Грех

Свет от лучины ярким пятном освещал горницу Агнии. Хозяева и слуги уже спали, даже домовые не шалили. Никто не мешал знахарке. Давненько она не брала в руки блюдце своё золотое для ворожбы. Самое то время было. Девки её возраста, обычно, на суженого гадали. Ай ей-то что? Другой путь уготовлен ведь, служить хозяину своему верой и правдой. А после его смерти, либо самой умереть, либо в лес уйти, а ежели предать захочется и к другому перейти, то отката не миновать. Взяв яблочко наливное из коморки, положила знахарка его на блюдце. Призадумалась. Что же узнать? Много дум терзало Агнию. А нужно было одно что-то выбрать. Судьба как будто сама её направляет, а девица только успевает, что со всем знакомиться. Много об этом размышляла, непросто это дело: — Хочу знать, что же грядущее мне уготовит в скором времени… Что за люди мне попадутся?.. — не сказать, что это то, о чем сейчас грезила узнать знахарка. Просто это единственное, что пришло в Агниеву головушку. Блюдце никогда не излагало прямо. Обычно, это были образы, которые потом девушка должна была растолковать сама. А яблочко тем временем покатилось по золотой каёмочке. Кувырнулось трижды и показало сначала поле ржи колышущейся, а после, как васильки прорастают сквозь колосья и распускаются глубоким цветом. Резко всё обернулось пламенем свирепым, всё пожирающим. Ничего живого не осталось. Вот такое предсказание. Агния отложила блюдце и стала раздумывать что же это всё значит. Нельзя было это так оставить, ведь предзнаменование дурное. Васильки ярким пятном остались в памяти. Если это было про человека, то кто это и каким он был? Но почему, то знахарки это показалось знакомым, будто она где-то уже видела до боли похожий цвет. И тут осенило девушку. В глазах заклятого врага, Федора Басманова. Ни у кого более таких нет. Ну был ли это действительно опричник? Или знахарка накручивала по пустякам себя? Если васильки — это Басманов, а что рожь тогда? Сама девица? А огонь? Это то, что их ждёт обоих? Искать другой смысл Агния не хотела, столько вопросов надумала. Может дело и не в них вовсе? Не хотела признавать знахарка страсть и трепет, вызываемые думами об опричнике. Она прекрасно понимала, что это за человек такой. Но не могла противиться чувствам. Будто околдовал он её. Напористости Федора Агния могла только позавидовать. Видимо, этим и завлек. Уж падка была знахарка на таких молодцев. Любила когда силу показывают, да добиваются открыто, показывают удаль свою. У таких в нутре огонь неугасаемый замечала. Только вот было одно отличие. Обычно мужчины, которые были любы Агнии, выглядели как подобает молодцам, а Басманов — как девица со станом молодецким. Роста высокого, с лицом бритым, длинными черными кудрями, напудренный. Бывает, в летнике перед царем попляшет, да так, что все замолкают. Но не уступал Федор другим опричникам ни в удали, ни в силе. Может, даже и превосходил. И Агнии хотелось верить этому, где-то глубоко в душе. Сейчас бы взглянуть на него, в его глаза. Не хотела более знахарка противиться своим чувствам. Щеки зардели от таких мыслей, что аж жечь начали. Ведомая чувствами девушка решилась на отчаянный шаг. Хотела увидеть сейчас Басманова и, может даже, прикоснуться к нему. Интересно, что он почувствует. Убьёт ли её или нет? Но не сильно это Агнию тревожило, почему-то. Встав из-за стола она с трепетом подошла к своей кровати и села. Закрыла свои янтарные очи и тихо прошептала: — Видеть хочу молодца прекрасного… своего… Федора Басманова — эти слова как-то сами вырвались из души. Снова трепет в груди. Но, тем не менее, чары подействовали. Агния открыла глаза и увидела уже не свою маленькую светлицу, а богато украшенные покои, которые слабо освещала догорающая в углу свеча. Почувствовав под собой мягкость перины девушка поняла, что сидит на постели, но уже не на своей жесткой, а на чужой. Обернулась и увидела его, Федора Басманова, так близко. Он спал и, казалось, ничто не могло потревожить его сон. Каким же прекрасным он был сейчас, будто ангел Господень. Грудь его размерено вздымалась и опускалась. Черные кудри обрамляли бледное лицо. Знахарка глядела на молодца и не могла понять почему он вызывает в ней желание с ненавистью. Так хочется поцеловать эти уста, а потом полоснуть по этой шее и смотреть, как нелюдь в собственной крови захлебывается. Он ведь ей сейчас ничего не сможет сделать. Такой подходящий момент для умерщвления своего врага. И нож под рукой, чтобы магию не тратить, дабы откат не получить. Маленькое знахарское лезвие сверкает в полутьме и приближается к заветному участку кожи. Агния не может себя остановить, желает видеть его мучения. И вот холодная сталь касается его жерла. Девушка чувствует как рой мурашек пробегает по спине, когда спящий поворачивает голову в её сторону, смотрит заспанными, но леденящими глазами прямо в душу: — Убей… — голос звучит тихо и спокойно, с промелькнувшим любопытством. Агния на мгновение теряется, но сильнее сжимает рукоять. Басманов, приподняв голову, ухмыляется и тихо смеется, от чего у знахарки внутри всё колыхает: — Раз хочешь убить, то убивай… Что же ты медлишь, ведьма? Аль рука не поднимается? — опричник откидывается обратно на подушку и прикрывает свои очи, сладко зевнув: — Так и не решишься? — ответом ему послужило молчаливое сбившееся дыхание. Поняв, что так из знахарки ничего не выбить, Федор резко поднялся, чтобы быть ближе к ней, и взглянул, безумно скалясь: — Дура, у тебя же всё для этого сейчас есть… Что стоишь, как вкопанная? — сам уже коснулся холодного лезвия. Знахарка не могла более пошевелиться, напугала его смелость и такое ледяное спокойствие. Он будто бы видел исход, либо был уверен в своей силе, даже не дрогнув. Не на это рассчитывала Агния, уж точно. Смущение вместе со стыдом закрались где-то в думах. Она сглотнула. Руки её не слушались. Захотелось сквозь землю провалиться. А опричник так и не обронил ухмылки: — Как видишь, руки у тебя дрожат, и нож уже не лежит на моей шее… Неужели ведьме не хватит храбрости закончить начатое? — рассмеялся. Сумел задеть за живое, подлец. Она не может это так просто оставить: — Да такого как ты и во сне зарезать мало. Слишком благородная смерть… — ответ прозвучал сквозь зубы, а нож снова оказался у горла Басманова. — А, я понял… Ты хочешь, чтобы я мучился, да? Хочешь видеть как я помираю… Жестокая ведьма, очень жестокая ведьма… — Басманов понизил голос, сделав его грудным и томным, и при этом сел на кровать, от чего простыня сползла, оголяя сильное мужское тело. Девушка не смогла скрыть румянца, так неожиданно, а может и нет, настигшего ее. Сейчас опричник предстал пред ней уже не ангелом, а самим дьяволом, грехом в человеческом обличии. Но откуда у нее такие мысли? Она ведь не верит в их распятого Бога. Может за время, проведенное с хозяйскими дочерями, этого нахваталась? С чего вообще задумалась о грехе? Ведь, давно уже не невинная девица. Много раз «падала» в школе, от крепких чувств. Да и не считается у знахарей это грехом. Но Басманов, он ведь другой. Не похожий ни на кого. А глаза… Не будь у него характер такой скверный, простила бы себе это желание. А так, больно и скверно, что к душегубу тянет. Ведь поэтому убить его хотела, чтобы прошло это все. Только вот не пройдет… Даже блюдце на него указало… Она могла сдаться и поддаться противоречивым чувствам, но гордость сильнее: — О-о-о, я хочу чтобы ты умирал медленно. Хочу смотреть, как ты захлебываешься в собственной крови… — сверкнув янтарными глазами знахарка приблизилась к лицу Федора. На что он одаривает ее лисьей улыбкой и отвечает: — Тебе, должно быть, доставляет удовольствие причинять другим боль, не так ли? — Лишь тем, кто действительно этого заслуживает… Я не убиваю невинных… И как ты смеешь упрекать меня в жестокости, ежели сам рубишь без разбору?! — девичьи глаза вспыхнули пламенем. — О да, я жесток. Я не спорю. Я — опричник, я убиваю. Такова моя жизнь, но я не выбирал ее… И позволь напомнить, лишь неверные царю люди попадают под опалу… Так что я теперь хочу в глаза посмотреть тому, кто тебе рассказал такое о нас… — Не оправдывай себя своей судьбой… Власть тебя развратила… — с презрением произносит знахарка. На что Басманов резко хватает ее запястье и притягивает к себе, зло шипя: — Да откуда тебе знать, мерзавка, что со мной было и что стало?! Я хоть не пытаюсь оправдать себя, в отличие от тебя… Я знаю, что плохой человек. Но и ты — тоже. Не пытайся казаться лучше других, ведьма. Ты такая же, как и я… Агния пытается вырвать руку, но Федор силен. Смотрит и ухмыляется, а она неловко хлопает глазами и не оставляет попыток. — Хотя… Уж лучше погибнуть от твоих красивых рук, чем от чьих-то ещё… Ведьма, я ведь знаю, какие на вкус твои губы, теперь и умереть не страшно… — опричник расслабленно откинулся на подушки и прикрыл глаза, уже который раз, но в этот будто бы основательно. А знахарка опять в смятении замерла. Да что же это такое? Он ведь нарочно это делает… Да еще напомнил о тех поцелуях, которых вообще не должно было быть… Что он от нее хочет? Чтобы она признала, что желает его? Или чтобы подчинилась, как господину? Надоело девушке это всё, хитро решила поступить. Убрала нож и улыбнулась: — А знаешь… Передумала тебя убивать… — Надо же, а я то… — Басманов не успел договорить, как оказался привязанным невидимыми оковами у изголовью. Сначала удивился, а потом похотливая улыбка озарила его лицо: — И что же ты собираешься делать? — Накажу… — Накажешь? — Федору нравилось дразнить знахарку. — Да, за всё то, что ты мне сделал! — И что же я тебе сделал? — заигрывает, даже будучи обездвиженным и раздетым. Агния думает, ответить ли ему или нет. Хотя она ведь и делает всё это лишь для того, чтобы прикоснуться к нему, почувствовать своей кожей его. Как хорошо, что он не умел читать её мысли и сновидения. Они были такими противоречивыми с образом девушки. Знахарка приковала взгляд к сильному телу Басманова, так ничего и не ответив. Теперь она могла делать с ним всё, что хотела, всё о чём мечтала. Блеск в глазах только и говорил об этом. А что до Федора? Теперь пусть терпит, окаянный, коль сам волю дал. Но, кажется, он не особо тревожится. — Если думаешь, что сумеешь сделать мне больно, то оставь эти надежды. Царь мучил гораздо сильнее… — будто бы прочитав её мысли, прошептал опричник. — Шрамы эти он оставил? — из любопытства спросила девушка, бросив мимолётный взгляд сначала на грудь, потом на плечо Басманова. Там красовались ровные, как игла, рубцы. — Догадливая, ведьма… Агния подняла руку над лежащим Басмановым. — Я заинтригован… — и снова он дразнит её. Да к чёрту всё. Она больше не может и не хочет ждать. В миг хватает опричника за горло, вдавливая в перину, и впивается в губы. А внутри всё горит и трепещет. И разорвать не хочется этот горький, но в тоже время желанный поцелуй. Изменила ли себе знахарка? Да. Но если бы так и продолжила терзать себя, то с ума бы сошла. Смотреть Федору в глаза не хотелось. Этого ведь он ждал? И поэтому был так спокоен с ножом у горла? Мерзавец ведь, обольстительный мерзавец. Готов был этому, поэтому так ретиво ответил. Не отпустил. Пылко лобызал. Уж пришлось всё-таки Агнии оттолкнуть Басманова, а то задохнулись бы оба. — Ну, ведьма… — выдохнул опричник, а после добавил: — Не мила ты мне более, ведьма, а желанна… — а у самого васильковые глаза заблестели. Смотрел на знахарку уже дико, зверино. Как же он красив был сейчас. Кто бы мог еще видеть его таким? Эта мысль мимолётно промелькнула в женской голове. — Ну раз, я желанна… — девушка не договаривает и снова целует Федора, но на этот раз ниже, начиная с подбородка, касается его жил, адамового яблока. А Басманов на это лишь шумно вздыхает, чем вызывает у Агнии румянец. Хмыкнув, повела бедрами: — Что же мне с тобой сделать? — она переняла его заигрывания. — Скинь свои тряпки и оседлай меня, чертовка… — прошептал от накатившего удовольствия Басманов. — И ты даже освободиться не желаешь? Хм, это о многом говорит… — знахарка отходит от кровати, приковывая мужской взгляд к себе, и щелкает пальцами. В миг вся одежда на девушке исчезает. У Федора перехватывает дыхание. Он видит, как она, абсолютно нагая, приближается к нему. Не в силах вымолвить хоть что-то он лишь одаривает ее восхищенным стоном. На что она расплетает свои пшеничные косы. — Ведьма… — бросает опричник. Его глаза горят от желания. Приходила ведь и раньше к нему знахарка, только во сне. Соблазняла его, а он просыпался в холодном поту и крестился. Тогда еще не мог он простить себе влечение к ней, а сейчас готов был сам взять чертовку. Девичьи ручки касаются сильной груди и ведут вниз, к поясу. Приятная дрожь расползается по телу. Кожа у Федора мягкая и нежная, словно бархат. Приятная дрожь мурашками расползается по телу у обоих. Басманов запрокидывает голову и скулит, явно мечтая о большем. И знахарка, кажется это понимает, но не хотела просто так дать ему это. — Освободи меня, бесовка, освободи… — метается и дрожит опричник. А Агния в лисьей улыбке расплывается: — А ты умоляй, тогда посмотрю, Феденька… Басманов рычит и сам пытается вырваться. Знахарка, видя это, смеется: — Сколько не пытайся, не выберешься, бесенок, если я не захочу… — Паршивая, не буди во мне зверя… — он рвется к ней, но путы его удерживают. — Чш-ш-ш… — девушка прислоняет палец к его мягким губам. А затем забирается к нему и садится на сильные чресла. Теперь она была сверху и, казалось, могла делать с Басмановым всё, что вздумается. Но хотелось только одного, довести его до исступления, увидеть, как спадает эта маска нахальства и чрезмерной гордости. Почти падая ему на грудь девушка припадает к ней устами и движется все ниже и ниже. Федор не может сдержать тихий стон. Уж слишком мягкие губы у этой чертовки, уж слишком ласково она лобызает его стан. Дойдя до узла на поясе медленно развязывает, тем самым освобождая колом стоящий уд. Не первым у неё был Басманов, видела до этого она оголенные мужские тела, но в опричнике было что-то притягательное, чего не было у остальных. Знахарка знала, что нужно делать. Ухватив его плоть она долго целовала ее. А Федор стонал, изнывал, дрожал. Казалось вот-вот закончит. Но Агния не дала этого сделать. Оторвавшись избавила его от пут, сдерживающих его страсть, силу. Накинулся на нее Басманов. Прижал животом к перине и волосы намотал на свой кулак. Поняв, что опричник сделать хочет девушка выгнулась, как мартовская кошка, позволяя ему властвовать. Без промедлений взял ее Федор. Сразу грубо, дико. Ведь не девка целомудренная, а ведьма. А они любят грешить, с юности небось. Да и по нраву Агнии эта грубость, стонет громко, прижимается сильнее. Хочет ее Басманов и насытится никак не может. Не думает он сейчас ни о Боге, ни о царе-батюшке. Грехом мысли юношеские заполнены. Жмет знахарку к перине, хватая за шею, и сам наклоняется к уху: — Распутная, грешная ведьма… Совращаешь меня, гадина… — его дыхание обжигает нежную девичью кожу: — Сначала во сне, а теперь наяву… Бесовка… — Да ты и сам рад соблазниться, — Агния не желает до конца поддаваться его порыву, за что оказывается притянута за волосы к мужской груди: — Хороша ты, да с норовом. Но, как видишь, я могу его усмирить… Прикрыв глаза девушка со стоном выгибается: — Не долго вам, молодцам, норов наш девичий удается сдержать… Выдыхаетесь уж больно быстро… — довольно смотрит на Федора и целует пылко, и тот оторваться не может. — Ах, ты, ведьма паршивая. Всю тебя выбью, — он кидает ее на спину и нависает, хищно скалясь. — А ты попробуй. Сможешь? — она дразнит его, обхватывая поясницу ногами, не желая разъединятся. Молчит опричник и впивается в нежные девичьи губы. Лобызаются они пылко, страстно, греховно. Все вокруг забывается и меркнет, лишь их огонь горит и не гаснет. Миг, и Басманов опускается к ее лону. Пробует сначала нежно, медленно. А потом как разыграется, что Агния хватает его за волосы и крепко сжимает чуть ли не до боли. Нутро все пылало от ласк игривых, да так что кричать хотелось. — Недолго рвалась, гадина… Нет того, кто бы смог совладать со мной… — он в упор глядел на нее своими васильковыми очами, хитрыми очами, колдовскими. Знахарка вырваться попыталась, да не вышло. Федор крепко ее чресла держал, сильно. Лишь рассмеялся ее попытке. Тогда Агния схитрила и нежно позвала: — Иди ко мне, черт синеглазый мой… — ручками своими гладит его щеки и уста. Басманов тут же приблизился и прильнул, но на этот раз не успел опомнится, как знахарка вновь на нем оказалась: — Ах ты, хитрая ведьма… Пытаешься одолеть меня, да? — Хочу скакать на тебе, как на жеребце, бесенок… — заигрывает знахарка. — Жеребец и скинуть может… — хитро скалится в ответ опричник. — А я удержусь, не упаду, не боюсь более… Задвигалась Агния резво, да так, что Федор к себе притянул, да и в глаза смотреть заставил. Оба стонали и были почти в исступлении обещанном. Сильнее хватали друг об друга. Содрогнувшись в истоме, обессиленные упали на подушки. — Хороша чертовка, — выдыхает Басманов, а девушка пылко отвечает: — А ты весьма неплох, бесенок… — Иди сюда, паршивая, — резко загребает ее в охапку опричник и прижимает к себе. Сколько с того времени прошло, Федор не ведал. Сбежала от него знахарка перед рассветом. Проснулся, смотрит, а и нет ее. Но остался лишь запах смолы и полыни совсем рядышком, на простыне. Ее запах и его греха.