Потерять контроль

Часы мерно тикают на стене. Каждый их звук словно раздается всё громче и громче, бесконечным эхом повторяясь в голове Тачихары, резонируя с его загнанно бьющимся сердцем, как будто ударяет прямо по оголенным нервам. Мичидзо болезненно отчетливо слышит неспешное движение секундной стрелки, чириканье птиц за окном — и шаги Дзёно, наигранно неторопливо прохаживающегося вокруг него. На пару секунд замерев перед Тачихарой, Сайгику снова обходит его сзади, мимолетно скользя ладонью по спине, и останавливается, шепча ему на ухо: — Итак, чем же мы сегодня займемся? Его дыхание слишком резко опаляет ушную раковину, и Тачихара вздрагивает, с трудом сдерживаясь, чтобы не отшатнуться. Невозможность видеть чужие действия не дает расслабиться — ему хочется сорвать с лица закрывающую глаза и ужасно мешающую повязку, но он уверен, что Дзёно не простит ему подобных вольностей: беспомощность других людей, особенно Тачихары, всегда доставляла ему невероятное удовольствие. Поэтому Мичидзо, сжав кулаки, усилием воли сохраняет неподвижность и игнорирует руки, ложащиеся ему на плечи. Но внезапно с его переносицы сдергивают как обычно приклеенный на время работы в мафии пластырь, который он забыл сегодня снять — и почему-то из-за этого Тачихара чувствует себя еще уязвимее, чем раньше. Пластырь дарил хотя бы небольшую уверенность в себе, ощущение свободы, раскованности, и в данной ситуации лишаться его очень не хотелось. — Тебе это не понадобится, — с легкой насмешкой говорит Дзёно и удивительно осторожно поправляет сбившуюся повязку, убирая волосы Тачихары за ухо. Кожу на носу слегка саднит. Стараясь успокоиться и немного прийти в себя, Тачихара впивается ногтями в ладонь: мышцы сводит от волнения, а связанные за спиной запястья уже начинают побаливать. Однако несмотря на весь опыт шпионажа, лжи и сокрытия эмоций, именно здесь и сейчас, стоя посреди комнаты с атласной лентой на глазах и понятия не имея, что может произойти через секунду, он не может справиться со смущением и растерянностью, не может притвориться, что абсолютно спокоен, не может унять бешеное сердцебиение. Пальцы Дзёно соскальзывают на шею, легонько поглаживая, заставляя Мичидзо покрыться мелкими мурашками. В глубине души Тачихаре хочется продлить это мгновение, опять ощутить мучительный трепет от его прикосновений, но Сайгику вновь отстраняется и продолжает кружить около него, как охотник, выслеживающий свою жертву, словно изучая и пытаясь узнать, на сколько еще хватит его терпения. Он то приближается почти вплотную, то отходит на достаточно большое расстояние, откровенно издеваясь и держа Тачихару в постоянном напряжении. Кажется, что эта игра длится уже целую вечность, пока наконец Дзёно не возвращается, вытащив что-то из ящика стола, и не нарушает невыносимо давящую тишину. — На колени. Его голос обретает властные, металлические нотки. Рука Дзёно подталкивает Тачихару в спину, заставляя вздрогнуть от неожиданности и быстро взобраться на кровать. Пара шагов до постели кажутся вечностью, его шатает из стороны в сторону. От приказного тона в районе солнечного сплетения сворачивается тугой узел. Ноги подкашиваются: Мичидзо очень старается удержать равновесие и не упасть лицом в одеяло. Шаги приближаются, и совсем рядом раздается тихое: — Сядь ровно. И не дергайся. Дзёно кончиками пальцев подцепляет его за подбородок, вынуждая поднять голову. Оцепенев, Тачихара ощущает в уголке губ поцелуй, легкий, как дуновение ветра, прекращающийся беспощадно быстро. А затем совершенно неожиданно что-то острое касается его шеи и плавно движется вниз, еле задевая кожу — Тачихара с трудом сдерживает желание отпрянуть и задерживает дыхание, чувствуя, как внутри трепещет щекочущий ужас. — Что это?! — вопрос звучит намного более истерично, чем он рассчитывал, но лезвие в опасной близости от артерии совсем не внушает доверия. — Не вертись, — строго говорит Дзёно, дергая его за воротник рубашки и притягивая ближе к себе. Острие упирается в неё и скользит дальше, оставляя за собой длинный разрез. Ткань в руках Сайгику жалобно трещит, разрываясь всё больше, а Тачихара, чувствующий на груди холодное прикосновение металла, прикусывает губу, боясь даже вдохнуть. Черт, неужели нельзя было просто расстегнуть пуговицы?! — Дзёно-сан, ну пожалуйста... вы же знаете, за очередную испорченную форму Теруко нас точно прикончит... — он нерешительно мямлит, немного опасаясь перечить Дзёно в такой момент, но тут же тихо вскрикивает, когда грудную клетку обжигает резкая боль. — Ой, рука дрогнула, — Мичидзо уверен, что в этот момент Сайгику приторно улыбается. — Тачихара-кун, запомни, хуже, чем разозлить Теруко-сан, может быть только разозлить меня. Тачихара мгновенно замолкает. Он понятия не имеет, что именно использует Дзёно: ножницы? нож? скальпель? саблю? — и это пугает, заставляет чувствовать себя ещё более беззащитным и слабым. Его же не убьют прямо здесь...? Порез болезненно пульсирует, распространяя волны жжения по коже; Мичидзо вздрагивает всем телом, когда чужие губы касаются царапины на груди. Дзёно медленно проводит по ней языком и нескрываемо довольно шепчет: — Твоя кровь на вкус просто восхитительна. Тачихару бросает в жар. Лезвие продолжает уничтожать остатки его одежды, превращая её в бесполезные лоскуты, руки Дзёно блуждают по телу: кончики его пальцев обжигающе ледяные, однако от их прикосновений Мичидзо, кажется, скоро сгорит дотла. Он дышит неровно и рвано, пытаясь не дергаться от каждого касания металла и подавляя порыв сбежать как можно дальше отсюда — потому что понимает, что на самом деле жаждет совсем не этого. Сайгику бесцеремонно срезает с него форменные брюки, пару раз слегка оцарапывая бедро: Тачихара шипит от боли, но не двигается с места, позволяя обращаться с собой подобным образом. Он мог бы применить дар и отнять у Дзёно нож или что бы это ни было, разорвать веревки, стягивающие предплечья, снять повязку, в которой чувствовал себя слепым новорожденным котенком, исчезнуть из этой комнаты и больше никогда не возвращаться... Но он всё ещё стоит перед Дзёно на коленях, терпя боль и издевки, разрешая ему делать с собой что угодно, портить одежду, исполосовывать свое тело всё новыми порезами, дергать за волосы и касаться где и как ему захочется — лишь бы продлить это мгновение, полное предвкушения, смешанного с иррациональным страхом. Лезвие оказывается за его спиной, проскальзывая между лопаток, вдоль позвоночника. Тачихара чувствует, как ослабевают узлы, удерживающие его руки, и в недоумении пару раз сжимает и разжимает пальцы, чтобы убедиться: его больше ничто не связывает. Мичидзо растирает затекшее запястье и машинально вцепляется в сползающий с плеча кусок ткани в не особо успешной попытке прикрыться. Изрезанная форма расходится по швам и постепенно спадает с него, ещё кое-как держась на месте. Тачихара знает, что Дзёно тоже его не видит, но в его присутствии он всё равно ощущает себя мучительно уязвимым, словно его препарируют заживо, проникают в самые потаенные уголки разума, под микроскопом исследуя каждую его мысль и чувство. Мгновенно предугадывая его порыв коснуться повязки на глазах, Дзёно перехватывает Тачихару за кисть и резким движением сдергивает с него то, что осталось от рубашки. Мичидзо чувствует, как стремительно заливается краской. Щеки начинают гореть. До безумия смущающе сидеть почти голым рядом с Сайгику, который, как всегда, одет безупречно аккуратно и наглухо застегнут на все пуговицы. Это странно неправильно. Тачихару так и тянет пробраться под его одежду, коснуться его тела без мешающих преград, ощутить его рядом, кожа к коже, прижаться и не отпускать... Так хочется хоть раз увидеть человечного, уязвимого Дзёно, не пытающегося отгородиться от всего мира... Он невольно протягивает руку, неуверенно пытаясь нашарить Дзёно и случайно дотрагиваясь до его колена, но тут же получает сильный шлепок по предплечью и испуганно замирает. Черт, он опять нарушил правила... Сайгику ненавидит непрошенные прикосновения, и поэтому каждая близость с ним превращается в пытку. Дзёно сам решает, сколько Тачихаре позволено его касаться, и чужие желания его совершенно не интересуют. Кажется, он даже испытывает садистское удовольствие, раз за разом отталкивая Мичидзо и игнорируя любую инициативу с его стороны. В такие моменты Тачихара снова и снова спрашивает себя, почему дает этому продолжаться, почему терпит пренебрежение в свою сторону — и не находит ответа. — Кто разрешал тебе распускать руки? Не забывайся. Голос Дзёно становится холоднее арктического льда. Тачихара нервно ежится, поспешно отдергивая ладонь и виновато втягивая голову в плечи. Правдивость его угроз совсем не хочется проверять. Рядом с Дзёно Мичидзо кажется, что он тонет. Каждый взгляд ему в лицо, каждая ехидная улыбка, каждое прикосновение к плечу посреди зала для собраний — как глоток ледяной воды. Словно он всё дальше погружается в темную глубину без возможности вдохнуть, зная, что уже не вернется обратно, медленно опускается на дно, чтобы раствориться в непроглядной бездне. С первого дня в отряде Сайгику подавлял его — и влек, как огонь мотылька, вьющегося рядом несмотря на риск быть сожженным без остатка. Тачихара чувствует себя крошечным мотыльком в чужой ладони, мотыльком, которому в любой момент без труда могут вырвать крылышки. И почему-то эта уязвимость пьянит и завораживает, заставляя раз за разом бросаться с головой в омут и позволять Дзёно слишком многое. Ему кажется, что это неправильно. Ненормально вспоминать день своего задержания, ворочающийся в груди липкий страх, боль от удара затылком об твердую поверхность, руки, жестко прижимающие его к стене, и желать вернуться в этот момент, вновь ощутить это и безвольно обвиснуть в чужой хватке, осознавая, что помощи ждать неоткуда. Ненормально следить за тем, как Дзёно наступает на сломанное плечо очередного преступника, со странной жадностью, и хотеть оказаться на его месте, чтобы уже Тачихару вжали в пол каблуком армейского сапога, насмешливо улыбаясь и не позволяя сдвинуться с места, и, возможно, назвали ничтожеством... Ненормально краснеть, задумываясь о том, что Дзёно в рабочее время всегда носит наручники в кармане плаща, и представлять, что он мог бы сделать с ними и Тачихарой — и потом, приходя в себя и стесняясь собственных фантазий, отчаянно пытаться сконцентрироваться на совещании, но проигрывать, опять засмотревшись на его пальцы в белых перчатках, незаконно изящно барабанящие по столу... И то, что Тачихара чувствует, когда руки Дзёно сжимаются на его горле, то, как он невольно подается вперед, усиливая давление, и исступленно бормочет: — Сильнее... ...тоже абсолютно ненормально. Просьба остается проигнорированной, однако его дергают вперед так, что Мичидзо с трудом сохраняет равновесие. Полноценно вдохнуть не получается, кислорода не хватает — но и ощущений тоже. Пальцы Сайгику дразняще стискивают шею, надавливая на сонную артерию, сердце от безумного волнения как будто бьется где-то в пищеводе, а Тачихара изо всех сил борется с желанием положить руки поверх рук Дзёно и сжать их ещё больше, чтобы наконец погрузиться в блаженное забвение и не думать о том, как это всё чертовски неправильно. — Дзёно, пожалуйста... Это прозвучало слишком несчастно. Он на грани того, чтобы захныкать от терзающей неудовлетворенности: ему хочется прижаться к Сайгику, ощутить его каждой клеточкой тела хоть на секунду, пусть потом его и отшвырнут в сторону как ненужную, использованную вещь. Пусть Дзёно и пугает его до дрожи в коленях, а быть рядом с ним — как продать душу дьяволу, но Тачихаре это нужно, жизненно необходимо, он готов терпеть любые унижения и принимать любые наказания за непослушание — лишь бы это не прекращалось. — Ты такой жалкий, — ласково шепчет Дзёно ему в лицо, притягивая его почти вплотную к себе. — Так сильно этого хочешь, даже глупо. У тебя совсем нет чувства собственного достоинства. Я прекрасно ощущаю каждую твою эмоцию, каждое наивное желание, всё, чего ты жаждешь и чего боишься. Твое сердце бьется слишком громко. Ты же разведчик, где твой самоконтроль? Из-за шума в голове его речь, сливающаяся в неразборчивый гул, почти не слышна, и Тачихаре сейчас откровенно плевать, о чём он говорит. Любые жестокие слова Дзёно неважны, пока он продолжает касаться Мичидзо. Что бы он не сказал, только когда его ногти впиваются в шею так, что рискуют оставить синяки, которые будет сложно спрятать и ещё сложнее — объяснить, Тачихара чувствует, как груз постоянной тревоги и неподъемной ответственности падает с плеч. Больше не надо ни о чем думать, и жить становится легче. Отступает усталость после длинного дня, проведенного в мафии, сопровождения босса на деловой встрече и ежесекундного, въевшегося в кожу привычного страха разоблачения, заставляющего маску безбашенного мафиози буквально прирасти к нему; после срочного вызова из штаба, из-за которого он вынужден был мчаться туда, только зайдя домой, и едва успел переодеться, после выматывающего отчета и утомительного заполнения документов — всё это осталось где-то далеко, за закрытыми дверьми, и теперь можно просто подчиняться чужим приказам, ни о чем при этом не беспокоясь и ничего не контролируя, пустив всё на самотек. Нажим усиливается, и шею пронзает резкая боль. Тачихара тихо всхлипывает, запрокидывая голову и доверчиво подставляя горло. Он задыхается, в ушах звенит, а под кожей от макушки до кончиков пальцев как будто пробегают миллионы маленьких иголочек, распространяя невыносимо приятное покалывание по всему телу. Мичидзо кажется, что он уже на грани обморока. Его трясет, ладони, лихорадочно цепляющиеся за одеяло, немеют, и мгновения этого мучительно-сладкого удовольствия бесконечно тянутся, как густой вязкий сироп, вспыхивая перед глазами разноцветными искрами, плывущими в темноте под закрывающей их лентой. — Какой же ты всё-таки беспомощный, — голос Дзёно доносится откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. — Знаешь, сейчас я мог бы с легкостью убить тебя, одним движением сломать твою хрупкую шейку, и у тебя не было бы шанса даже пикнуть перед неминуемой смертью... Забавно, да? Ты правда готов доверить мне свою жизнь? Тачихара в этом не сомневается: хватка Сайгику кажется стальной, стоит ему лишь приложить капельку силы, и он правда без труда оторвет Мичидзо голову. Вырваться Тачихара бы не смог, даже если бы захотел, и это ощущение странно будоражит. Почему-то осознание того, насколько силен Дзёно и как слаб он сам по сравнению с ним, вызывает не только страх, но и какое-то противоестественное возбуждение. Ему нравится эта опасность, нравится чувствовать себя идущим по лезвию ножа и неспособным сопротивляться. — Это даже мило, Тачихара-кун. С тобой забавно иметь дело. Тачихара не уверен, точно ли ему это не послышалось. Кровать под ним качается, как на волнах, легкие горят, и на миг приходит жуткая мысль, что его не отпустят и он действительно вот-вот умрет... Дзёно разжимает пальцы как раз вовремя, безошибочно определяя нужный момент и не позволяя ему потерять сознание и окончательно задохнуться. Тачихара захлебывается, жадно хватая ртом воздух, и заходится надрывным кашлем. Голова кружится. Он сам не замечает, как заваливается набок, чудом не упав Дзёно на колени, и прижимается щекой к прохладной поверхности одеяла, немного истерически хихикая, ещё не полностью придя в себя. Мичидзо тяжело дышит, пытаясь вернуть контроль над собственным телом: обратно сесть получается далеко не сразу. Он кое-как приподнимается — не без помощи Сайгику, который дергает его вверх за плечо, вынуждая вернуться в прежнюю позу — и опирается на дрожащие руки; глаза под повязкой слезятся, мокрые волосы прилипают ко лбу, но у него нет сил их поправлять. — Выпрямись, — снисходительно бросает Дзёно, помогая ему удержаться в вертикальном положении. — И почему тебе так нравится боль...? Он ненадолго умолкает, задумчиво поглаживая Тачихару по щеке, аккуратно стирая стекающую по ней слезинку. — Ты правда так сильно любишь мне подчиняться? — Тачихара застывает, как от удара. Он знает, что Дзёно просто обожает играть с его чувствами и заставлять сгорать от стыда, однако этот искренний интерес и что-то, непривычно похожее на нежность, в его голосе выбивает из колеи. Дзёно не может испытывать к нему того, чего Тачихаре, возможно, безумно хотелось бы... Ни единого шанса на взаимность, и он не забывает каждую секунду об этом напоминать, оставаясь неизменно холодным и отстраненным. Но от этого моменты, когда Дзёно ненадолго становится почти ласковым, ещё прекраснее — и ещё мучительнее. — Признаюсь, в твоей покорности есть что-то очаровательное. Его пальцы замедляют движение и замирают на подбородке, а потом сжимаются, заставляя Тачихару поднять голову и фиксируя в одном положении. И Дзёно внезапно целует его. Тачихару обдает волной жара. Свободная рука Сайгику скользит по его телу, поглаживая бедро и задевая порезы, которые из-за этого опять начинают саднить, и ложится на поясницу, властно надавливая, вынуждая выгнуться навстречу. Он мгновенно перетаскивает Тачихару к себе на колени, усаживая его на себя. Мичидзо страшно шевельнуться или даже сделать вдох, чтобы не спугнуть этот восхитительный момент, когда Дзёно сам крепко обнимает его за талию, увлеченно покусывая его нижнюю губу: трещинки на ней начинает невыносимо щипать, и Тачихара вздрагивает, резко вздыхая от боли. Он не знает, куда деть руки, но после долгих сомнений всё же, мысленно умирая от собственной смелости, решается положить их Дзёно на плечи, цепляясь за него и с восторгом ощущая отсутствие сопротивления. Неуверенность мешает расслабиться: его тянет ответить на поцелуй, сжать Дзёно в ответных объятиях, но кажется, словно он немедленно всё это прекратит, стоит только напомнить ему о своем существовании. Мелко дрожа от удовольствия, Тачихара делает единственное, за что ему точно не достанется — послушно приоткрывает рот, предоставляя Сайгику полную свободу действий. От пальцев, неторопливо гладящих его по обнаженной спине, вереница мурашек расползается по коже. Миг, пока его целуют так, что перехватывает дыхание, всё длится и длится, губы горят — это слишком жарко, слишком пьяняще и страстно, и даже зная, что в руках Дзёно он не более чем игрушка, Мичидзо готов признать, что ему чертовски нравится эта роль, и он согласен играть её столько, сколько это возможно. На кончике языка чувствуется солоноватый привкус крови, однако это совершенно не вызывает отвращения; Тачихара, с трудом скрывающий всепоглощающее, сводящее с ума возбуждение, ерзает на коленях Дзёно и останавливается только тогда, когда его жестко дергают за волосы. Сайгику ощутимо оттягивает торчащие пряди, наматывая на пальцы — его губы скользят по шее сбоку, прослеживая оставленные им же пульсирующие от боли следы ногтей, и перемещаются выше, касаясь чувствительного места за ухом. — Тебе так не терпится? Успокой свой пульс, иначе я скоро оглохну. Впрочем, его действия никак этому не способствуют. Ухо Тачихары безжалостно прикусывают, вырывая из его рта тихое поскуливание. — Дзёно, черт, ну... Наверняка и Дзёно уже становится очевидно, что Мичидзо совершенно запутался в том, что собирается сказать: остатки красноречия давно его покинули. И способность связно мыслить тоже оставляет его, когда после очередного укуса головокружение возвращается и в абсолютной темноте он перестает понимать, где верх, а где низ. Тачихара испуганно хватается за Дзёно, чтобы не потерять опору окончательно, и запоздало осознает, что его повалили на кровать. Сайгику нависает над ним, вжимая в одеяло — Тачихара чувствует его потяжелевшее дыхание на лице и вес его тела, не позволяющий встать. Срывая с него то немногое, что осталось от формы, Дзёно седлает его бедра, пригвождая к постели и беря за горло. — Ты сегодня слишком разговорчивый. Может быть, в следующий раз стоит надеть на тебя кляп? — воздух застревает в легких. Тачихара не знает, что вызывает у него больше волнения: намек на следующий раз или угроза заткнуть ему рот, звучащая, надо признать, довольно многообещающе... Дзёно, как будто услышав что-то в его сердцебиении, добавляет. — Хотя, мне кажется, в этом нет особого смысла. Ты в любом случае чересчур громко думаешь. Зато...зрелище было бы восхитительное. Приятное, уже привычное ощущение удушья не дает протестовать. Губы Тачихары снова терзают в жестком поцелуе. Его сердце до сих пор безумно колотится после внезапного падения, и ему инстинктивно хочется вцепиться в что-нибудь, найти постоянный ориентир...и Тачихара, случайно наткнувшись на свободную ладонь Дзёно, не удерживается и на пару секунд переплетает их пальцы, — его кожа, несмотря на тяжелую работу и постоянные сражения, завораживающе нежная — чтобы тут же поплатиться за этот соблазн резью в вывернутой кисти. — Руки, Тачихара, — тихий смешок, и его запястья заламывают над головой. — Тебе помочь держать их при себе? — Нет! — панически восклицает Мичидзо, ощущая стягивающую их веревку и понятия не имея, откуда Дзёно вообще её взял. Пару раз дернувшись, он убеждается в невозможности сдвинуться с места. Несколько витков надежно фиксируют его предплечья, вынуждая загнанно сжаться в ожидании своей участи: Тачихаре просто хочется верить, что сегодня ему не придется опять иметь дело с лезвиями. — Уж прости, связанным и беспомощным ты мне нравишься куда больше, — Сайгику, чмокая его в щеку, туже затягивает узелок на перекладине кровати. Поймав его в ловушку, Дзёно не слишком торопится, откровенно растягивая момент, проводя языком по шее и ниже, следя за реакцией Тачихары и надолго задерживаясь в местах, где его дыхание особенно учащается. Его ладони скользят по груди и животу, поглаживая и слегка стискивая, заставляя Мичидзо жалобно постанывать. Он плавится в руках Дзёно, невольно дрожа и извиваясь от каждого прикосновения, негромко вскрикивая, когда в его плечо впиваются зубами. В полной темноте любое мимолетное касание заставляет дергаться от неожиданности и находиться в нескончаемом напряжении, пытаясь предсказать, что будет дальше. Тачихара уже совсем не может себя контролировать: мягкие поцелуи, которыми Дзёно, кажется, решил покрыть каждый сантиметр его тела, непредсказуемо сменяются довольно сильными укусами, грозящими оставить заметные следы, и вынуждают тихо хныкать. Но несмотря на боль, его разум захватывает единственное, подчиняющее его волю желание — чтобы это никогда не прекращалось. Ощущение абсолютной уязвимости туманит сознание, и жар нестерпимого возбуждения разливается по коже, проникая всё глубже. Ему хочется большего, хочется без остатка раствориться в этом чувстве, и, когда Дзёно раздвигает его колени, устраиваясь между ног, не давая их свести, и сжимает его бедра, Тачихара правда готов его умолять. Губы Сайгику оказываются на внутренней стороне бедра, лаская чувствительную кожу, и Мичидзо захлебывается воздухом, выгибаясь так сильно, что веревка врезается в запястья. Грохот пульса в ушах заглушает все остальные звуки, и он, почти не замечая этого, бессвязно бормочет что-то, сам не понимая, просит перестать или продолжить; у него начинает заплетаться язык. Однако Дзёно поднимается чуть выше, беря его член в рот, и Тачихара чувствует, что он сейчас забудет даже свое собственное имя. Его буквально трясет от желания вцепиться Дзёно в волосы, задавая нужный темп, но ненавистные путы позволяют только до судорог стискивать кулаки, практически выворачивая запястья в попытке справится со всем этим. Эмоций и ощущений слишком много, они захлестывают, погребая его под собой, как лавина. Мичидзо кажется, что он умирает и вновь возрождается сотни раз. Пространство вокруг него вращается, мир схлопывается до крошечной точки, в которой руки и губы Дзёно продолжают касаться его — и всё за пределами этой постели и маленькой комнаты, надежно скрывающей всё, что происходит между ними, перестает существовать, становится безумно далеким и неважным. Он как будто парит в невесомости, где-то бесконечно далеко от всей этой вселенной. Тачихара наконец-то может не бегать и не прятаться от себя, не притворяться тем, кем на самом деле не является. И эта свобода затапливает разум, наполняя его бесконечным теплом. Пусть в их отношениях есть что-то темное и до жути неправильное, только рядом с Сайгику Мичидзо может быть настолько живым и настоящим — каким бы Дзёно ни был мудаком.