Насдвое

      Андрей и правда не занял много места, более того, R. иногда даже забывал, что теперь жил не один, особенно по утрам, привычно погружаясь в пучину самобичевания и только потом замечая: то шум из ранее свободной комнаты, то запах краски, а то и вовсе примостившийся рядом с иконами медальон. Андрей будто и правда старался казаться меньше, лишь иногда звенел серьгами, но тут же зажимал их пальцами. R. постоянно ловил на себе его изучающий взгляд, но не оглядывался, чтобы не смущать, а сам потом точно так же исподволь разглядывал бывшего воспитанника. Андрей возмужал, безусловно. Подрос, раздался в плечах, укротил некогда непослушные волосы — но всё это Аркадий заметил сразу, ещё в то благословенное рождественское утро. Куда важнее было то, что Андрей в себе сохранил: немного лисье выражение лица, любопытствующий взгляд, привычку закусывать губу и склонять голову набок. R. постепенно соединял для себя мальчика, которого знал лучше всех на свете, и юношу, которого лишь иногда издалека видел на светских мероприятиях, и осознавал, что Андрей занимался тем же самым. Они общались, конечно же, но выходило больше неловко, чем результативно: несмотря на полученное взаимное прощение, невозможно было так запросто перебросить мосты через вырытую ими пропасть. Аркадий понемногу рассказывал о войне, о службе в Петербурге, о том, как спустя долгие годы заново устроился в Москве. Андрей — как мечтал изучать и исцелять людские души, как сдружился с Нелли, теперь уже невестой Ивана, как привыкал к наследству, а теперь не мыслил себя без серёжек. Те роковые события они больше не обсуждали, хотя день ото дня расслаблялись друг с другом всё больше, и со временем Андрей даже принялся закатывать рукава рубашки, работая над новой картиной, а R. убеждал себя не смотреть на россыпь шрамов так пристально и не ненавидеть себя за них так отчаянно. Главным для него всё-таки было то, что он не находил в квартире окровавленных платков и не замечал на смуглой коже новых отметок.       Переезд Андрея не остался незамеченным, но обсуждали его едва ли: куда больше всех волновало, что же граф забыл на проклятой Хитровке, да кому же так сильно перешёл дорогу, что лишился рождественским утром жизни, но не роскошной шубы. Сыщики сбивались с ног, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, и лишь Аркадий с Иваном знали, что всё это было не более чем видимостью. Исключительно из уважения к графине и учитывая, что D. сам встретил свою судьбу, они решили не придавать огласке истинную натуру графа, но какие-то слухи всё равно просочились и невольно повлияли на настроения в части. Поэтому сыщики вместе с Иваном изображали буйную деятельность, попутно накрыв пару сомнительных заведений, и покаянно отчитывались об отсутствии улик, а R. точно также изображал недовольство и велел работать усерднее — и в целом такая молчаливая договорённость всех устраивала.       Скрыть правду от графини тоже не удалось: не то она сама нашла тайник в кабинете брата, не то Lize не смогла удержать язык за зубами, но она, заплаканная, явилась на Неглинный проезд и чуть ли не на коленях молила Андрея о прощении — то ли за то, что была слепой сестрой, то ли за то, что оказалась плохой матерью. Андрей крепко её обнял и долго гладил по спине, но от возвращения в Совиный дом непреклонно отказался. Графиня не посмела настаивать, лишь стребовала обещание видеться так часто, как это возможно. На Аркадия она старалась не смотреть — наверное, чувствовала свою вину и перед ним, но и извиниться тоже не могла, — лишь уже у самого порога, едва заметно повернув голову, обронила тихую благодарность. R. оставил её без ответа — он заботился об Андрее не ради чьей-то благодарности, и от Совиного дома ему тоже уже давно ничего не было нужно.       Несколько раз заходил Иван, ещё в то самое рождественское утро не удивившийся присутствию тут Андрея, будто точно знал, куда тот сбежал из дома. Как правило, Иван приходил к Андрею, в конце концов, с R. он достаточно виделся и на службе, а с Андреем они неожиданно сошлись на теме помощи детям, пострадавшим от действий графа, но однажды решительно постучал и к нему в кабинет, набравшись, наконец, сил для откровенного разговора. Он не сказал ничего, что не доверил бы ранее бумаге, но, возможно, ему было важно произнести это вслух, глядя R. в глаза. И пусть он упорно продолжал рассказывать про Диккенсовых духов, R. решил не спорить, а под конец совершенно искренне предложил оставить уже это всё позади. До этого момента, озабоченный собственными грехами, он и не замечал, какой груз всё это время носил на себе просветлевший теперь Иван. Пришлось даже пообещать, что они с Андреем обязательно заглянут на ближайший бал к L., приглашения на который были получены неделей ранее.       Андрей ничем не выдал, что подслушал тогда их разговор, но не смог скрыть радость от первого совместного выхода в свет, пусть и в довольно скромном кругу почти своих. Он весь вечер нежно улыбался каким-то мыслям, почти не сторонился людей и даже несколько раз станцевал с Нелли под наблюдением втянутого в разговор с L. Ивана. А уже за полночь, когда они вернулись в незаметно ставший общим дом на Неглинном, вдруг нарушил также незаметно ставший обыденным ритуал: привычно расцеловал Аркадия в обе щеки, а после такого же привычного поцелуя в лоб вдруг подался вперёд и поцеловал в губы, будто завершая незримый перевёрнутый крест. Даже не поцеловал, так, прижался к губам и замер с колотящимся сердцем. Не то чтобы R. совсем этого не ожидал, но всё равно оказался не готов, и отстраниться получилось с куда большим усилием, чем он мог подумать. Андрей дрожал в его руках, но упрямо не отводил взгляд, будто надеялся на вдруг пробудившийся цыганский гипноз, хотя Аркадию иногда казалось, что он уже давно был загипнотизирован этими глазами.       — Это неправильно.       Андрей скривил губы и горько усмехнулся.       — Неправильно — это то, что со мной делал дорогой дядя. То, куда хотела меня запрятать дражайшая матушка, лишь бы не видеть, как я справляюсь со своей болью. Это могло бы быть неправильным, если бы ты меня вырастил. Но мы не виделись десять лет, и оба уже взрослые люди. Если ты скажешь, что просто не разделяешь… Я приму. Только не нужно унижать нас обоих такими словами, пожалуйста.       Разделял ли он? Спал ли он хоть одну ночь спокойно, увидев год назад повзрослевшего Андрея? Был ли хоть один день, когда он не мучился бы от клубка из вины и стыда от неуместных и непозволительных чувств? Насколько он мог решать за Андрея, были ли его собственные чувства искренними или лишь попыткой пережить ужасные терзания, цепляясь за единственный известный ему якорь?       R. обхватил ладони Андрея, сжал его пальцы и прижался губами к тонкому, едва заметному, давно зажившему шраму на левом запястье. Чуть выше бугрился след от последнего раза, когда доведённый до отчаяния Андрей разрезал кожу глубже обычного, и этот шрам уже точно никогда не сольётся с кожей. Аркадий продолжал целовать их один за одним, старые и новые, едва заметные и бросающиеся в глаза, а потом перешёл на другую руку.       — Я больше не буду причинять себе боль, клянусь, — срывающимся голосом пообещал Андрей. — Тебе не нужно…       Аркадий, не слушая его, надолго прижался губами к последнему шраму, а потом уткнулся лицом в холодные дрожащие ладони, находя и в них, и во всей этой коленопреклонной ситуации успокоение и утешение.       — Разделяю, — наконец, хрипло произнёс R., слабо доверяя своему голосу. — Разделяю полностью.       Андрей замер, даже дрожать перестал, будто не ожидал такого ответа или попросту боялся загадывать. Аркадий слабо улыбнулся и поцеловал его так и не оттёртые от краски пальцы, а потом поднялся и снова поцеловал в лоб. И — не давая себе времени хоть сколько-нибудь задуматься над своими действиями и передумать — поцеловал, наконец, доверчиво подставленные приоткрытые губы.