Что бы то ни было.

      Наверное, это было нормально. Они постоянно проводят время вместе, ночуют друг у друга и дружат с детского сада. Было бы логично спутать что-бы-то-ни-было с крепкой привязанностью, почти братской связью? Из этого убеждения вытекало радикальное игнорирование своего желания прикасаться, прикасаться, прикасаться, смотреть в глубину зеленых глаз, захватывающих дыхание; ловить заразительный смех и поправлять спавшие на лицо друга рыжие пряди отросших волос.       Но Стэн видит Кайла везде. Тот мельтешит перед глазами слишком болезненно-часто. Его запах отпечатался у Марша под носом, как послание на древних руинах, ведь как ещё обьяснить это ужасающее, пробирающее до дрожи, постоянное преследование?       Стену приходится дышать чаще и глубже, чтобы отогнать извечное наваждение, но оно всё никак не проходит. Наоборот: как на зло, забирается в низ живота, затягиваясь тугим узлом и заразой распространяясь по организму нервозностью. От этого хочется кричать, бить кулаками по стенам, но наружу вываливаются только горькие слёзы, текущие сами по себе, отдельные от подросткового существа.       Ему, на самом деле, больно. И эта боль всегда касается именно Кайла, касалась его и никого более, потому что только ему Марш мог подарить своё несчастье. Отдаляясь от своего лучшего друга, встречаясь с его вопросами и недоверием, он ощущал, как медленно, по-мазохистки истлевает его сердце и всё равно парень строил стену, которую Брофловски ломал обидой, затаившейся где-то на сетчатке глаз и непониманием, дающим о себе знать не только через слова, но и в каждом кричавшем движении.       — Почему ты меня избегаешь?       Поведя плечом, что больше походило на дрожь, Стэн напряжённо улыбнулся, пытаясь пресечь свой страх смотреть другу в глаза:       — Не избегаю. Просто дел дохрена и… — Марш облизал губы, чувствуя, как его начинает трясти от следующей произнесённой лжи. — Знаешь, вся эта влюблённость в Венди.       Лицо Брофловски чуть не перекосило, но парень позволил себе лишь нервно кивнуть и понимающе положить руку ему на плечо.       Но Стэн избегал не Кайла, а самого себя.       Стэну не нравился вкус пива и от этой мысли он сделал несколько агрессивных глотков в доме Кенни (где он, конечно, не находил укрытие от внешнего мира), выпивая пол банки и не без насилия над собой проглотил жидкость, задыхаясь. Марш должен был избавиться от влияния Кайла над ним, ведь это неправильно, грязно. Когда они были детьми, это было уместно: в детском возрасте мы всегда ищем себе наставника, своего героя. Но ему шестнадцать и теперь это ненормально. Марш не был гомофобом, но он не был гомиком. Он просто не мог им быть.              И, конечно, в нём было много дурости, иногда даже слишком, но наблюдательных, почти навязчивых глаз Кенни не заметить было попросту невозможно и от одного его взгляда кровь в жилах закипала, пузырилась и лопалась вместе с терпением Стэна:       — Мне кажется или ты переквалифицировал себя в нацистского шпиона? Тогда тебе не за мной следить надо, а за Кайлом. — он ударил опустевшей банкой от пива намного сильнее, чем следовало, и хлипкий стол накренился, едва не обрушившись на загромождённый пол.       — И после этого ты пытаешься меня убедить, что всё в порядке? — парень ни чуть не смутился застания врасплох и недовольно сложил руки на груди. — Если ты думаешь, что избегание Кайла незаметно, то ты очень, очень крупно ошибаешься. Что между вами произошло?       — Блять, да всё в норме.       Брови свелись у переносицы от собственного резкого голоса и на него разом обрушилась вся усталость и тщательно скрываемый стресс. Даже чёртов Картман заметил его тревогу и отстранённость, приговаривая «Почему ты не со своей маленькой, еврейской сучкой?», когда он стал ошиваться рядом с Эриком излишне часто, так почему стоит удивляться столь пристальному вниманию от Кенни? От чувства никчёмности хотелось убежать и Стэн прикрыл ладонями лицо, сгибаясь почти пополам на жёсткой кровати и просто надеялся, что Маккормик его поймёт.       — Я не знаю, ясно? Я просто… Не могу больше. Это так сложно. Я просто не хочу терять своего лучшего друга из-за того, что что-то там себе навязал.       — Стэн… — Кенни спародировал собеседника, потирая переносицу и выглядел так, будто разговаривал с умственно отсталым, умудряясь сохранить мягкость в голосе. — Ты готов был отдать ему почку, а теперь игнорируешь Кайла только из-за того, что произошло неизбежное?       Ему, блять, просто страшно, ясно?       И парень хотел бы послушать Кенни, хотел бы принять его слова, но одна лишь мысль об этом и на Стэна накатывала нечто похожее на истерику. Была лишь одна проблема: Маккормик был его другом, но он не был Кайлом.       Это пройдёт. Простое наваждение, болезнь. Возможно, даже горячка.       Но любые отговорки казались слишком несущественными, когда холод пронизывал его, проникал в кости и смешивался с ним воедино. Стэна трясло так сильно даже под одеялом при двадцати градусной температуре и всё же парень убеждал себя, что это никак не связано с рыжим евреем.       Но вышеупомянутый рыжий еврей теперь был более прозорлив: Кайл стал приходить к нему чаще, чем к себе домой. Брал за руку и, не выслушивая чужие пререкания, вёл куда глаза глядят, просто потому что.       В первые четыре раза Марш вырывался, оправдывался важными делами, простудой, домашним заданием, да чем угодно, лишь бы не мучить себя ещё больше. Пятый и шестой раз Стэн буравил друга взглядом, пытался закрыть перед его носом дверь, потому что Кайла ему было видеть просто невозможно и это даже не касалось пожирающего его чувства вины, когда Брофловски звонил в звонок и стучал по двери яростнее медведя, пытающегося выбраться из клетки. В седьмой и восьмой раз Стэн прикасался к собственной ладони, где оставалось чужое тепло и обещал, что это последний раз. Его действия могли выглядеть, как знак отвращения, как смывание прикосновений, но Стэн пытался запечатлеть их, ведь знал: он больше не может, просто не имеет права прикасаться к Кайлу. Марш очернит его, загрязнит хуже венерической болезни и у него не будет больше сил смотреть на свое отражение.       Но, собрав всё вселенское терпение, Кайл не мог побороть свой характер и на девятый раз взорвался на пустой улице, резко останавливаясь и оборачиваясь:       — Что я сделал? Сколько ты меня игнорируешь? Неделю? Две? Почему ты не можешь просто открыть свой рот и сказать? Если я сделал что-то не так, то мне нужно знать за что я должен извиниться, потому что ты ведёшь себя, как кусок дерьма.       — Ты ничего не сделал. — Он смотрел на асфальт, шаркая носком старых кед, лишь бы отвлечь себя от страха и чужой обиды, потому что представлять этот разговор в голове и встретиться в реальности — несравнимые вещи.       Кайл застыл с поднятыми руками, захлебываясь словами и недовольством, словно и вправду не мог поверить в сказанное.       — Ты издеваешься надо мной? — накипевший гнев вылез гноем из воспалённой раны, которую тщательно пытались залепить пластырем и от праведных эмоций воротник футболки Стэна затрещал, приближая их лица слишком близко. Брофловски больше не мог сдержать крика. — То есть, ты избегал меня всё это время, потому что я «ничего не сделал»? Тебе настолько твоя подружка мозг разъебала? Или у тебя лишняя хромосома появилась от того, как ты глубоко засунул язык в жопу Картмана, что забыл, блять, обо мне?       — Причем здесь Венди и Картман вообще? Ты с катушек слетел? — Стэн ухватился за кулаки Кайла, слишком потрясённый, чтобы переживать за состояние ткани. Опять этот грёбаный запах. — Мне жаль, ясно? — Стэн сорвал тёплые руки с одежды, отходя на шаг. — Но я не могу ничего с этим поделать. Мне правда искренне жаль, но я не могу.       — Почему? Что означает «с этим»? — его голос сорвался, стал выше и он попытался справиться с наболевшим, хватаясь за кудрявые волосы, но это лишь усилило чувство уязвимости. — Если тебе стал ближе Картман или Кенни, то просто скажи это и я тебя пойму, но перестань заставлять меня страдать, потому что, чувак, — Кайл замолчал, медленно мотая головой. — Я больше не выдержу.       Руки упали по бокам и повисли мёртвым грузом и вся сила совершённой ошибки легла на лёгкие, сжимая до ужасающей боли.       — Кайл, ты мой друг. — Стэн замолк, растерянно подбирая, казалось бы, сами собой разумеющиеся слова. — Лучший друг. И никто тебя не заменит, неважно сколько в моей жизни мелькают Картман и Кенни.       Собеседник вздохнул как можно глубже от усталости и безысходности, оставляя злость позади.       — Тогда почему?       Стэн не мог заставить себя посмотреть в зелёные глаза, но одна мысль о том, что он может потерять Кайла прямо сейчас заставило тело неожиданно двигаться, ухватиться за чужую футболку, как за свое единственное спасение, свою последнюю надежду. Марш обнимал его так сильно, будто это было в последний раз: он был в этом уверен, ибо, насколько бы Кайл не был до мозга и костей другом, Брофловски оттолкнет его, как только узнает всю правду.       От осознания на его глаза навернулись слёзы и стремительно катились по щекам, пока Стэн пытался заглушить всхлипывания в чужой шее, едва не падая от пробирающего его отчаяния. Без Кайла жизнь казалась не просто чем-то неправильным, невыносимым. Её попросту не было.       Руки нашли место на трясущейся в рыданиях спине и Кайл попытался обнять друга так же сильно, но руки ослабели и не могли даже наполовину сравниться с тяжестью в пальцах Стэна. Его осенило. Осенило так сильно, что ноги подкосились и сердце сжалось, но не мог дать себе упасть, когда Стэн распадался на кусочки.       — Стэн.       — Пожалуйста, молчи. Просто молчи, я не хочу ничего слышать, пожалуйста, Кайл, прости меня, прости, я правда конченный ублюдок, я ничего не хочу слышать, мне стыдно и страшно, я… — его плечи затряслись сильнее и теперь объятия превратились в удерживание себя от падения на грязный асфальт в виде крепкого хвата на белой футболке. — Я не хочу тебя терять, прошу.       — Стэн, пожалуйста. Всё в порядке. Я никуда не уйду. — Кайл бережно прижал ладони к холодным, омертвевшим рукам и его голос стал глубже и тише, усмиряя убитым горем человека. — Я здесь, прямо перед тобой. Слышишь? Я никуда от тебя не уйду.       Марш осторожно взглянул на него исподлобья под невероятно громкий и быстрый стук сердца, отсчитывающего, кажется, последние секунды жизни. И всё же, Кайлу чего-то не хватало, в воздухе витали недосказанность и сомнения и ему пришлось пересилить себя, легонько хватая Стэна за шею и оставляя между их лбами пару миллиметров:       — Но Венди…       — Кайл, Венди никогда не было. — лицо исказила почти физически ощутимая вина и Стэн прикрыл глаза, поджимая губы, лишь бы не рассмотреть в родных глазах отвращение или, скорее всего, ненависть.       Даже отвыкшее от тепла тело не смогло пересилить удивление и неожиданность, поэтому ощущение немного пухловатых губ ударили молнией по мозгу только через пару мгновений и Стэн, не удержавшись, открыл глаза и вперился взглядом в дрожащие веки и изломанную усмешку.       — Иногда ты такой эгоистичный придурок.