2:5
18 августа 2025 г., 10:07
Примечания:
⚠️ВНИМАНИЕ | 18+ ⚠️
Данная глава содержит:
- Явные сексуальные сцены
- Элементы психологического насилия
- Употребление ПАВ
- Морально неоднозначные ситуации
- Насилие
Персонажи и события вымышлены.
Ответственность за чтение лежит на вас.
Если какой-то контент может вас травмировать - пропустите эту работу.
ПБ включена, если есть ошибки, то сообщите.
И помните:
Ад - это место, где каждый получает то, чего желал
Песнь песней 2:5
«Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви».
🌫️🌫️🌫️
Тёмная комната особняка тонула в вязкой тишине. Её нарушал лишь шелест шёлковых простыней и гулкий, мерный топот лакированных туфель по паркету — звук, слишком громкий для такой глубокой ночи. Джисон стоял у панорамного окна в эркере, застыв в напряжении, словно каждый его нерв был натянут до предела. За стеклом простирался лес, плотный и влажный, как тайна, которую нельзя назвать. Он вглядывался в эту чащу, как будто пытался найти в ней ответ. Но видел только имя. Минхо. Оно возникало не как воспоминание — как наваждение. Внезапно, нежно, хищно. Он ощущал, как имя это прорастает внутри, как оно медленно, с ядовитой ласковостью, опутывает всё существо. Оно было на языке — сладким, приторным. Ваниль с клубникой. Слишком мягко. Слишком похоже на детскую жвачку, что липнет к нёбу. Минхо… Имя расплывалось по всему разуму, заполняло его. Оно крутилось на языке Джисона. Парень чувствовал, каким был Минхо… Каким было его имя… Это имя было цветом — бледно-розовым, почти белым. Цветом нежности, выцветшей на солнце. Цветом смерти младенца. Цветом искусственного рассвета на экране дешёвого телевизора в комнате без окон. Время — 12:00 p.m. День, в который всё кажется реальным, но хочется исчезнуть. День недели — понедельник. Запах — сладкий, липкий, как клубничный крем, простоявший на солнце. Неестественный. Как в дешёвом борделе, где из каждого угла пахнет чужими жизнями. Место — переосвещённая аллея с искусственным светом, где всё кажется нарисованным. Или выжженная солнцем деревня, где даже воздух, кажется, горит. Минхо был как сцена. Как перформанс, из которого никто не выходил живым. Его тело — эстетика порока. Его атмосфера — беззастенчивая распущенность, в которой пряталась тонкая, непрошеная, безумная чистота. Джисон уверен, что будь Минхо цветком, он был бы сакурой. Хрупкой, нежной, идеально-розовой. Цветком, который распускается слишком быстро, слишком ярко — и тут же умирает, осыпаясь, оставляя после себя пустоту и лёгкий запах весны, в которой нет тепла. Будь Минхо исторической эпохой, он был бы рококо. Избыточный, капризный, слишком красивый. Неестественно изящный, как фарфоровая кукла. Дорогой, как вино с привкусом плесени. Его движения — как мазки кисти на шёлке, слишком плавные, чтобы быть настоящими. Его голос — будто сыгран на клавесине. И в этой красоте было что-то извращённое. Что-то, что не хочется трогать, но невозможно отвести глаз. В нём всё было напоказ — и в то же время всё было спрятано. Он будто бы кричал глазами: смотри на меня, но прикасаться — было кощунством. Минхо был как нарисованное дитя из старинной гравюры: нежные черты, пастельная кожа, взгляд не от мира сего. И всё же — его нельзя было назвать невинным. Он был смесью жертвы и ловушки. Созданный, чтобы разрушать тех, кто осмелится приблизиться. Джисон помнил, как впервые увидел его. Тот был как галлюцинация. Как мальчик из сна. Гладкая, фарфоровая кожа — натянутая, слишком идеальная, с лиловыми следами, будто кто-то рисовал на нём пальцами. Эти следы не были эротичны. Они были насилием. Молчаливым доказательством восьми лет ада. Восемь лет. Восемь. Лет. За восемь лет Минхо научился смеяться так, будто всё в порядке. Научился извиваться красиво. Научился шептать, как будто это он хочет. Но глаза его… эти карие, абсурдно большие, почти анимешные глаза — не поддавались дрессировке. В них была нежность. Странная, неуместная. Тепло — не для Джисона. Не для тех, кто платил. Эти глаза не боялись. Они смотрели прямо. Через. Он пытался не видеть. Но чем больше отворачивался, тем ярче было их сияние. Янтарные, влажные, как после слёз. И в них — что-то безобразно живое. И это сводило Джисона с ума. Дым сигареты щипал глаза, но Джисон лишь глубже затягивался, пытаясь заглушить безумие, разъедавшее его изнутри. Ночь за окном была чёрной и безжалостной, но даже она казалась милосердной по сравнению с тем, что творилось в его душе. Дым сигареты резал ноздри, но Джисон курил с жадностью, с отчаянием. Он хотел, чтобы гарь заткнула все чувства. Чтобы закоптила внутри то, что болело, горело, гнило. Он ненавидел это тело. Эту вечную доступность. Каждый дюйм — чужой. Каждый изгиб — купленный сотни раз. Он чувствовал почти физическое отвращение, когда думал о том, как чьи-то липкие руки скользили по этой коже, оставляя на ней свои пятна. Это было как пить из грязного стакана и при этом знать, что его никогда не отмоешь. И всё же он жаждал. Не секса. Не касаний. А контроля. Искупления. Возможности стереть чужие пальцы. Вырезать из Минхо все следы. Сделать его чистым — не по-настоящему, а так, как в голове. Так, как в иллюзии. Скрипнула дверь. — Сэр, вам не… — горничная застыла на пороге. Слова повисли в воздухе, будто она внезапно поняла: вошла не в комнату, а в клетку. Внутри — не человек, а хищник. Пиджак, швырнутый в её сторону, пронёсся по воздуху почти бесшумно — без шелеста ткани, без свиста. Только глухой удар, и она уже ловит его дрожащими руками. Словно это не одежда, а окровавленная перчатка, брошенная перед дуэлью. — Постирай. Голос — ровный. Слишком ровный. Ни одной интонации, ни капли эмоций. Но именно в этой монотонности ощущалось что-то зловещее — как озёрная гладь, под которой шевелится тень. Когда дверь закрылась, Джисон опустился на кровать. Простыни взвизгнули под ним — белые, стерильные, как бинты на ране. Пахли холодом, химией. Но ни одна из этих чистых поверхностей не могла скрыть главного: Грязь. Его грязь. Сигарета дрожала в пальцах. Бумага трескалась под ногтями, пепел сыпался хлопьями — как сгоревшее письмо, которое уже не прочесть. Он затянулся глубоко, до жжения в лёгких. Боль — желанная. Лучше она, чем другая боль. Чем мысль о нём. Он провёл рукой по лицу — резко, грубо, как будто пытался стереть с себя прикосновение. Но кожа горела. Даже трение не спасало. Он снова здесь. Не в комнате. Внутри. В крови. В каждом нервном окончании. Минхо. Ангел. Проклятие. Единственный, кто смотрел на него не с жалостью, не с презрением, а так, будто сквозь всю грязь можно найти человека — и он всё ещё надеялся это сделать. Кулаки сжались. Ногти врезались в ладони. Ненависть. Липкая, густая, как смола. Но не к Минхо. К себе. К своей слабости. К тому, что не может вырвать его из памяти, как ржавый гвоздь из плоти. К тому, что хочет, чтобы он там оставался. Даже если это отравляет изнутри. Темнота сгустилась. Казалось, она не просто окружает, а наливается в лёгкие, медленно, через тонкую соломинку. Огромные окна отражали лишь его силуэт — размытый, искажённый, как призрак. Но даже в этой тьме он видел его. Минхо. Карие глаза. Слишком тёплые для этого мира. Они смотрели на него и сейчас — не из зеркала, не из угла, а изнутри черепа. Вросли, как корни. Большие. Детские. Неиспорченные. Как? Как, после всего пережитого, в них оставался свет? Не жалкий огонёк выжившего, а настоящий — мягкий, как свет рассвета. Он должен был ненавидеть это. Должен был злиться — за то, что Минхо не сломался, не стал пустым, как все остальные. Но вместо этого… Он тонул. В этих глазах. В их неуместной чистоте. В том, как они смотрели — и видели. Видели его. И не отворачивались. Все другие — отворачивались. Боялись. Ненавидели. Минхо — нет. И это сводило с ума. Потому что он не знал, что с этим делать. Убить эту надежду? Или — стать её достойным? Сигарета догорала. На пальцах остался ожог — почти незаметный. Он не почувствовал боли. Он не чувствовал ничего. Кроме него. Минхо. Имя вертелось на языке — приторное, как клубника, оставленная на солнце: вкус всё ещё манит, но под сладостью — разложение. Он смаковал его, будто надеясь, что с каждым повтором оно станет чище. Но нет. Оно липло к нёбу, как засохший сироп, и тянуло за собой воспоминания — мягкие, влажные, полные сока и чего-то чужого. Оно пахло летом, полем, жаром… и ложью. В этом имени было всё: его смех, его прикосновения, его предательство самого себя. Оно казалось сладким на слух, но стоило произнести — и рот наполнялся горечью, как будто вместе с ним он проглатывал гнилую ягоду. Он хотел выплюнуть его. Но не мог. Оно было уже в нём. «Чёрт бы тебя побрал…» Но чёрт уже давно за ним пришёл. Сначала — за телом. Потом — за руками. Потом — за разумом. А душу… душу он оставил. Чтобы она смотрела. И теперь Джисон мог только тонуть. Медленно. Без звука. В вязких, смоляных волнах памяти, в этих глазах, что смотрели на него даже сквозь закрытые веки. Картина всплыла перед глазами с мучительной ясностью — резкая, как ожог, слишком живая, чтобы быть просто воспоминанием. Минхо, втиснутый в угол, будто пленённый собственным телом. Губы дрожат, по ним струятся солёные капли — слёзы, слюна, стыд. Плечи подрагивают в коротких, бессвязных судорогах, как у живого существа, попавшего в капкан. Чужие руки — чужое тело — давят на него, безжалостно, равнодушно. А глаза… Глаза раскрыты настежь, до боли, до трещин в радужке — те самые карие, проклятые глаза, в которых ещё пульсирует жизнь. Слишком живые. Словно икона, на которую плевали, но она всё равно продолжает сиять. Джисон помнил всё. До последней чёртовой детали. Как Минхо, сгорбившись, блевал у их ног — не в стыде, а в животном ужасе. Как его тело сотрясали спазмы, как он сжимал пальцы в кулаки, будто это хоть как-то могло защитить. Как спустя всего несколько минут — в мокрой от слёз футболке, с остывшим дыханием — он уже прижимался к Джею, как будто тот мог согреть. Как будто всё случившееся — было неважно. Неопасно. Не жестоко. Это было омерзительно. Невыносимо. Нечеловечно. А ещё — неправильно. Джисон повидал всё. Распоротые животы. Лица, испачканные страхом. Кости, ломавшиеся под нажатием пальцев. Людей, превращённых в товар, в пищу, в прах. Но это… Это было хуже. Как? Как после всего этого он мог всё ещё тянуться к тому, кто ломал его снова и снова? Кто резал его невидимыми лезвиями, рвал изнутри, при этом шепча — ты же сам этого хотел. Как он мог смотреть на Джея, как на спасение? Как мог предлагать себя другим, будто это просто… работа. Просто ночь. Просто тело. Будто всё это не оставило в нём шрамов. Будто в тот день он провёл время с кем-то, кто держал его за руку, а не за горло. Это сводило с ума. Рвало Джисона на куски — не от зависти, а от боли. От бессилия. Он должен был убить Джея. Не ради власти. Не ради положения. А ради этих карих глаз. Тех, что смотрели сквозь мрак. Тех, что всё ещё верили, что в мире возможно добро. Джисон медленно поднялся с кровати, как будто каждое движение тянуло за собой невидимые нити, связанные с тем, чего он так отчаянно пытался забыть. Шаги были тихими, почти призрачными. Он снова подошёл к окну — его привычный ритуал — и замер, вглядываясь в темнеющий лес. Чаща дышала влагой и смертью. Где-то там, среди корней и мокрых листьев, в канаве, полной дождевой воды, лежало тело. Тело, которое он ненавидел. Тот самый мешок из серого полиэтилена, в котором был спрятан труп — небрежно, почти с показной ленью — лежал недалеко, достаточно близко, чтобы видеть его из окна. Чтобы вглядываться, как в чёрно-белую фотографию. Чтобы напоминать себе: он может уничтожать. Он — хозяин чужой смерти. Остальные пятеро… Разбросаны по лесу, как испорченные куклы: кто-то — обугленный, кто-то — погребённый под ветками, кто-то — корм для лис. Хаос. Но в этом хаосе — его порядок. Никаких следов. Только следы в голове. Рука почти машинально достаёт из кармана пачку сигарет. Он вертит её в пальцах, будто перебирает старые фотографии. Выбирает не первую — а ту, что «зовёт», с чуть согнутым фильтром. Щёлкает зажигалкой, и пламя на миг подсвечивает лицо — усталое, порезанное тенями. Он садится у окна в эркере, прямо на пол. Ноги раскинуты, колени согнуты, локти упираются в них. Сигарета тлеет между пальцев. И вместе с ней — он. Мысли о Минхо приходят, как всегда, внезапно — и больно. Кажется, словно паркет просто диктует ему это всё, чтобы Джисон глубже утонул в его словах, в его глазах. Как, Минхо? Как ты мог простить этого ублюдка? Эти жалкие подачки, игрушки в дешёвой обёртке, эти липкие поцелуи, от которых кожа пахла дешевым мылом и страхом. Как ты мог простить те 37 минут и 19 секунд, когда тебя снимали, как товар? Когда ты смотрел на всех в той комнате с отчаянной надеждой — глазами, которые были слишком большими, слишком чистыми для такого ада. Никто не спас. Никто даже не дрогнул. И ты всё равно… Ты всё равно нашёл силы прижиматься к нему, как будто за ним что-то живое. Как будто в Джее была хоть капля тепла. Как будто тебе не выжгли душу, пока камера продолжала записывать. И эти слёзы… Боже, эти слёзы. Джисон вспоминал их часто. Ему казалось, что если бы собрать их в ладони — можно было бы умыться. Смыть с себя всё. Хотя бы на пять минут. Хотя бы в чьём-то душе. Хотя бы не в аду. Он откинулся назад, плечи больно ударились о холодный пол, и он остался так — сигарета в зубах, взгляд в потолок, где не было ни света, ни смысла. Темнота заползала под кожу. И только одно не давало ему покоя: И всё же он снова думал: почему невинность не умирает вместе с телом? Почему она выживает? Почему в этих чёртовых карих глазах всё ещё что-то светится? Почему он — Джисон — чувствует вину, которая не его? И снова — волны мыслей. Навязчивые, липкие, как летний смог на Манхэттене, они клубятся в голове Джисона, перекрывают дыхание, жгут за грудиной. И каждая из них — о нём. О Минхо. Почему он такой? Почему не замечает того, что другие выучили наизусть с первой встречи? Бренды. Фактуры. Цену образа. У любого опытного мальчика — взгляд сканера. Один беглый осмотр — и он знает, сколько на тебе денег, часов, власти, угроз. А Минхо смотрит — и не видит. Или делает вид, что не видит? Он глядит на Джисона будто в глаза — а не на кольца с платиновым отблеском, не на «Bottega» в тон пальто, не на драгоценный жест походки. Он верит. И, похоже, по-настоящему верит, что Джисон — простой работяга с наследством от бабки. Или просто не хочет разрушать вымышленный мир, где мужчины приходят, чтобы прикоснуться, а не купить. Прошло два дня с их последней встречи. Два длинных, вязких дня, где в последний раз Минхо настойчиво пытался пробить стену между ними — прижаться, коснуться, быть ближе хоть на миллиметр. Отработать деньги. А Джисон — отшатнулся. Холодно. Быстро. Почти рефлекторно. И с тех пор не находит себе места. Почему? Ведь он хочет его. Или не его, а его глаза? Или… вовсе не хочет? Он знает лишь одно. Он не хочет быть новым«Всё по кайфу, он прогнулся. 20 минут — и мы на месте.»
Фото. Видео. Сначала — типичная нью-йоркская сцена: кафе, уличный шум, кофе в тонких пальцах Минхо, его светлая улыбка. И потом — как нож в сердце: Картинки, которые мозг Джисона отказывается складывать в память, как будто боится, что сгорит сам, стоит только посмотреть ещё раз. Он резко поднимается с пола. Подползает к стене, где стоит старый кофейный столик, заплеванный пеплом, уставший от сигарет и мыслей. Тушит очередной бычок, достаёт новую. Пламя зажигается почти механически. Находит себе новое место — возле стеклянного эркера, где Нью-Йоркский лес живёт своей жизнью за толстым стеклом — как декорация к фильму, в котором всё кончено. Он листает новости в телефоне. Новости: Курс доллара. Новая коллекция Gucci. Медведь сбежал из зоопарка в Бронксе. Какая-то дрянь про политиков.И вдруг —
всплывающее уведомление. Минхо: — Джисон? Он замирает. Сигарета дрожит у губ, но он не вдыхает. Внутри что-то сжимается, как будто из органов вытягивают воздух. Минхо удалил чат в прошлый раз, даже не ответил. А сейчас пишет сам.Вы:
— Да. Что хотел?
Минхо: — А, я записан у тебя? Улыбка еле заметно дёргает уголок губ. Наивный вопрос. И всё же — такой искренний. Джисон затягивается как можно глубже, уже окончательно расплываясь в улыбке, пока в голове бьёт мысль:«Ебать я дебил»
Несмотря на окрыляющее чувство, он отвечает холодом. Ведь, статус должен сохраниться.Вы:
— Да. Так что ты хотел?
— Опять приехать и просто так деньги дать?
Минхо: — Слушай, ты говорил насчёт наркоты в прошлый раз У Джисона дыхание перепирает. Время замирает. Пульс замирает. Он вспоминает, с каким облегчением в прошлый раз услышал от Минхо: «Я вряд ли захочу». А сейчас…Вы:
— Да, говорил.
Минхо: — Да что ты всё однотипные сообщения отправляешь — Ну ладно — Ты там говорил, что через знакомых можешь достать… — Мне не килограмм нужен! — Не подумай — Немножко совсем. Чтобы самокрутки сделать — Штуки 4 — хватит — Сможешь? Пауза. Он смотрит на экран, как будто за буквами может разглядеть лицо. Лицо с усталыми, слишком светлыми глазами. С тенью под ресницами, оставшейся с тех времён. И чувствует, как внутри всё начинает подкипать. Медленно, как ртуть.Вы:
— А ты с точками научишься писать?
— Я подумаю насчет твоей просьбы.
Минхо: — Киса, ты лучший. Минхо… Простой, глупо верящий в добро парень. Мальчишка, несмотря на возраст. Совершеннолетний, да — но будто бы из другого мира. Из того, где слово «свой» всё ещё значит что-то настоящее. Где скидка — это проявление дружбы, а не замануха перед расчленёнкой. Он и вправду верил, что наркодилеры могут помогать. Что у них бывает «по-братски». Что кто-то, кто держит рынок, может просто… уступить. Из жалости. Из человечности. Слово, которое здесь не значило ничего. Он был наивен, как те прохожие, что шли мимо здания с зеркальными окнами и неоновым логотипом на фасаде:«Страхуем быстро».
Люди видели название и думали — страховая компания. Может, даже надёжная. Может, сюда стоит прийти, если ты хочешь застраховать дом, машину, жизнь. Они не знали, что здесь никто ничего не страховал. Разве что — своё молчание. И то — на короткий срок. В подвалах этого здания пытали. Металлические крюки, мешки на голове, кислота — простые, проверенные методы. Иногда интересные шоу с экспериментами. А на верхних этажах Джисон управлял процессами — спокойно, точно, как бухгалтер с калькулятором. Он решал, кому жить, кому умереть, кому больше не видеть света. Он не повышал голос. Ему не нужно было. Где-то у чёрного входа, под камерой без проводов, он иногда с Диланом принимал поставки с Южной Америки от отца. Они сортировали наркотики, взвешивали партии, проверяли поставки. Кокаин, экстази, метадон. Аккуратно, строго, без суеты. Но сами не употребляли. Никогда. Ни грамма. Потому что для них это была не зависимость, а товар. Инструмент. Рычаг. Они не позволяли себе слабостей. Особенно — таких. Все знали. Власти, полиция, журналисты. Знали, что в городе есть здание картеля. Но никто не знал, где. А главное — никто не хотел знать. Они смотрели в другую сторону, потому что знали цену правде. Если ты перейдёшь Джисону дорогу — на костре будет не только твой дом. Пламя дотянется до твоих детей. До сестры. До собаки. До всех, кто когда-либо называл тебя по имени. Докурив сигарету, Джисон бросает её в переполненную пепельницу. Комната тяжела — воздух не двигается, будто тоже устал. Всё пропитано запахом дыма, дорогого одеколона и чего-то… едва уловимого. Какой-то интимной, глубоко личной примеси, от которой становится не по себе. Почти уют. Почти дом. Почти человек. Он смотрит в панорамные окна эркера. Вглядывается сквозь отражение в собственных глазах — туда, где серый полиэтилен шевелится от лёгкого ветра. Иногда по нему ползёт муха, иногда садится оса. Всё выглядит спокойно, даже буднично. Как будто смерть — это просто ещё одна вещь, которую оставили у чёрного входа. За дверью раздаётся шарканье лакированных туфель — мужские шаги, усталые, как понедельник. Женский каблук — короткий, уверенный. Ритм быта. Всё это мешает — но ненадолго. Волна мыслей снова накрывает, как прилив. Он не сопротивляется. Ложится на холодный пол, спина отзывается ломотой, но он будто этого не замечает. Подкладывает руку под голову, глядит в ночное небо сквозь стеклянный потолок. Оно чернильное. Без звёзд. Как и всё, что осталось в нём самом. Минхо… Будь Минхо болезнью — он был бы не чумой, не сифилисом, не чем-то роковым. Он был бы болезнью, которую недооценивают. Ветрянкой. Проходящей легко в детстве — оставляющей только пятна на коже и один день без школы. Но если поймаешь её позже — сожжёт изнутри. Неуместная наивность. Разрушительная, если впустить слишком глубоко. Такой была и сама его суть. Он весь — как тёплый воздух, пахнущий разогретой пыльцой. Как светлая ткань на бельевой верёвке, трепещущая от ветра, которую кто-то обязательно забудет снять перед дождём. Он — не символ. Он — ощущение. Атмосфера перед летом. Вкус невысказанного. Что-то трепещущее на краю потери. Джисон не может точно описать его. Но в его голове он — всегда думал чём-то мягком. О приглушённом голосе в утреннем автобусе. О кофейной пене, в которой осталось пятно от губ. О медленном взгляде — в упор, без анализа. Без сканирования. Просто в глаза. Без требований. Если бы Минхо был звуком — он бы звучал как скрип половиц в доме, где ещё помнят, что такое любовь. Он был бы тихим пеньем птиц в загородном доме. Сакура. Переспевшая клубника со сливками. Рококо. Нежно-розовый. Понедельник. Двенадцать часов дня. Аллея. Всё это описывало Минхо с точностью. Джисон знает: в каждом веке, в каждой эпохе, Минхо находил бы себе того, кто влюблялся бы в него. Слишком искреннего, слишком красивого, слишком светлого, чтобы быть случайностью. Он проводит языком по губе, задевая невидимую ранку — ту, которую сам же оставил в бессознательном напряжении, когда писал ему сообщение. И опять — он. Опять Минхо. Будто весь его организм создан для того, чтобы помнить. Этот парень… он был чем-то неестественным. Как будто случайно попал в ад — с мыслью, что сможет перекрасить стены. Что, если достаточно прижаться к демону — тот перестанет быть чудовищем. Он отдавался чёрту — не потому что хотел, а потому что верил: может спасти. Или быть спасённым. Он готов сравнивать парня долго, готов представлять его в виде чего угодно. К примеру, человек… Если бы Минхо был человеком — но не таким, как сейчас, а обычным, в другой жизни — он был бы крестьянкой в Средневековье. Простой, незаметной. С руками, пахнущими землёй, и взглядом — всё ещё ясным. Обществом презираем. Затоптан. Но внутри — целый мир, которого никто даже не пытался понять. Если бы он был предметом — он был бы табуреткой. Не стильным креслом, не арт-объектом. Простой, деревянной табуреткой. Удобной. Знакомой. Пока не сломается. Пока не выкинут. Но даже тогда — он будет пытаться стоять. Будет держать вес до последнего. До треска. Если бы Минхо был хобби — он бы стал садоводством. Пытался бы украсить чужой серый мир. Сажал бы цветы в местах, где давно уже не растёт ничего. За ним бы ухаживали. Пока не надоел. Пока не стало лень. Он моргает. Раз, другой. И внезапно — глаза. Не галлюцинация. Не сон. Не зрительный образ. Это что-то глубже. Что-то, что всегда сидит в нём и ждёт момента прорваться наружу.Глаза Минхо.
Такие… невозможные. В них — бездна, в которой никто не погибает. Ты тонешь — но тебе почему-то не больно. Ты хочешь остаться на дне. Вечно. Эти глаза смотрели на него с той самой странной, пугающей открытостью, как у бездомного котёнка, которого ребёнок опускает в тёплую воду — не из жестокости, а из попытки «— Киса!
Так он его звал. Как будто они друзья. Как будто Джисон не держит его за шею в своей голове, не пытается удержать образ насильно, чтобы он не исчез. Голос Минхо звучал, как будто его произносил не человек, а персонаж, вырванный из какого-то мультфильма, где никто не умирает. Где зло — это всего лишь скука. Он помнит его пальцы. Мягкие, нелепо живые. Они касались его руки — не как прикосновение, а как извинение. Касались лба — когда тот проверял его температуру. В этих жестах не было ни грамма страха. Ни фальши. Ни тени желания. В этом и была пытка. Минхо не хотел. Он не понимал. Он просто был. Чистота — она ведь пугает больше всего. Когда ты живёшь в грязи, в структуре, построенной из боли, когда все твои желания давно закопаны под тоннами контроля, когда единственное, что заводит — это хруст костей и хрип в горле… тогда мягкость убивает. Нежность — самая жестокая форма насилия. Наверное, у Джисона шизофрения. Он сам на это надеется. Лучше так. Лучше придумать себе образ, чем признать — он влюблён. Он вспоминает свои пятнадцать лет. Тогда он впервые понял, что такое возбуждение. Родители купили ему подписку на Pornhub, чтобы не лазил по незнакомым сайтам, не нахватал вирусов. Он помнит, как случайно наткнулся на БДСМ. После на пытки. На видео, где кого-то медленно ломали. Где боль была не понарошку. Где крик — был настоящим. И он не отвёл глаз. Он просто смотрел. Долго. Не моргая. Слишком долго. А потом, спустя столько лет появился Минхо. И это стало хуже. Потому что Минхо не был для боли. Он не создан для грязи. Он даже не понимал, что такое власть. И от этого хотелось разорваться. Минхо — не желание. Минхо — навязчивая идея. Что-то вроде света под кожей. Что-то, что не можешь вырвать из себя, даже если начнёшь резать по венам. Он — как заразится бешенством. Медленное. Без симптомов. Пока не станет слишком поздно. Он хочет его. Но не как тело. Он хочет его душу. Он хочет сломать эту наивность — но не разрушить, нет. Он хочет держать её в банке. Сохранив, законсервировав. Он хочет, чтобы Минхо был только его — не по праву, а по безумию. Он хочет, чтобы Минхо смотрел только на него, со своими непонимающими глазами, снова и снова. Джисон одержим. Потому что ничего более живого в этой жизни у него никогда не было.🌫️🌫️🌫️
Джисон сидел за своим столом, склонившись над экраном телефона. На фото — Минхо. Улыбка мягкая, как у ребёнка, который ещё не знает, что этот мир давно разлагается. Он стоял у вывески «Мясная лавка. Больно, но вкусно». На лице — смех, почти фальшивый, но Джисон знал: нет, настоящий. Губы Джисона растянулись в лёгкой ухмылке. Эта фотография была словно святыня. Икона. Он почти ощущал запах его кожи через стекло экрана. — Босс? — дверь открылась без стука. Вхошёл Дилан. Единственный, кому позволено. Голос — ровный, уверенный, привычно неэмоциональный. Джисон поднял взгляд, бровь лениво изогнулась. Экран телефона всё ещё светил снизу, отбрасывая на лицо странные, уродливые тени. Он выглядел так, словно его лепили из мрамора и мяса. — Вилл с товаром. Ждёт. — коротко бросает Дилан. Он почти не смотрит в угол комнаты, но взгляд всё же цепляется за силуэт. Мужское тело, прислонённое к стене. Ноги сломаны, лицо распухло от удара каблуком. Когда-то это был дилер. Теперь — урок. Или предупреждение. Он врал. Он говорил, что потерял наркоту. Что его обчистили. Но Джисон знал: он не потерял. Он просто не получил. Он, Джисон, сам не отдал ему ни грамма. Просто так. Чтобы посмотреть, соврёт ли. Тот соврал. И это — худшее. Джисон бы простил, если бы его обвинили в лицо. Но ложь… Ложь была грязью, которую не отмыть. Джисон закатил глаза, устало выдохнул. Вставать с кресла не хотелось. Он чувствовал, будто фантомный аромат Минхо будто прилип к его запястью. Но долг звал. Лифт звякнул, как в морге. На первом. Они вышли в коридор. Проходящие сотрудники кивали, кто-то тихо приветствовал — не из вежливости, а из инстинкта самосохранения. Джисон шёл, не отвечая, словно призрак. Железная дверь захлопнулась за ними, оставляя гулкое эхо в бетонном животе здания. Пахло пылью, железом и чем-то старым, как будто за стеной кто-то умирал десятилетиями. Возле мусорных баков стоял Вилл. Лысый, с татуировкой молнии, словно ударившей его в лицо. Руки — как у мясника, глаза — мутные. На шее цепь. Не для красоты — скорее, чтобы не забыть, к кому он прикован. Джисон не здоровается. Только короткий кивок, как будто тем самым признаёт, что Вилл — пока ещё жив. Вилл, в ответ, кидает на поднос, что положил Дилан, несколько маленьких пакетов. Пять. Может, шесть. Пусто по меркам обычной поставки. Он смотрит на Джисона с явным недоумением, но в голосе — уважение и страх. Только немного позволил себе: — Босс… это всё? — прищурился. — Обычно ты берёшь ящик. А тут как на чай с бабкой сходить. Он аккуратно подвинул носком сапога один из пакетов. — И… эта штука — она мягкая как пыльца. Не вставит толком. Ни лютой эйфории, ни резких откатов. Я даже думал, может, ты для новых клиентов… или, не знаю, кому-то спать мешает? Джисон медленно натянул перчатки. Без суеты. Как хирург перед вскрытием. Он не ответил сразу. Просто наклонился и взял один из пакетов, будто там было не вещество, а что-то личное. Пыль с крыльев мотылька, которую нельзя выронить. — Это не для них, — выдохнул он, едва слышно. Глаза — остекленевшие. Как будто говорил не с Виллом, а с кем-то в своей голове. — Это… чтобы не разбудить. — А? — переспросил Вилл. Джисон поднял взгляд. Холодный, острый. Так смотрят в последнюю секунду перед выстрелом. — Ты много говоришь. Тот сразу отпрянул, шаг вбок. Не извинился — просто отвёл глаза, уронив взгляд в трещину между бетонными плитами. Дилан, всё это время молчавший, подал весы. Джисон положил пакеты один за другим. Взвесил. Даже самые лёгкие не вызывали у него ни удивления, ни сомнений. Он знал, что делает. — «Пыль Сольвейг», — пробормотал Вилл, уже тише. — Мягкая, как будто мир тонет в вате. Медленно. Без боли. Я брал такое для одной… ну, неважно. — Не важно, — отрезал Джисон. Он аккуратно упаковывает пакеты, как будто это не наркотик, а реликвия. Тайный дар. Никто не должен знать. Минхо — как сердце, спрятанное в стене. Его существование — угроза. Не для Джисона. Для всех остальных. Минхо — свет, но слишком яркий. Люди ослепнут, если взглянут. Или, хуже, прикоснутся. Он взглянул на Дилана. — Отнеси в седьмой отсек. Закрой на два замка. Ни инвентаризации, ни документов. — Есть. Когда всё было завершено, Джисон вновь посмотрел на поднос. Пусто. Минхо не должен узнать, откуда это. Минхо не должен понять, что для него подбирали специально. Он должен только чувствовать: легче, теплее, мягче. Будто рядом кто-то, кто всё понимает. — Точно ни одна не вставит сильно? — голос Джисона был ровным, но в нём чувствовалось что-то хрупкое. Как будто он держит под контролем крик. Или слабость. Вилл приподнял бровь. — Сто процентов. Её почти никто и не берёт. Слишком мягкая. Кайфа — ноль. Даже школьники жалуются. Она больше на… успокоительное. Расслабляет, конечно. Но не вставляет. Он понизил голос, вглядываясь в лицо Джисона, будто хотел прочесть в нём ответ: — Я б сказал, даже травка для бабушек. Джисон смотрел мимо него. Он думал о том, как Минхо сидит на полу, обнимает колени и смотрит в окно. И улыбается. Потому что ему спокойно. — А название? — хрипло выдохнул он, не отводя глаз. Вилл пожал плечами. — Мы её звали по-разному… «Туман», «Пыльца», «Белая мята», но у производителя на упаковке написано — «Медвежий Сад». Смешно, да? Ни о чём. Как будто детям конфеты. Он замолчал на секунду, а потом добавил, уже в упор: — Ты же не для себя берёшь. И не для клиентов. Обычно ты такими вещами даже не интересуешься. Пауза. Она ощущалась как удар в живот. — У меня спросить — это нормально. Но ты впервые такой… осторожный. — Он кивнул на пакеты. — Что за «медвежий садик» тебе вдруг понадобился, а? Джисон резко повернулся, и на секунду лицо его стало каменным. — Ты слишком живой, Вилл. — Голос — как лёд, скользкий, но режущий. — Я уже говорил, что ты слишком много спрашиваешь? Вилл, будто почувствовав провал под ногами, отвёл взгляд. — Прости. Просто хотел убедиться, что это то, что тебе нужно. — Мне не нужно. — Джисон прищурился. — Это нужно ему. Он не сказал, кому. И не надо было. Потому что если бы кто-то вслух произнёс «Минхо», Джисон бы выбил зубы. Даже себе.🌫️🌫️🌫️
Тяжёлые шаги гулко отдаются по мокрому асфальту. Джисон идёт по узкой улице, вцепившись в ворот пальто. Дождь уже прошёл, но лужи остались. В отражениях — размытые вывески, грязные окна, лица без глаз. Новое здание, внешне почти стерильное: свежая плитка, мягкий свет, неоновая табличка «Relax Paradise». — новое название выглядит и звучит лучше. Но теперь этот клуб не только с парнями, но и с девушками. Что Джисону не нравилось. Но изнутри — здание будто гниёт. Блестит только верхний слой. Внутри всё липкое, больное, пугающе сырое. Он проходит мимо охраны. Двое у двери не двигаются — будто манекены, но с жилой, тупой тяжестью. Внутри — звук раздирает сразу, громкий бас будто бьёт в грудную клетку. Пульс сбивается. Сцена в центре. Освещённая, но тускло. Девушки в дешёвых чулках и ушках на ободках двигаются будто на автопилоте. Это не танец. Это — механика, сделанная из усталости и чужих желаний. Кто-то сползает вниз, уходит, цепляясь за руку клиента. Кто-то вяло кивает в сторону охраны, та позволяет пройти в VIP-зону. Джисон идёт сквозь танцпол. Пол скользкий. Воздух густой. Вонь спирта, пудры и застоявшихся тел. Голова болит. Внутри — будто кто-то давит. Сверху. Изнутри. Из прошлого. Он подходит к барной стойке. Там — всё тот же бармен. Волосы выкрашены в зелёный. На шее — все та же татуировка: «Property of H∅T BOY$» Выглядит, словно новая, видимо, ходил подкрашивать. Футболка в сетку, ногти с блёстками. Выглядит весело. Но глаза — пустые, глядят куда-то сквозь. — Чувак! — восклицает он, взбивая коктейль в шейкере. — Ты как призрак. Давно не был! — Он улыбается, но улыбка как пластик — хрустит, если надавить. Джисон не отвечает сразу. Переводит взгляд на толпу. Потом наклоняется ближе, голос глухой и жёсткий: — Ли Ноу свободен? Бармен вытирает руки полотенцем, хихикает. — Да. Ты прям чувствуешь, когда он один. Всегда приходишь будто по расписанию. — Он подмигивает. — Почти страшно. — До скольки могу его выкупить? — голос Джисона тонет в гуле музыки. Он тянется к внутреннему карману пиджака и швыряет на стойку пачку банкнот — снова с перебором. Деньги падают, как заплесневелые листья — грязные от чужих пальцев и дешёвого алкоголя. Он выгибает бровь — немой, ленивый вопрос. Бармен скалится, в его зубах застряло что-то тёмное. Он перекатывает штангу в языке, будто это конфета. — По-мню, всё, Ноу. Он твой до часу дня, Джис. — Он подмигивает, и глаза его блестят жирным светом ламп, как у дохлой рыбы на прилавке. Джисон разворачивается, тяжело идёт к тёмному коридору. Пол липкий. То ли от разлитого алкоголя, то ли от жвачек, пролитой косметики и чего похуже. Воздух густой — сладкий запах перегара, дешёвого парфюма и затхлого пота давит на грудь. Всё вокруг напоминает декорации к спектаклю про ад — новый бордель, да, но будто бы старел с каждой ночью. Он подходит к лифту. Кнопка покрыта отпечатками в блестящей пудре. Джисон нажимает её через долларовую купюру — даже касаться противно. Деньги шлёпаются на пол и тут же прилипают. Из-за ближайшей двери доносятся вялые стоны. Сдавленные, выученные, машинальные. Они звучат так, будто из них выдавили всё человеческое, и оставили только ритм. Лифт приезжает с глухим дзинь, дверцы раздвигаются лениво, будто с неохотой. Внутри пахнет плесенью и чем-то химическим — как в старых больничных палатах. На пятом этаже — гул тише, но от этого будто бы страшнее. Звуки снизу проникают сквозь пол — басы, хлопки, шаги. Коридор тянется, как кишка. Стены пыльные, усеяны следами каблуков и тёмными пятнами на ковролине. Джисон идёт медленно. Кажется, воздух здесь тяжелее. Он останавливается у нужной двери. Номер комнаты — чёрная цифра, криво приклеенная на облупленную табличку. Он стоит. Не двигается. Его рука зависает в воздухе, будто сам не решается — постучать или просто войти. Внутри что-то замирает. Давление комнаты, запахов, мыслей, образов — всё наваливается, но он держится. Леденеет, но держится. Минхо — там. За этой тонкой дверью. И за ней — невыносимое. Он дважды стучит по двери пальцами — легкими, пробными касаниями, будто проверяет, не оживёт ли она от его прикосновений. Потом резко дёргает за ручку. Дверь поддаётся легко, не заперта. Внутри пахнет клубничной жвачкой и чем-то миндальным, немного пудровым. Воздух тёплый, не вонючий — но слишком личный. Минхо раскинулся на кровати, почти растворённый в белых простынях. Его волосы растрепаны, на щеке отпечаталась подушка. Телефон выскальзывает из его руки, глухо шмякается на матрас. Он резко поднимается, испугавшись, но через секунду расплывается в улыбке. — Киса! Ты всё-таки пришёл! — голос звучит легко, по-своему музыкально. Он потягивается лениво, как кот, и падает обратно на кровать, закинув руки за голову. — Сегодня трахаться будем? Джисон не отвечает сразу. Он закрывает за собой дверь, глядя на Минхо — дольше, чем положено. Потом медленно снимает пиджак, тот когда-то был сшит на заказ, а теперь выглядит как чужой. Он аккуратно складывает его на край стола. — Нет, — отзывается наконец, ровным, почти выжженным голосом. Не взгляд, а пустота. Из внутреннего кармана он достаёт пачку денег и шесть маленьких прозрачных пакетиков. Кладёт их рядом, ни одного лишнего движения. Его лицо — без выражения. Без цвета. Словно кто-то надел на него маску, и та приросла. В комнате — странная тишина. Минхо смотрит на него, улыбается уголками губ, чуть выдохшись после смеха. Джисон не двигается. Он стоит, будто охранник в музее, где под стеклом выставлено что-то слишком хрупкое. Слишком важное. И, чёрт побери, слишком не его. — Сколько я должен? — спрашивает Минхо, приподнимаясь, садится на колени на кровати. Он зевает, широко, почти театрально, и его белая рубашка соскальзывает с плеча. Она мятая, пахнет чем-то дешёвым и мыльным, и от этого пахнет Минхо. Подол распахнут — внизу обтягивающие кожу свободные кожаные шорты, контрастирующие с этой хрупкой, почти девичьей позой. Он будто и не чувствует, как выглядит. Или делает вид. Джисон замирает. Парень смотрит на него снизу вверх — с наивным ожиданием, с детским доверием в глазах. Эти глаза… тёплые, круглые, чуть блестящие, как будто он только что проснулся. Как будто вообще никогда не видел зла. Эти глаза не должны были достаться человеку, живущему здесь. Он бы вырвал их. Осторожно, скальпелем, не повредив ресниц. Поместил бы в формалин, в банку с герметичной крышкой, и поставил у кровати. Чтобы они смотрели на него каждый вечер. Чтобы напоминали: красота бывает, даже если ты её не заслужил. Повисает тишина. Басы клуба доносятся глухо, будто из подземелья. Свет с улицы — тусклый, с красноватым отблеском, делает тени на лице Минхо резче, чем они есть. Он такой живой. Такой неуместный. Джисону хочется коснуться его кожи — шеи, скул, внутренней стороны руки. Он уверен, она будет тёплой. Слишком тёплой. И если прикоснётся — не сможет остановиться. Он глубоко вдыхает, замирает. — Нисколько, — произносит наконец, глухо, хрипло. — Подарок от меня. Он подходит ближе, берёт со стола шесть маленьких пакетиков и протягивает их Минхо. Не торопясь. Тот принимает, пальцы слегка касаются его ладони. И Джисону кажется, будто в этот момент через его кожу пропускают ток. Не больно. Но остро. До спазма в животе. Минхо хлопает ресницами. Ей-богу, он и правда не понимает, как выглядит. Или понимает — и издевается. Джисон глядит на него чуть дольше, чем нужно. Губы дергаются. Он сдерживает себя. Снова. — Спасибо, — мягко произносит Минхо, забираясь повыше на кровать. Его голос — шелковая лента, обмотанная вокруг шеи Джисона. — Я ведь могу? — кивает на пакетики, поднимая взгляд снизу вверх, как будто спрашивает разрешение не на наркотик, а на прикосновение. Джисон чуть сжимает челюсть. Он чувствует, как по позвоночнику проходит дрожь. Бог, как же он красив. Даже когда просто сидит, скрестив ноги, как ребёнок, как будто сейчас расскажет сказку. Рубашка на нём ещё больше распахнута, белая ткань слегка свисает с плеч, кожаные шорты блестят в тусклом свете лампы, и на мгновение Джисон забывает, как дышать. Он старается не выдать себя. Улыбается. Натянуто, но ровно. — Пробуй эту сначала, — говорит он спокойно, как будто всё в порядке. Как будто в груди не горит нечто большее, чем можно объяснить словами. Не похоть. Не просто влечение. Что-то намного хуже. Глубже. Привязанность. Бессилие. Он аккуратно стягивает лакированные туфли, оставляя их у кровати, будто отметку, что он здесь был. Подтягивает ноги, забирается на постель рядом. Садится, согнув одну ногу в колене, облокачивается на неё. Поза — как у хищника, что притворяется спокойным. Глаза не отрываются от Минхо. Тот уже разворачивает один из пакетиков. Его пальцы ловкие, тонкие, но двигаются чуть неуклюже — видно, что он не профи, просто делает по памяти. Берёт бумагy, раскладывает траву, тихонько поддрагивает от возбуждения. Ему явно нравится сам процесс, как ребёнку, которому дали что-то тайное и взрослое. Он улыбается — широко, но невинно. Боже, как он вообще может быть реальным? Весь — как выдуманный персонаж из чужих фантазий. Чистый, даже когда занимается грязью. Джисон наблюдает. Пальцы Минхо водят по бумаге, скручивая её аккуратно, с привычным движением губ смачивает край. И у Джисона в этот момент в горле пересыхает. Он не должен был приходить. Он не должен был садиться на кровать. Он не должен чувствовать всё это. Но сидит. Молчит. Смотрит. И хочет остаться в этой комнате навсегда. Даже если сгорит в этом желании дотла. — Да блин… — тихо выдыхает Минхо, чуть раздражённо. Он толкает язык за щёку, нахмурив брови, пытается скрутить бумагу как угодно, лишь бы получилось. Трава рассыпается на его коленях, пальцы мнут бумагу, слипаются, снова промахиваются. Джисон смотрит. И застывает. Мир будто проваливается в воду — звуки глохнут, свет гаснет по краям. Только он. Только Минхо. Лёгкие волосы, чуть прилипшие к вискам. Рубашка наполовину распахнута, ткани касаются кожи, но не скрывают её. Кожаные шорты, слишком свободные, открывают упругие бёдра. Его колени поджаты, а он сам сидит как ребёнок, который слишком старался, но всё испортил. Он даже не понимает, насколько красив сейчас. Не нарочно. Никогда нарочно. В этом и была опасность. Минхо просто есть, и этого достаточно, чтобы Джисон терял контроль. Он осознаёт, что даже не дышит. Рот приоткрыт, глаза распахнуты. На долю секунды он просто впадает в транс. Как в детстве, когда на уроке кто-то тронет тебя плечом, и ты вдруг понимаешь, что смотрел в окно минут пятнадцать. Минхо морщит нос, откидывает волосы со лба, неуклюже пробует снова. — Ай… — чуть мнётся. — Бумага дурацкая… руки скользкие… Джисон сглатывает, отводит взгляд. Сердце глухо стучит где-то в горле. — Давай помогу, — шепчет он. Голос звучит почти стыдливо. Почти по-детски. Минхо поднимает взгляд — и в нём нет ничего, кроме чистой благодарности. — Правда?.. — спрашивает тихо. Губы растягиваются в искреннюю улыбку. — Ну давай… если не против, конечно. Он чуть пододвигается, ближе. Джисон тоже двигается, их колени почти соприкасаются. Трава снова рассыпается между ними, но сейчас это не важно. — А ты откуда умеешь? — негромко спрашивает Минхо, наблюдая за тем, как ловко и аккуратно Джисон справляется с бумагой. Его голос — ленивый, растекающийся, будто он говорит просто потому, что приятно слушать свой собственный звук. Джисон слегка напрягается. Его пальцы не сбиваются с ритма, но челюсть чуть сжимается. — Говорил же… знакомые этим всем занимаются, — отвечает он глухо, почти ровно. — Иногда с ними сидел. Самокрутки им крутил. Он едва заметно прикусывает язык — не от смущения, нет. От усилия не показать то, что внутри. Как напряжение пробегает по плечам, как взгляд Минхо будто выжигает его насквозь. Он старается сосредоточиться на деле, но в какой-то момент всё равно поднимает глаза — и натыкается на взгляд. Тёмный, тёплый, неприкрытый. Глаза Минхо будто втягивают в себя, как воронка. В них ничего кроме внимания, чистого и нежного, почти невинного. И от этого только хуже. Он тонет в них. Снова. — Чего так смотришь? — роняет он с наигранной язвительностью. Голос чуть хрипнет от напряжения, словно его горло давно не пускало воздух нормально. Он хмурит брови, будто раздражён, но это не злость — это страх. Слишком личное. Слишком близко. Минхо улыбается. Улыбка кривоватая, ленивая. — А что, нельзя? — его голос звучит легко, как будто это ничего не значит. Как будто он не видит, как у Джисона зрачки расширяются, как тот чуть медленнее дышит. Как будто не понимает, что он делает с ним одним только взглядом. Он снова опускает глаза на бумагу и траву. Джисон отводит взгляд чуть позже, чем должен был. Воздух между ними стал плотнее, чем был минуту назад. Но ни один из них не говорит об этом вслух. — Держи, — хрипло произносит Джисон, протягивая аккуратно скрученную самокрутку и новую зажигалку. Купленную пару часов назад в пустом ночном магазине — якобы просто так, чтобы не привлекать к себе внимания даже самому себе. Минхо улыбается. Не озорно и не вызывающе — по-доброму, по-своему. Как улыбаются тем, кого действительно рады видеть. Он берет самокрутку, зажимает её между губ, вытягивает руку за зажигалкой. Но Джисон не даёт. Его пальцы слегка отодвигаются. Минхо останавливается, изгибает бровь, вопросительно глядя на него, будто спрашивая: что, серьёзно? Джисон молчит, но коротким, спокойным кивком говорит: я сам. Минхо делает наигранно-усталый жест, закатывает глаза, кривит губы в почти театральной гримаске, но всё равно слегка подаётся вперёд. Подчиняется. Позволяет. Лицо Минхо — близко. Его глаза полуприкрыты, губы обнимают тонкую бумагу. Он ждёт. Как будто всё это для него — просто игра, привычная, лёгкая. А для Джисона — словно экзамен. Словно прикоснуться сейчас — значит признаться. Он подносит пламя, стараясь не дрожать. Кончик самокрутки загорается, обугливаясь медленно. Минхо делает первую затяжку, глаза прикрываются, и он откидывает голову назад. Джисон в этот миг смотрит не на дым. Он смотрит на изгиб его шеи, на белую рубашку, чуть приоткрытую у ключиц, на его колени, на пальцы, что держат самокрутку — и в груди его всё замирает. Это не вожделение. Это хуже. Это привязанность, которую он не просил. Которая накапливается день за днём и не уходит. И не уйдёт. Минхо открывает глаза, глядит на него, как ни в чём не бывало. Джисон поспешно отводит взгляд. — Спасибо, — говорит Минхо, выдыхая дым. Джисон молчит. Он боится, что голос выдаст слишком многое. Поджав губы, Джисон не спешит отвечать. Он наблюдает. Минхо сидит в полумраке, облокотившись на подушку, и задумчиво смотрит в одну точку перед собой, словно пытается уловить, что меняется в его восприятии. Глаза его становятся чуть расфокусированными, но ясными. Он не выглядит испуганным — скорее, удивлённым своей же трезвостью. — Как? — негромко спрашивает Джисон, голос будто выдох — спокойный, сдержанный. Минхо моргает, чуть наклоняет голову, бросает взгляд на тлеющий край самокрутки. — Словно сигарету обычную курю, — говорит он, покрутив бумагу пальцами. — Может, тебе чай обычный дали? Поэтому и дёшево? — он усмехается, но без яда, скорее, как ребёнок, который играет в «угадайку». Джисон еле заметно улыбается. Мгновение — и снова ровное лицо. Он готовился к этому. Знал, что эффект будет лёгким. Он специально пронумеровал пакетики. Каждый последующий — чуть сильнее предыдущего. Не для того, чтобы Минхо «отлетел», нет. А чтобы он захотел ещё. Чтобы вернулся. Чтобы нуждался. Чтобы зависел. Но сейчас, в этой тишине, наполненной редкими шумами снаружи и лёгким потрескиванием на кончике бумаги, он видит, как Минхо втягивает воздух — легко, привычно — и как в глазах его нет страха. Он просто здесь. Просто с ним. В этой комнате, в этой рубашке, с этим взглядом, чуть затуманенным, но всё равно таким живым. — Эффект накопительный, — медленно говорит Джисон, подбирая слова. — Расслабляет. Потом накрывает чуть плотнее. Минхо кривит губы в полуулыбке и смотрит на него. — Ты прям всё продумал, да? — тянет он, глядя прямо, с лёгкой насмешкой. — Словно это меню в кафе. Джисон сжимает пальцы в кулак, чтобы не выдать себя. Чтобы не показать, как приятно это: наблюдать за ним. Как будто он не человек, а какая-то трещина в реальности — такая тонкая и лёгкая, что стоит потянуть за край — и исчезнет. Он смотрит, как Минхо делает ещё одну затяжку и прикрывает глаза. И в этот момент Джисон позволяет себе задержать взгляд. На его линии подбородка. На его ресницах. На щеке, освещённой оранжевым отблеском. Он хочет остаться в этом моменте дольше. Но не может. — Номер два попробуешь попозже, — говорит он, ровно, будто речь идёт о деловой встрече. — Ага. Будет как дегустация, — подмигивает Минхо, поднимая бровь. Джисон усмехается, но не слишком. Он не имеет права чувствовать всё это. Но всё равно чувствует. Прошло около получаса. Комната будто впитала в себя их молчание, запах табака и лёгкий, сладковатый след травы. За окном гудели машины, где-то далеко хлопнула дверь. Здесь же — тепло, мягко, как в аквариуме, где всё замедлено и приглушено. Минхо теперь лежал почти горизонтально — раскинувшись на кровати, с полуоткрытым ртом, глаза прикрыты, лицо расслаблено. Он держал в пальцах третью самокрутку, от которой тянул не так часто — просто баловался, будто это жвачка, а не что-то, что может затянуть. Джисон смотрел на него, как на картину, которую не решаешься тронуть. В его груди всё натянуто, будто струна: он не знал, позволено ли ему оставаться здесь, и почему вообще Минхо до сих пор не выгнал его. Сейчас он казался особенно… настоящим. Беззаботным. Открытым. Почти как в том старом видео, где он дурачился с кем-то на крыше, танцуя в чужой куртке. Такому человеку не нужны монстры. Он не должен знать, кем ты стал. Но Джисон всё равно открыл рот: — Как родители и сестра? — тихо, почти неуверенно, как будто боялся нарушить тонкий баланс. Минхо не сразу понял. Он повернул голову, лоб чуть сморщился, потом усмехнулся: — Внезапно как-то. — Он делает ещё одну затяжку, выдыхает в потолок. — Окей вроде. Мама всё ругается, что я меньше звоню. Сестра в школе. Мы редко говорим, но… ну, по-своему держимся вместе. Он замолкает. Взгляд его скользит по потолку, потом переходит на Джисона. — А ты чего спросил? — его голос не колкий, не подозрительный — просто спокойный, ленивый интерес. Джисон чуть напрягается, отводит глаза, говорит быстро, почти отстранённо: — Не знаю. Просто… разговор поддержать. — Хм… — Минхо снова улыбается. — А то ты обычно такой разговорчивый. Прям болтун года. Он хихикает. Джисон чуть сжимает зубы, но потом — опускает плечи. Он не привык к таким мягким подколам. Он привык, что за каждое слово — удар, за каждую слабость — нож. Но здесь… просто комната. Просто Минхо. Просто он дышит рядом. И Джисон хочет остаться. Хоть немного. — Вообще, я обычно разговор начинал. И поначалу говорил даже побольше тебя, — неуверенно бросает Джисон, делая вид, что его тон — насмешка. Хотя на деле в каждом слове дрожит желание снова быть услышанным. Минхо поднимает на него взгляд из-под ресниц и затягивается. Воздух между ними — сладкий, тяжёлый от дыма и чего-то недосказанного. — Ты не говорил больше, — фыркает он. — Ты просто вопросами заваливал, а я отвечал. — Он смотрит в потолок, и тон у него лёгкий, почти дразнящий. — У тебя на работе как? Джисон замирает. Несколько секунд — ни слова. Он смотрит в одну точку, будто в ней и спрятан ответ. О чём я тогда соврал? Логистика. Мелкая фирма. Сопровождение грузов. Он переводит взгляд на Минхо. Тот вытянулся на кровати, рубашка чуть сползла с плеча вновь, оголяя ключицу. Кожа бледная, почти светится в мутном освещении. Он совсем не вникает в то, что спросил — просто разговаривает. Просто пускает дым в потолок. — Да как обычно, — наконец выдыхает Джисон. — Груз один сорвался, пришлось с документами повозиться. А так всё спокойно. Скучно даже. Он говорит спокойно, даже слишком, будто отрепетировал. Но внутри всё ёрзает. Минхо, к счастью, не вслушивается — просто кивает, лениво. — Ага. Ну, скука — это хорошо. Значит, безопасно, да? — бросает он и усмехается, будто подмигнул судьбе. Безопасно. Слово, которое звучит как насмешка. — Как у тебя с парнем? Не объявился? — голос Джисона звучит нарочито спокойно. Слишком ровно. Он ждет очередной приукрашенной истории, хочет снова раздражаться в тишине… потому что так безопаснее, чем слышать то, что может разрезать. Минхо замирает. Его взгляд будто тускнеет. Он приоткрывает рот, беззвучно водит языком по зубам, будто проверяет, всё ли ещё на месте, всё ли цело. Потом безэмоционально гасит самокрутку о деревянное изголовье кровати, не моргнув. — Да… — выдыхает он глухо. — Аккаунты все удалил. Так и не ответил. Исчез просто. Как будто и не было. Тишина расползается в комнате, как плесень по углам. Джисон не шевелится. Внутри него — не злорадство, не облегчение. Только пустота. Он слышит, как его сердце бьется где-то в горле. Потому что он знает. Он знает, куда исчез Джей. И с чьих рук. Он хочет что-то сказать. Что-нибудь. Любую чушь — лишь бы не чувствовать эту вязкую тяжесть за грудиной. Но голос предательски застревает в горле. — Хм, — наконец выдает он сдавленно. — Может, к лучшему. Ненадежные исчезают первыми. Минхо не отвечает. Просто смотрит перед собой, в темный угол комнаты, будто пытается вспомнить лицо. А может, забыть его. И Джисон в этот момент боится одного: что когда Минхо всё узнает — в его глазах не будет ужаса. Только разочарование. Они всё ещё сидели напротив друг друга, будто двое школьников, которые впервые остаются на ночь без присмотра взрослых. Минхо то смеялся, то грыз губу, заглядывая в пакетики, и каждый раз спрашивал разрешения, как ребёнок, что впервые пробует взрослую жизнь. В его голосе не было ни тени понимания, что это опасно, что всё это грязь — наоборот, он казался трогательно наивным, словно ему просто дали возможность «поиграть во взрослого». — Можно? — опять поднял глаза, и они были такими светлыми, что Джисон почувствовал, как у него внутри всё ломается. Он будто видел перед собой школьника с нелепыми мечтами — того, кто ещё не знает, как объяснить маме, куда он ходил ночью. И от этого было тяжело, потому что в глазах Минхо отражалась мягкость, неиспорченность. В нём не было той пошлости, что обычно царила в этом месте: ни намёка на привычную продажную маску. Он был чистым, и это делало его опаснее любого яда. Джисон прикрыл глаза, сглотнул, но позволил себе слабость: — Тебе сегодня можно всё. Слова сорвались слишком мягко, почти с улыбкой, хотя он хотел казаться строгим. И когда Минхо, чуть зажмурившись, поднёс самокрутку к губам, казалось, будто он делает это не нарочно, без кокетства — просто пробует, как дети впервые пробуют горькое пиво или крадут сигарету у старших. И Джисон поймал себя на том, что смотрит заворожённо, не может отвести взгляд. Атмосфера становилась странно интимной. Внизу, под ними, всё так же гремела музыка и блевала грязь клуба. Но здесь, в этой комнате, будто существовал их маленький мир, в котором Минхо впервые «становился взрослым» — и именно Джисон был тем, кто это разрешил. Он всё больше чувствовал себя кем-то большим для Минхо: то ли родителем, то ли старшим братом, то ли другом, которому доверяют слишком много. Он следил за каждым его движением — как в плечах исчезало напряжение, как пальцы становились мягче, как в улыбке проступала лёгкость. Казалось, мальчишка впервые позволял себе быть «взрослым», и это ломало Джисона изнутри. Спустя час Минхо уже развалился на кровати, босыми ногами закинув подушку, держал бутылку дешёвого пива в руках и пил мелкими глотками, словно пробовал что-то запретное. Он посмеивался, когда ловил на себе взгляд Джисона — чисто по-детски, без кокетства, но от этого в его улыбке было что-то разоружающее. Джисон пил коньяк прямо из горла, неторопливо, будто хотел быть рядом суровым и «взрослым», но в груди всё равно дрожало. Минхо сегодня было дозволено всё. Можно пить, можно курить, можно пробовать то, что завтра уже может стать привычкой. Он смотрел на Минхо и понимал — именно он дал ему это разрешение. — Кстати, — Джисон облизал губы, словно решался, и сделал ещё глоток, — а ты не думал просто OnlyFans вести? Ну или в порнухе сниматься? Минхо фыркнул, прикрывая глаза, и на секунду показался совсем подростком, которому впервые говорят о чём-то таком. Он провёл пальцем по горлышку бутылки и сказал почти с улыбкой: — Думал. Но это ведь всё будет в интернете… родственники увидят. — Он хмыкнул, снова сделал глоток, будто сам не до конца понимал, что сказал. — Родственники, значит, — усмехается Джисон, глядя на него из-под бровей. — Боишься, что тётя увидит? Минхо хихикает, качает головой. — Да не тётя… мама, наверное. Она у меня вечно в телефоне сидит, как будто подросток какой-то. — С мамой конкурировать тяжело, — тихо говорит Джисон, усмехаясь сам себе. Повисает пауза. Минхо вертит бутылку в руках, смотрит, как пузырьки бегут по стеклу. — А ты бы… сам смог? — вдруг спрашивает он, искоса глядя. — Чего? — Джисон не сразу улавливает. — Ну… если бы никто не узнал. — Минхо смущённо улыбается, но в глазах блеск озорства. — Камеру поставить, там… раздеться. Джисон кашляет, будто поперхнулся коньяком, и быстро отводит взгляд. — Я слишком стар для этого. — Ты не старый, — быстро отвечает Минхо, как будто оправдывается. — Ты просто… серьёзный слишком. И снова пауза. Минхо пьёт ещё глоток, хмыкает. — Я иногда думаю, ты на меня так смотришь, будто я совсем ребёнок. — фыркает, отводя взгляд. — …Иногда ты ведёшь себя так, — осторожно произносит Джисон, стараясь не выдать теплоту в голосе. Минхо вновь фыркает, смеётся и утыкается носом в горлышко бутылки. — А иногда я думаю, что ты просто слишком много думаешь. Проходит пара секунд. Они смотрят друг другу в глаза. Джисон чувствует лёгкую неловкость, словно школьник, признающийся в любви в коридоре, стараясь не выдать дрожь в голосе. А Минхо… он просто остаётся собой: немного похабно, но при этом удивительно невинно. — Мы не так много раз виделись, чтобы ты знал, что я веду себя как ребёнок, — тихо говорит Минхо. — По-моему, мы уже достаточно знакомы, — твердо отвечает Джисон. — И ты не знаешь моего возраста, чтобы утверждать, что я не старый. Минхо моргает огромными глазами, как у испуганного котёнка. — А сколько тебе? — А тебе всё скажи… — Джисон усмехается, сдерживая улыбку. — Допустим… поцелуй в щеку, и, может быть, я скажу. Он растягивает слова, наблюдая за тем, как Минхо морщится и слегка отводит взгляд. — Да шучу я, — быстро добавляет. — Так тебе сколь… — Не скажу, — перебивает Джисон, с трудом пряча легкую улыбку и внутреннее тепло, что разливается в груди. Пара минут пролетает незаметно — особенно для Джисона, который полностью выпал из реальности, заворожённый Минхо. Звуки вокруг приглушились, будто кто-то выкрутил громкость мира на минимум. Он ловил лишь обрывки фраз, смутные интонации, но больше всего его цепляло это — живая, почти театральная экспрессия Минхо. — И вот я зашёл в эту баню, а их пятеро! — воскликнул парень, затягиваясь дымом так, что его скулы резче обозначились в полумраке. Джисон снова провалился в себя. Его сознание сузилось до одного человека: до нервного взмаха тонких рук, до блеска глаз, в которых прыгали отблески уличных фонарей. Минхо что-то оживлённо рассказывал, жестами изображая, как сжимал в кулаках два члена, и Джисон чувствовал, как его собственные пальцы непроизвольно сжимаются в ответ — будто в них уже лежит чья-то горячая плоть. Минхо… Он был как ветрянка. Если бы Джисон влюбился в него в пятнадцать — к двадцати уже и не вспомнил бы. Но сейчас… Сейчас он хотел его сломать. Тонкие пальцы Минхо изящно перебирали самокрутку, и Джисон следил за каждым движением: вот ноготь слегка зацепил бумагу, вот подушечка пальца прижала табак покрепче. Его губы, пересохшие от бесконечного потока слов, слегка блестели в свете фонаря. Он бы поцеловал его. Нежно, медленно, пока тот не перестанет дышать. Он бы трахнул ему в рот. Чтобы наконец заткнуть этот болтливый, безумно притягательный рот, который отвлекал от главного — от глаз. Ах, эти глаза… Широкие, тёмные, с бешеным огнём внутри. Они кричали громче любых слов. И Джисон тонул в них, как в чёрных водоворотах, зная, что выбраться уже не сможет. Когда Минхо уснул, забившись под одеяло, Джисон уже сидел без рубашки и пиджака — только с голым торсом и в брюках. Он замер на секунду, глядя на спящего, прежде чем осторожно потянуться к одеялу. Его пальцы слегка дрожали, когда он поправлял край, стараясь не разбудить парня. Забил ткань под бока, будто оправдываясь перед самим собой: «Просто чтобы не замёрз…» Но потом он резко отошёл, как будто обжёгся. Комната внезапно стала слишком тесной. Джисон зашагал туда-сюда, сжав кулаки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Остановился у кровати, сел на край и уставился на Минхо. Его взгляд скользнул по расслабленным чертам лица, по губам, слегка приоткрытым в сне… «Что за хрень я несу?» — мысленно выругался он, впиваясь ногтями в ладони. Не выдержал — вскочил, резко развернулся и зашагал к окну. Сел на подоконник, с силой чиркнул зажигалкой, затянулся так, что в груди запершило. Дым выдыхал нервно, почти зло, но взгляд снова и снова возвращался к кровати. «Всё нормально. Он просто спит. Всё нормально». Но это была ложь. Вернулся. Присел на матрас, тело напряжено, как струна. Минхо сладко вздохнул во сне, повернулся — и теперь казалось, что его дыхание касается кожи Джисона. Рука сама потянулась. Кончики пальцев едва коснулись одеяла у плеча Минхо — и Джисон дёрнулся назад, будто его ударило током. — Твою мать… — прошипел он, швырнув себя на спину так, что пружины кровати жалобно скрипнули. Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах. И тогда Минхо слабо пошевелился. Повернулся к нему лицом. Джисон замер. Тёплый воздух между ними вдруг стал густым, невыносимым. Он чувствовал каждый вдох Минхо. Видел, как ресницы дрогнули. Рука Джисона поднялась сама собой. Он тянулся к волосам Минхо нерешительно, с внутренним сопротивлением, словно боялся спугнуть момент или самого себя. Пальцы зависли на секунду, потом осторожно, почти незаметно заправили влажную прядь за ухо. Кожа обожгла. Такое простое прикосновение показалось страшнее поцелуя, интимнее любых слов. Джисон прикусил язык. Сердце билось так, что было слышно в ушах. «Ненавижу, блядь…» — пронеслось в голове, и он резко отдёрнул руку, словно обжёгшись. Рывком поднявшись, он ушёл к подоконнику. Сел, закурил, выдыхая дым в ночную темноту. Вглядывался в улицу, прятал глаза в стекле, будто пытался скрыться и от Минхо, и от самого себя.
