Лизер

      Шото плакал. Глухо, сдавленно, пока тело судорожно вздрагивало от каждого рывка, словно скидывая невидимую тяжесть. Комната была тихой. Стены большого дома давили. Здесь некому помочь, некому остановить отца, когда тот начнёт очередную "тренировку". Даже крикнуть некому, потому что голос давно пропал. Слишком тихо. Разве что где-то вдалеке слышался мерный треск старых часов, отсчитывающих секунды его одиночества. Напротив, в зеркале, отражалось лицо мальчика с обожжённой половиной, покрытой криво наложенными бинтами. Всё казалось невыносимо чужим: и этот дом, где каждый угол пропитан его болью, и собственное отражение, которое было настолько изуродованным, что он сам не мог узнать себя. Горячие слёзы стекали по коже, раздражая раны, но сил остановить их больше не оставалось. «Мама больше не вернётся». — Эта мысль, как тисками, сдавила грудь. Он сжал маленькие кулачки, заставляя боль усилиться. От физической боли легче. От неё можно укрыться. Но от мыслей — никак. Он провёл пальцами по коже, не сдержав всхлипа, когда горячие слёзы хлынули на раны, разъедая их. Было больно. Слишком больно — и телу, и душе. Казалось, эта ночь никогда не кончится. Но она прервалась внезапно. Тишину разорвал странный звук. Температура в комнате резко поднялась, и тусклый свет вдруг озарился ярким синим пламенем. Сначала он почувствовал, как в комнате стало душно. Жарко. Шото облизнул пересохшие губы и вскинул голову, ожидая, что отец наконец вернулся домой. Но вместо тяжёлых шагов по коридору он услышал звук, который напоминал глухой треск. Огонь? Его взгляд метнулся к окну, и Шото замер. Окна больше не было. Вместо этого в раме темнела огромная дыра, края которой горели синим пламенем. Стекло на полу медленно плавилось, словно карамель, а холодный вечерний ветер рвался в комнату, заставляя огонь плясать на разбитых осколках. Он попятился назад, не сводя глаз с этого чуда. Пламя. Это было пламя. Но не его, не отца. Оно было другим — ярче, холоднее, страшнее. — Хей, мелочь. Шото вздрогнул. Голос был незнакомым — низкий, чуть насмешливый, но почему-то пугающе спокойный. В самом центре разрушенного окна стоял высокий человек. Он выглядел неестественно, как тень, из которой вырвалось голубое сияние пламени. Длинноватые чёрные волосы развевались на ветру, а глаза... Глаза напоминали те, что он видел в зеркале всю свою жизнь. Те же ледяные голубые радужки, тот же пронзительный взгляд. Но что-то было не так. Шото попятился ещё дальше, его пятки упёрлись в ножки кровати. — Кто вы? — прохрипел он, стараясь сдержать дрожь. Незнакомец, казалось, даже не обратил внимания на вопрос. Его взгляд прошёлся по комнате, по бинтам, по самому Шото. И на секунду в этом взгляде мелькнуло что-то странное. Жалость? Гнев? — Неважно, кто я. Лучше скажи, хочешь ли ты выбраться из этого дома? Слова прозвучали тихо, но отчётливо. Они буквально рассекли воздух, заставив сердце Шото сбиться с ритма. — Я... — мальчик сглотнул, чувствуя, как по спине прокатывается холод. Его пальцы непроизвольно сжали обожжённую кожу. — Что? Незнакомец достал что-то из кармана и, сжав в пальцах, бросил это прямо ему под ноги. Шото не успел отпрянуть, но взгляд сам собой скользнул вниз. Фотография. Мальчик потянулся за ней, не сводя настороженного взгляда с незнакомца. Но, подняв её, он застыл. На фото были его родители, такие же, как на их семейных снимках. Но на переднем плане стоял не он. Это был кто-то другой. Белые волосы, голубые глаза. Старше Шото, но всё ещё слишком юный, чтобы быть взрослым. — Это... кто? — прошептал он. — Тот, кто сбежал, — ответил незнакомец. Его голос был странно равнодушным. Шото почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его пальцы дрожали, пока он вглядывался в лицо на фотографии. Это не Нацуо, а … Тодороки Тойя. — Тойя-нии? Незнакомец кивнул. — Он нашёл способ выбраться. И ты тоже можешь. Но для этого тебе придётся довериться мне. Слова тянули за собой обещание свободы. И в ту же секунду, как Шото хотел что-то сказать, он почувствовал, как тепло синих огоньков окутывает его. — Ну, что скажешь, мелочь? Хочешь выбраться? Ответ был прост. — Да.

***

Пробуждение далось с огромным трудом. Всё тело нестерпимо ныло, щеку жгло и покалывало, а перед глазами всё плыло, словно пелена из белого тумана обволокла сознание. Шото с трудом разлепил губы, чтобы что-то сказать, но изо рта вырвалось лишь слабое мычание. Постепенно сознание прояснялось, возвращая болезненную ясность. Мальчик почувствовал, как холодный пот струится вдоль позвоночника, когда он осознал своё положение. Руки были связаны тёплыми бинтами, которые неприятно впивались в тонкие запястья, оставляя лёгкие ожоги. Он лежал на заднем сидении машины — старой, с затхлым запахом кожи и бензина. В голове тут же взорвались вопросы, но не хватало сил их озвучить. Попытка пошевелиться вызвала лишь раздражённый голос водителя: — Лежи смирно, если жизнь дорога, — бросил он холодно. Шото вздрогнул, услышав этот низкий голос снова. Тот самый незнакомец, что стоял в его комнате, теперь вез его в неизвестность. У страха была физическая форма, заполнившая его маленькое тело до краёв. Паника захлестнула, и он начал слабо дёргаться, но тут же почувствовал, как чья-то шрамированная рука резко накрыла его лицо. Её грубая текстура и жар обожгли кожу. — Будешь кричать — пожалеешь, — прошипел водитель, его голос звучал низко и угрожающе. Голубое пламя на миг вспыхнуло в другой руке, освещая салон странным мрачным светом. — И даже не думай о побеге. Любой, кто услышит хоть писк, сгорит. Прямо на твоих глазах. Голубые глаза мужчины потемнели, холодный блеск уверенности пронзил до самой души. Он не угрожал ради устрашения — он говорил правду. Шото медленно кивнул, подавляя рыдание, подступившее к горлу. Усмешка на губах похитителя стала шире, но при этом его глаза остались пустыми. Рука, покрытая шрамами, отодвинулась, а запястья освободились с едва ощутимым запахом горелого бинта. Вместо связывания он бросил в салон бутылку воды и пакет с булочками. — Ешь. Не хватало ещё, чтобы ты вырубился, — сухо бросил водитель, переключая внимание на дорогу. Шото, медленно приходя в себя, дрожащими руками схватил бутылку. Вода, кажется, была единственным в этой машине, что не вызывало у него отвращения. Опустошив половину бутылки, он отложил еду на колени, осторожно посмотрев на мужчину за рулём. Водитель выглядел спокойным, но взгляд, мелькнувший в зеркале, был словно ледяной. Голубой свет фар освещал его лицо под резкими углами, делая шрамы на коже ещё заметнее. Шото знал, что не должен ничего говорить, но что-то внутри требовало ответов. — Что ты собираешься со мной делать? — выдавил он слабым голосом, полный дрожи. Ответа не последовало. Минуты растягивались в часы. Сердце стучало так громко, что, казалось, водитель должен был слышать его. Когда мужчина, наконец, заговорил, его голос прозвучал так, словно он обдумывал каждое слово: — Я многим обязан твоему брату. Тойе Тодороки, — он на миг замолчал, будто смакуя имя, — он спас мою жизнь. Теперь моя очередь. Ты — мой способ вернуть долг. Шото чувствовал, как земля уходит из-под ног. Брат? Его брат, которого давно уже нет? Этот человек говорил так, будто знал Тойю лично, будто видел его в последние минуты жизни. Но что это значило для него? — Долг? — его голос прозвучал надтреснуто, слабее, чем он хотел. Мужчина усмехнулся — горько, почти издевательски. — Да, долг. Он дал мне шанс, которого я не заслуживал. Теперь твоя очередь. Ты будешь в безопасности. Никто тебя не тронет. Но — он повернул голову, и их взгляды встретились в зеркале. — Делай, что я говорю, если хочешь жить. Слова повисли в воздухе, а после этого воцарилась тишина. Шото понял, что вопросов больше задавать не стоит. Он нервно откусил кусок булочки, хотя вкуса совсем не ощущал. Где-то в голове вспыхивали вопросы: почему этот человек всё ещё так спокоен? Почему он всё это делает? Что он ещё знает о Тойе? Но, глядя на его пустые глаза, Шото осознал, что, возможно, ответы могут быть хуже, чем сама неизвестность. Дождь за окном начал набирать силу, капли барабанили по стеклу, словно усиливая его чувство изоляции. Похититель, не глядя на него, произнёс: — Мы почти в Йокогаме. Там будет твое временный дом, пока я не решу все свои вопросы. А пока спи. Если замёрз, в багажнике есть плед. Его голос звучал так же, как у человека, диктующего инструкции, лишённого эмоций. Но в нём чувствовалась странная уверенность. Не та, которая приходит от силы, а та, которая идёт от отчаяния. Шото свернулся в одеяло, которое нашёл в багажнике, и закрыл глаза, даже не надеясь уснуть. Но усталость взяла своё. Сквозь дремоту он слышал тихие разговоры мужчины — будто он говорил сам с собой. Голос, раньше такой уверенный, теперь был странно тёплым, почти умиротворённым. Но Шото не мог разобрать слов. Ему оставалось только ждать — и бояться того, что принесёт новый день.

***

      Второе пробуждение наступило спустя какое-то время. Шото с трудом приоткрыл глаза. Мир вокруг казался зыбким, как бы застеленным плотной завесой тумана. В висках пульсировала боль, голова гудела так, словно внутри нее бушевала буря. Сквозь это гулкое безмолвие едва пробивались звуки — приглушенные, как будто донесенные сквозь воду. Тело неподъемным, но казалось, он все же ощутил: его несут. Чьи-то сильные руки крепко обхватили его, прижимая к теплой груди. Инстинктивно Шото прижался ближе. Что-то в этом прикосновении напомнило о доме, о маме, о тех необычных, почти забытых моментах, когда он чувствовал себя защищенным. По щеке заструились слезы, и одна из них почувствовала обожгла рану. Он шмыгнул носом, но не сопротивлялся. Перед глазами мелькали неясные очертания коридоров, дверей, но ему было все равно. Куда его несут? Кто его держит? Единственное, что имело значение, — это чувство тепла. Они остановились перед дверью с небольшой подковой. Шото услышал, как ключи звенели в замке, раздражая его воспаленное сознание. Он хотел возмутиться, но сил не было. Внутри было темно, только тусклый свет пробивал сквозь щели в шторах. Его отнесли в маленькую спальню, где стояла двуспальная кровать, деревянная тумба и книжный стеллаж. Теплый голос произнес что-то, но Шото не разобрал слов. Он чувствовал, как его бережно опустили на кровать и укрыли несколькими мягкими одеялами. Теплый человек ненадолго исчез, а потом вернулся с влажной тряпкой и холодной водой. Он начал осторожно прикладывать компрессы к разгоряченному телу мальчика — на лоб, подмышки, к шее. Движения были уверенными, но мягкими. Шото попытались понять: зачем? Его мама никогда этого не делала, хотя... Возможно, в этом был смысл? — Вставай, малыш. — раздался низким, немного хриплый голос. Мужчина помог приподняться, поднеся стакан воды и таблетки. — Это собьет жар. Шото подчинился, проглотил лекарство и допил воду до дна. На это ушли все его силы, и он внезапно упал в мягкое забытье.

***

Три дня спустя.

Шото пришел в себя только тогда, когда лихорадка начала отступать. Он чувствовал себя опустошенным, но уже мог сесть. Воспоминания путались: что было сном, а что реальностью? В тихой и уютной комнате рядом с кроватью постоянно появились чистая одежда, суп и лекарства. Кто-то заботился о нем, но он ни разу не видел этого человека. Воспоминания о теплом прикосновении, радостном и заботливом голосе, и мелькающих фигурах преследовали его. Он не знал, кому благодарен за помощь, но сначала за долгое время почувствовал себя по-настоящему спокойно. Тихий шум мытья посуды вывел его из размышлений. Шото попытался встать, но тут же рухнул обратно — мышцы дрожали от слабости. В этот момент дверь распахнулась, и в проеме появилась фигура девушки. У нее были длинные красновато-розовые волосы, собранные в высокий хвост и глаза цвета аметиста. Так же, на ней была черная униформа, сверху которой был накинут медицинский халат. Выглядела она профессионально и отстраненно, хотя просматривала его тел пронзительными глазами, будто сканируя. — Ты уже на ногах? Упрямый ребёнок. — сказала она холодным, но твердым голосом. — Я врач, который поставил вам диагноз. Отдыхай. Ты еще не готов к активным действиям. Ее взгляд был пугающим, почти равнодушным, но в то же время с каким-то вниманием. Шото ничего не ответил, только устремил взгляд куда-нибудь в другую сторону, старясь не смотреть на нее прямо. — Надеюсь ты достаточно благоразумен, чтобы не делать ничего лишнего, малыш. Я пойду и позову одного человека. И одарив его предупреждающим взглядом, эта розоволосая девушка ушла плавной и бесшумной походкой, оставив его в одиночестве. Вскоре шум включенной воды стих и к нему направился человек, который специально ходил достаточно громко, чтобы дать Шото знать о себе. — Очнулся? Ну наконец-то. В дверном проеме перед Шото предстал молодой парень, почти что подросток — худощавый, с темными растрёпанными волосами и глазами, полными утомлениями. Лицо его было усталым и бледным. Тёмные мешки под глазами и какие-то странные шрамы на руках, происхождение и историю которых, Шото не мог бы распознать. — Кто... ты? — прохрипел Шото, не до конца вернув голос. — Эш, — коротко ответил мужчина, ставя рядом миску с паром. — Тебе нужно поесть. Шото прищурился. В качестве имени это звучало странно. Значит, либо псевдоним или злодейское имя. Да и лицо этого человека… казалось знакомым, но память отказалась выдавать подсказки. Он хотел спросить больше, но дверь скрипнула, и в комнату вошла всё та же девушка с длинными розовыми волосами, заплетёнными в свободную косу. Она держала в руках чашку с чем-то горячим и бросила быстрый взгляд на уже принесенную миску с едой, а затем на мужчину — Он достаточно крепок, чтобы говорить, но недостаточно, чтобы спорить, — произнесла она холодным, но спокойным голосом. Её речь была направлена конкретно на темноволосого парня, чем на Шото. Затем ее глаза встретились с гетерохромными глазами мальчика. — Ты слишком упрям, как и твой брат. Следует больше отдыхать. Шото удивился ее резкости, но тон ее голоса напоминал строгую учительницу или, возможно, сестру. — Ты кто? — пробормотал он, игнорируя ее слова. — Аканэ, — коротко ответила она. — Я врач. И ещё... я та, кто вытащил тебя из ледяного ада, который ты сам устроил в своей комнате. Мальчик поморщился, вспоминая вспышку своей силы, которые были ему свойственны, когда тот болел. А это было часто, так что домашние наверняка к этому привыкли. Приступы выброса льда происходили часто, но это никак означает, что Шото совсем не чувствует отдачи и слабость после. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, но боль сразу вспомнила о себе. — Аканэ, — вмешался Эш, его голос был чуть мягче, но таким же усталым. — не дави на него. Она фыркнула и положила чашку на тумбочку у кровати. — Если он снова решит вопрос с огнем и льдом, я в следующий раз сгорю, потому как тебя всегда нет рядом. Так что давай я буду "давить", пока он не научится это контрактовать. Шото чувствовал себя растерянным. Эти двое говорили так, знали его давно, но их лица были чужими.       — Почему… — «Вы похитили меня» так и осталось висеть в воздухе незаданным вопросом. Вместо это не изменил формулировку. — Зачем я вам? Его похититель, который представился как «Эш», вальяжно откинулся на спинку кресла, на котором сидел. Секунда молчания, пока его плечи мелко затряслись и истерично засмеялся в голос. Шото испуганно отстранился и отполз от сумасшедшего взрослого, который сейчас смеялся без причины. От истеричных ноток в смехе Шото стало не по себе. Разноцветные глаза с надеждой уставились на другого человека в помещении, которая сейчас выглядела такой же невозмутимой. Она казалась такой привыкшей к внезапным изменениям в настроении парня, что уже не удивлялась. — Я и сам не знаю, если честно… — ответил ему брюнет после вспышки истерического смеха. Его голубые глаза были полны таких сложных эмоций, что Шото просто-напросто не смог распознать все. Но то, что он увидел никак не вносило ясности в мотивы преступника. В его словах звучала скрытая боль, но Шото не мог понять, была ли это боль прошлого или сожаление о настоящем. Жалел ли он, что похитил ребенка или это что-то другое? Аканэ тем временем отошла к двери, но задержалась на пороге. Ее взгляд стал более мягким, но еще более строгим. — Ты должен выздороветь, Шото. Это всё, что имеет значение. Я пошла на свою смену. Когда она ушла, Эш остался сидеть рядом, не отводя взгляда с того места, откуда она исчезла. — Нам чертовски повезло, что Аканэ умеет лечить людей не только физически, но и морально. Она одна из немногих, кто ещё может терпеть таких, как я. Шото хотел задать еще вопросы, но слабость внезапно окутала его, затягивая во сне. Единственное, что он услышал перед темой, как провалиться в тишину, — это слова Эша: — Отдыхай, малыш. Всё остальное подождет. Когда снова очнешься, съешь этот суп. Аканэ старалась его приготовить для тебя.

***

Шото медленно выздоравливал в течении последних дней под бдительным надзором розоволосой девушки. Ему категорически запрещалось смотреть в телевизор или выходить из квартиры. Что-то грандиозное надвигалось и Шото это чувствовал. Эш редко появлялся в квартире и полностью оставил его на попечении своей подруги и частенько звонил ей по телефону. Они обсуждали какие-то детали плана «Призрак» и тихо переговаривались на каком-то другом языке. Шото медленно сел на кровать, его тело наконец начало слушать. Акане, как и раньше, приходила к нему, чтобы проверить его состояние. Ее холодность смягчилась, но в ее взгляде все еще читалась настороженность. Она хорошо заботилась о нём и играла с ним в разные игры, пытаясь увлечь его чем-нибудь. Но каждый раз, когда она приносила еду или просто сидела в комнате за каким-либо учебником по медицине, Шото чувствовал: за её внешней отстранённостью скрывается что-то важное. В шестой день, когда Шото спросил, что они замышляют и зачем он им, Аканэ лишь горько улыбнулась и сказала: — Ты всё равно это узнаешь, малыш Шото. Просто знай, «Эш» не из тех, кто делает что-то только по прихоти. На всё у него есть свои причины и мотивы. И даже если он делает что-то непонятное сейчас, то завтра это становится известно. Он лучший лидер и друг, который всё делает ради всеобщего благополучия. Но в этот момент Шото заметил, как взгляд аметистовых глаз Аканэ на мгновение стал затуманенным, словно она в ностальгии что-то припоминала. Она казалась такой счастливой, пока в мгновение не стала такой подавленной и грустной, что Шото самому захотелось обнять и утешить девушку.

***

В ночь седьмого дня, когда Шото просто тихо сидел у окна и смотрел на горизонт, до него донеслись голоса. — Аканэ, что с его глазом? Это можно исправить? — Уже. Я каждую ночь применяю способность на его лице, чтобы его ожог исчез. Но мертвых клеток на таком типе кожи слишком много, чтобы сделать процесс затруднительным. — И как успехи? Когда я его забирал из дому его глаз выглядел чересчур плохо. — Через несколько дней можно снимать, а пока пусть ходит в повязке. Шото осторожно коснулся свежих бинтов на глазу, которую Аканэ каждый день обновляла и теперь становится ясно почему. Он лечила его раны от ожога кипятком. «Почему же тогда они меня похитили из дома и держат здесь? Они кормят, играют, читают сказки и заботятся обо мне. Эш хоть и страшный из-за мрачной ауры вокруг себя, но он ни разу ещё не поднял руку или превысил голос. Если не считать то первое предупреждение/угрозу в машине. » — размышлял самый младший сын Старателя, припоминая все встречи с этим человеком. Он казался слишком молодым для серьёзных злодейств и слова Аканэ о его лидерстве… До сих пор этот мрачный парень постоянно избегал его компании и не разговаривал больше нескольких предложений. Его холодные голубые глаза всегда присматривали за ним, чем бы Шото не занимался, но близко подходить никогда не смел.

«— Да, долг. Он дал мне шанс, которого я не заслуживал. Теперь твоя очередь. Ты будешь в безопасности. Никто тебя не тронет.»

«Неужели он и впрямь выполняет свой долг перед Тойей?» Не то чтобы, Шото действительно хотел вернуться домой, но хотелось бы по крайней мере узнать, что вообще происходит по всему миру? Да и запрет смотреть телевизор… Как отец вообще реагирует на всё это? Шото же является для него «идеальным» ребенком с идеальной причудой. Наверняка уже ищет его. А как только найдет… «Мне не жалко Эша, но Аканэ…» — подумал Шото, подумав о том сценарии, где Старатель всё-таки нашел бы их маленькую квартиру в бедном районе. Шото вовсе не догадывался о грандиозных планах величайших манипуляторов, которые уже сделали свой ход. Но ещё большим шоком для Шото стало бы, если бы знал, что является лишь игровой фигурой на злодейской доске. А именно — конём.