальным зрачком, отливает серебром – всё это Чимин так отчётливо представляет у себя в голове, когда парень поднимает на него глаза. И сосед кажется ему безумно привлекательным и сексуальным, он уже начинает представлять, как тот подхватывает его на руки и, прижимая к стене, грубо целует в губы.       — Девочка моя, — спустя длительное молчание начинает парень, и Чимин клянётся: от этой хрипотцы в голосе, от его повелительного тона и грубых нот у него почти что трясутся колени. Но это голос уставшего человека, безумно уставшего, голос человека, который зайдёт в квартиру, быстро примет душ, выкурит одну сигарету, ляжет спать и проспит четырнадцать часов без перерыва. — Давай ты не будешь задавать лишних вопросов взрослым дядям. Вот этих тупых вопросов, на которые ты и так знаешь ответ, — парень трёт шею, — а то потом мало не покажется.       — Вы не особо приветливы.       Он испуганно прижимается спиной к двери, когда брови соседа сводятся на переносице. Этот парень определённо не станет терпеть глупые вопросы, очевидные вещи и вторжение в его личное пространство и одиночество, он это чётко дал понять. Человек, который всегда живёт один и легко справляется со всеми своими проблемами без чужой помощи. Но когда он въехал сюда? Чимин ни разу не видел, чтобы возле их подъезда стоял грузовик для переезда или хотя бы какая-нибудь легковая машина, в которой уместилось бы пару коробок с личными вещами. Он въехал сюда тихо и незаметно. Скорее всего, это было ночью, чтобы никто из соседей на этаже не увидел его. Возможно, он въехал сюда с одним рюкзаком за плечами от отсутствия привычки захламлять свою жизнь бессмысленными вещами, потому что считает, что в загробный мир он не заберёт ничего из этого мира, в котором сейчас живёт. И почему-то Чимин хочет, чтобы именно такой парень обратил на него внимание – он менее доступный и агрессивно настроенный по отношению к окружающим людям. И именно такие люди, как он, оказываются в отношениях самыми ласковыми, надёжными и оберегающими. Чимин хочет, чтобы он отпечатался на его неподготовленной сетчатке глаза, чтобы мелькал под закрытыми веками цветным силуэтом и ослепительной улыбкой. Но как его завлечь? Ему стоит быть более настойчивым. Может, это единственный шанс?       — А тебя родители не учили, что с незнакомыми дядями общаться нельзя? Всё, отстань, вали делать уроки, — и он отворачивается к своей двери, открывает, а потом грозно кидает через плечо: — Ты подсматриваешь?!       — Н... нет! Я просто хотел познакомиться с новым соседом!       — Балерина недоделанная, — Чимин удивляется его резкому тону и тому, как незнакомый парень в два шага преодолевает расстояние между ними, — щас ты хватаешь свою фатиновую пачку в ручки и убегаешь в сторону своего ванильного горизонта как можно дальше от меня. Чтобы я тебя с километра не видел, понял меня? Иначе подарочными лентами от Тиффани обмотаю, в коробку запихаю и по почте мамочке с папочкой отправлю.       Убеждаясь, что Чимин не намеревается и дальше вести с ним диалог, парень, смеряет его взглядом напоследок, отступает и возвращается к двери.       — Но ведь... — только и успевает произнести Чимин.       — Я что, неясно выражаюсь?! Советую обмазать свою вежливость вазелином и засунуть её глубоко в задницу. Я не намереваюсь знакомиться здесь с каждым соседом и с тупой улыбкой, как у болванчика, раздавать им рисовые пироги. Седлай своего розового единорога и скачи куда подальше.       И на этом парень ставит точку в их разговоре. Он заходит в квартиру, хлопает дверью, тяжко стонет. А Чимин, обескураженный, так и остаётся стоять возле своей квартиры, вдыхая чужой одеколон. Это было... мощно и безумно сексуально.