.
8 июля 2024 г., 02:27
— …В общем, сидели мы в доме — я пример приведу, — записывали уже последний альбом «Golden Hits». И всё, мы уже записали, а Паше всё неймется: он сидит, играет и играет. И я ему говорю: «всё, сегодня ничего не делаем, расходимся по комнатам».
Личадеев бросил на него внимательный и настороженный взгляд исподлобья, отчего со стороны казался особенно вовлеченным в монолог фронтмена — что, по сути, в действительности было именно так, — хотя едва сдерживался, чтобы его губы зазорно не растянулись в ироничной ухмылке. Кажется, в этом помещении он был единственным на пару с самим Юрием, кто знал истину, которая несколько разнилась с тем, что сейчас так старательно рассказывал Музыченко. Но каков талант артиста: все с блеском восхищения в глазах неотрывно глядели на сцену и, к собственному удивлению Павла, искренне верили в чужой лепет. Он и сам в него почти поверил, заслушавшись этой импровизации и с неподдельным любопытством пытаясь заглянуть Юре в его бесстыдные глаза в желании увидеть там хоть чуточку совести. А тот на него не оборачивался, даже не пытался: знал, что непременно посыпется, стоит только зазеваться.
— Я залипаю в телефоне, и этот зараза, — Музыченко, что вообще-то неприемлемо в культурном обществе, одним пальцем показывает на рядом наигрывающего мотив песни Пашу, в очередной раз избегая зрительного контакта, — начинает вот эту мелодию играть на фоно там, в другой комнате. Я раз ему крикнул «хватит», два крикнул «хватит», на третий раз сказал: «подожди, иду». Всё, ну, вот так получаются песни, — подытожил Юра, с какой-то едва заметной горечью взглянув на ведущего «Квартирника».
Маргулис в этом, конечно же, ничего не нашел, а может даже и не увидел изначально, приняв за чистую монету. Достаточно милая и забавная история, да и всё тут. А вот Личадеев много чего в ней нашел, даже того, чего искать не хотелось. Стало до ужаса противно от осознания, как его отчаянные мольбы на почве раздирающей изнутри тоски одним вечером прямо в эту секунду превратились в это. Ведь в «Слова» было вложено столько душевности, любви, агонии и наслаждения — одним словом, всё, что копилось у них вдвоем так долго, и в чём никто из них не хотел признаваться даже самому себе. Пусть и не совсем так, как этого хотелось в тот самый день, но совершенно не так, как поделился об этом Юра. Всё было настолько хрупким и интимным, отчего в голове не укладывалось, какого черта Паша только что услышал.
Почему Музыченко вообще приспичило делиться такими “подробностями” с ведущим, что еще с их первого появления на шоу в 2018 году косо поглядывал на все пилотажи их дуэта на сцене? Почему тогда он молчал о том, как им с Павлом на самом деле приходилось записывать и сочинять песни, закрывшись у одного из них в квартире с бутылкой алкоголя? «Хватит уже этих глупостей, Паша», — невольно всплыло в мыслях, и все последующие вопросы отпали как-то сами собой.
***
Самый разгар лета: беспощадная жара, остатки тополиного пуха, всё ещё кружившего по городу, сезон надоедливых комаров и манящего запаха шашлыка с загородных участков. Один из крупнейших фестивалей в духе «Дикая мята» уже прошел, однако впереди ждали еще несколько, на которых только предстоит выложиться на полную. И все-таки сейчас бóльшую часть времени занимала запись альбома, а потому думать о чем-то другом, кроме него, было крайне сложно, пускай и очень хотелось. В этот раз было принято решение записываться так же, как и два года назад, а именно в «доме». В конце концов, за исключением парочки возникших трудностей, такая практика дала достаточно неплохие плоды для творчества и его продвижения, усовершенствования. Только на этот раз локация совсем другая; не столь далеко от Петербурга, чтобы по другим рабочим или личным делам доехать можно было побыстрее. Все-таки у всех теперь семьи и дети, все повзрослели и осознали, что запираться на целый месяц с лишним в бревенчатых стенах посреди снегов и холода с целой оравой человек — не самая лучшая идея. А на ошибках, как известно, учатся. Вот только не все. Тюль то и дело вздымался, поднимаемый очередным игривым потоком прохладного ветра, в то время как по комнате уже как минут десять разносился один и тот же зацикленный кусок записанной дорожки. Откуда-то с участка доносились обрывки фраз и смеха, едва уловимо чувствовался запах сигарет, до сих пор тлеющих в пепельнице. Было уже около девяти вечера, благодаря чему дышать стало чуть свободнее в силу отсутствия нестерпимой духоты и пекла. Атмосфера стояла приятная, скорее даже непринужденная, но отчего-то на душе было привычно неспокойно. Личадеев сидел тут уже почти два часа, пытаясь нормально сопоставить записанные по кусочкам партии в единое целое, хотя прекрасно понимал, что с каждой прошедшей минутой его изначальные азарт и интерес превращались в бессмысленную пытку и нервотрепку. Ему уже давно хотелось махнуть на всё рукой, бросить песню на произвол судьбы в руки Дениса и поскорее выбежать на пятиминутный — очевидно, затянувшийся — перекур к остальным. Проблема крылась лишь в одном: его Юра попросил. Так ненавязчиво и ласково, что Павел просто не смел отказать. Он в принципе возникал порой только по каким-то мелочам, затрагивающим бытовуху, но в их совместном творчестве по обыкновению старался угодить в первую очередь Музыченко, а не себе. Как старшему и, следовательно, самому мудрому в коллективе, как фронтмену, в процессе и без того слегка перетянувшему на себя одеяло, и, бесспорно, как самому близкому человеку. Личадеев и ранее замечал за собой подобное, но предпочитал наивно списывать это на личную излишнюю податливость и мягкость характера, а вместе с тем упрямство и настойчивость Юрия, переспорить которые было почти невозможно. Вот и в этот раз, совершенно позабыв о собственном желании ненадолго прерваться с музыкой и пренебрегая личными потребностями, сломя голову бросился на помощь. Сейчас же всё перетекло в нечто настолько обыденное, едва ли ни нормальное, из-за чего у Паши даже не возникало мысли о том, что этим пользуются уже далеко не в рамках творчества. Не нужно быть дураком, чтобы не заметить столь простую истину, и Музыченко, конечно, взял с этого даже крупнее, чем следовало бы. Год за годом брал, с новой попыткой желая урвать как можно больше, и всё реже отдавал полученное назад, будто бы стремился свести к минимуму или и вовсе исключить какую-либо взаимность. Каждый раз Личадеев снисходительно закрывал на это глаза в компании Юры и каждый раз задыхался от несправедливости и обиды, стоило только остаться одному. Но он никак не мог предъявить за это, ведь понимал: в коллективе ему никто и ничем не был обязан, а уж в особенности Музыченко. Такова была его натура, временами эгоистичная и жестокая, что с годами, казалось, лишь сильнее черствела и холодела по отношению к Павлу, пока тот метался в абсурдных поисках возможности хотя бы ненадолго отсрочить неизбежное. Личадеев никогда не просил от Музыченко чего-то свыше разумного, того, что тот мог предложить в ответ, прекрасно осознавая, что они совсем не в том возрасте, чтобы подростками стыдливо обжиматься по углам и гулять под ручку, пока никто не видит, но банальное времяпровождение наедине с бокалом чего-то крепкого в руках стало едва ли не сокровенной мечтой, практически редкостью. Хотелось быть рядом, пусть даже молча и в абсолютной темноте, и хотя бы на мгновение ощутить тот же огонек, который с особой силой, игриво потрескивая и вспыхивая, плескался между ними два года назад. Именно этого, самого простого, Юра дарил ему безбожно мало. И Паша скучал; тихо, жалостливо, но терпеливо скучал, не смея бросаться на того с обвинениями. Пожалуй, он добровольно выбрал для себя подобную участь, а теперь вынужден пожинать плоды некогда юношеского предрассудка и чрезмерной романтизации. Плеча осторожно, без намерений напугать, коснулась чья-то рука, и Личадеев обернулся, стягивая наушники. На его лице проскользнула радость, которая спустя мгновение сменилась знакомой усталостью, почти безразличием. — Заканчивай, Паш. Мы там мяса намутили, а ты тут тухнешь сидишь, — добродушно констатировал внезапно подошедший Анисимов, и Паша улыбнулся уголком губ. — Да мне одна партия осталась, — он развернулся обратно к ноутбуку и блаженно потянулся, — добью и приду к вам. — Нихера она длиннющая, — Кикир нахмурился, заглядывая в монитор через аккордеониста. — Да забей, я Дэну скажу, он доделает. Пошли! — Ну, погоди, Сань… Меня Юрец попросил, — Личадеев слегка замялся и буквально затылком ощутил возмущение Кикира. — Так он меня за тобой и отправил. Погнали, заебал! С этими словами Анисимов более не стал слушать чужих препираний, буквально силком вытащил Павла из-за стола и под локоть повел за собой, хотя тот уже и не слишком-то сопротивлялся. Неужто он ему соврал? Наверняка, потому как в последнее время подобные предложения от Юры поступали через раз, и то, вероятно, из чистой вежливости. И всё-таки сердце в груди снова забилось каким-то частым и неровным ритмом, а кончики пальцев слабо подрагивали, будто от мороза — его тело буквально отторгало встречу с Музыченко вопреки этой невыносимой тяге к нему же. Отныне их общение всегда сводилось к идиотским, почти ребяческим шуткам и поведению, ставшими для всех такой же обыденностью, ровно как и безбожные пьянки полночи, и уже никогда не заходило дальше. Иной жест или слово казались лишними, словно не к месту, но частенько хотелось подкинуть в бездумный разговор чего-то такого, что непременно освежило бы память и взбудоражило сознание. А запретный плод сладок, не так ли? Честно сказать, Личадеев уже не понимал, чего хотел больше: впервые за последние пару дней побыть с ним наедине дольше, чем несчастные полчаса, или и вовсе по-детски продолжить избегать того до тех пор, пока обоим не надоест. Эта тупая, тяжестью осевшая на плечи беспомощность и тоска душила его месяцами, если не годами, и успела оставить на его шее глубокие раны и гематомы, которых Юра, очевидно, не замечал или попросту не желал замечать, однако в особенности им поспособствовал. Впрочем, это до сих пор оставалось проблемой исключительно Паши. Оказавшись во дворе, он почувствовал, как тело моментально окутал прохладный ветер, заставивший Личадеева слегка поежиться с непривычки. По ощущениям в доме было гораздо теплее, чем тут, несмотря на приблизительные двадцать градусов на термометре. Быть может, это потому, что он в одной рубашке поло выбежал — Кикир-то сам, вон, в ветровке поверх! Да и черт бы с ним, обойдется. Он тут в любом случае ненадолго: в этот раз длительного зрительного контакта не вытерпит уже Павел. Саша уже не тащил его за руку; скорее просто поглядывал, не отстает ли. Так, практически обойдя дом с другой стороны, они оказались в беседке, где собрались Бабурин, Анна Серговна, Денис с Женей и, конечно же, Юра. Тот курил где-то сбоку, параллельно общаясь с их менеджером о чем-то своём. Личадеев неосознанно задержал на нем изучающий взгляд, но стоило только расслабленным карим глазам встретиться со встревоженными голубыми, он тут же перевел его к супруге Музыченко и сдержанно улыбнулся. — Паш, ну ты чего так долго? — не то возмутилась, не то поинтересовалась Анна, — У нас в большой семье клювом не щелкают, тут без тебя уже почти всё съели. — Бабс в особенности налегал, — вбросил Анисимов, и по всем прокатилась волна смеха. — А ты хули его в одной рубашке выдернул? — внезапно вклинился в разговор Юра, обращаясь к Кикиру, за что тут же получил изумленный взгляд аккордеониста. — Ну-ка, метнись кабанчиком, принеси чего-нибудь накинуть. Еще не хватало заболеть летом. По настойчивому и командному тону сразу стало понятно, что Музыченко успел принять на душу чего-то покрепче, однако всё еще оставался в относительно трезвом состоянии, раз в принципе сумел подумать о подобных вещах, а уж тем более связанных с Пашей. Обычно всё обходилось его вежливыми просьбами, не то и вовсе самостоятельным исполнением чужих прихотей. А тут алкоголь в крови заметно прибавил уверенности, заодно напомнив, кто в их группе негласно признан главным, и власть неожиданно, но желанно свалилась к Юрию в руки откуда-то сверху. Так или иначе, Александру, не без короткого возмущения, всё равно пришлось спешно ретироваться обратно, чтобы прихватить что-нибудь для Паши. Тот, в свою очередь, до сих пор был слегка шокирован столь благородным жестом Музыченко и уже не мог сдержать искренней улыбки, адресованной тому со скромным: «спасибо». Получается, и правда сам сюда позвал. Юра в ответ как-то странно отмахнулся, мол, не за что его благодарить, однако даже в этом очередном проявлении напускного равнодушия Павел сумел ощутить нечто особенно теплое и нежное, чего в последнее время было крайне мало в их повседневном общении. Всё сильнее он убеждался в том, что алкоголь определенно творил с фронтменом чудеса, подталкивая того к одновременно куда более болезненным и в то же время приятным для Личадеева действиям. — Зачем ты Кикира отправил? — в голосе Паши прозвучала почти детская наивность. — Я бы и сам сходил. Еще немного, и Музыченко бы точно закатил глаза, но обошелся лишь коротким смешком, слетевшим с уст. Такое поведение со стороны аккордеониста временами крайне раздражало, но вместе с тем очень забавляло, особенно сейчас, когда по телу разливалась согревающая и блаженная легкость, так и манящая окончательно раствориться в ее содержимом. Отчего-то злиться на него Юре совсем не хотелось, ровно как и по обыкновению отталкивать прочь. Неужели, он впервые за долгое время тоже соскучился? — Хорош болтать уже, ешь давай, — грубо оборвал его попытки к инициативности Юрий и вновь сделал затяжку. — Так это ты меня без работы оставил сегодня? — спросил Дэн, закусывая проглоченный кусок хлебом. — Это пиздец. Я там, мне кажется, половину сет-листа свел, — не сдержался от негодования аккордеонист, тоже принимаясь за еду. — Зато Пашка завтра отдыхать будет, он как раз вроде в город собирался к Аньке. Да, Пашенька? Это прозвучало как-то уж слишком насмешливо, если не с откровенным намеком. Паша едва не подавился от таких заявлений, но мужественно сдержал в себе даже малейшее проявление недовольства или злобы. Только нехотя кивнул в согласии, чуть нахмурившись и уткнувшись в тарелку. Так вот оно что: Юра просто хотел, чтобы он уехал. Хитро продумал всё заранее и как обычно оказался на шаг впереди, пока Личадеев даже опомниться не успел. Ну и к чему тогда все эти танцы с бубном? Зачем опять проявляет внимание, если намеренно жаждет как можно скорее отнять его, в который раз повернувшись к Павлу спиной? Издевается, не иначе. Разбавить успевшую стать напряженной обстановку решил вернувшийся с кардиганом Кикир. Он протянул заветную вещицу Паше, и тот сразу же натянул его на себя, избавляясь от ощущения вечерней прохлады на коже. Юра к этому моменту также успел докурить сигарету и вальяжно подсел на диван к Личадееву рядом, неприлично тесно прижимаясь своим бедром к чужому и почти насильно заставляя последнего подвинуться. Он с ехидным выражением осмотрел Павла с ног до головы, явно удовлетворенный принятым решением, чтобы одеть того. Теперь чужое лицо приобрело естественный румянец, придавая аккордеонисту куда больший шарм, и Юра внезапно ощутил сладко тянущее и слегка саднящее в груди чувство, по которому успел истосковаться. — Что вообще по записи? — уже более мягко спросил он, слегка склоняясь к Паше. — Нормально звучит? — Нормально, — односложно ответил тот и следующую же фразу выделил интонацией: — без меня завтра послушаешь. Заодно, как любишь, выскажешь Дэну свое мнение о том, как херово я склеил. — Ну, всё, парни, тошно уже от ваших подколов, — Бабурин одарил их осуждающим взглядом, на что Юра поднял обе руки вверх в безоружном жесте и откинулся на спинку, лишь на мгновение покосившись на послушно притихшего Личадеева. Остаток вечера они выпивали, шутили и слушали музыку — без нее никуда. Хотя единственным, кому от этого было уже ни тепло ни холодно, всё еще оставался Павел. Он и без того вдоволь её наслушался и немного даже наигрался за сегодня, а потому на вопросы о предпочтениях лишь коротко пожимал плечами. Голова шла кругом от всего, в том числе и распитой на троих бутылки вина, а тело совсем обмякло, наполнившись назойливой усталостью, отчего хотелось только одного: поскорее упасть в кровать, даже не раздеваясь. Юра, наоборот, был весел и полон энергии, но оно и неудивительно, ведь он сегодня и не слишком-то напрягался. Громче всех подпевал культовым трекам, вешался с философскими разговорами то на Бабурина, то на Кикира, и с периодичностью раз в десять минут звал Личадеева танцевать. Если тот не соглашался, что повторялось из ответа в ответ, Музыченко что-то обиженно бурчал себе под нос и вновь по-хозяйски оседал рядом, заставляя Пашу поморщиться, но не позволяя отодвинуться. Чужая рука тут же ложилась ему на плечо, чуть надавливая и тем самым будто бы предотвращая, очевидно, заметные потуги аккордеониста к побегу. Приходилось смиренно сидеть рядом и изредка обмениваться парочкой фраз, которые тут же растворялись и терялись в звонком смехе Юрия, а вместе с тем ощущать жар ранее столь желанного прикосновения даже сквозь одежду. Подсознательно хотелось большего: мягко уложить свою голову тому на плечо, как кот, пригревшийся у Музыченко под боком, дотронуться пальцами до чужой руки и по излюбленной привычке ласково погладить тыльную сторону ладони, закрыть глаза и целиком отдаться этим мимолетным ощущениям близости. Конечно, хотелось, но в Личадееве пока ещё оставалась толика выдержки и самоуважения. Если ему не изменяет память, всего пару минут назад Юра его, кажется, сплавить пытался, а сейчас он сам к тому ластиться пытается? Любовь в действительности бывает зла. За последний год Юра практически перестал оказывать ему какие-либо знаки внимания, и это не могло не сводить с ума обоих. Скрипач, будучи невероятно тактильным человеком, с волевым усилием сдерживался, чтобы лишний раз не контактировать с так некстати оказавшимся рядом Личадеевым, пока тот судорожно цеплялся глазами за буквально каждое отныне нечастое прикосновение к своему телу и смаковал его так долго, как только мог. Они выглядели как дураки, задыхаясь от нехватки того, в чем взаимно нуждались. Некогда случайный жест теперь стал необходимостью, а вскользь брошенное слово — непристойностью, почти табу. У них заранее была проложена определенная мера, граница, которую они зачем-то усердно стирали всё то время, пока находились рядом. Оба понимали, что их гениальный план должен работать немного иначе, но обоим, кажется, было на это глубоко наплевать. Вскоре весь этот пьяный балаган девчонкам надоел, а потому они достаточно быстро удалились из беседки, заблаговременно предупредив мужчин, чтобы они не засиживались, ведь время клонилось к полуночи. Паша, на самом-то деле, с удовольствием удалился бы с ними за компанию, но крепкая хватка, по прошествии ещё получаса непринужденно сползшая книзу, не позволила этого сделать. Они вновь принялись обсуждать рабочие моменты, включая грядущий альбом, ближайшие концерты и даже планируемый тур. Многие выступили за обновление инструментов, и Юра, опьяненный не только грядущим успехом, но и алкоголем, беспечно принялся сорить деньгами, пообещав Личадееву новый аккордеон, «а лучше два». — У меня меха на красном еще живые, — со смешком поспешил охладить чужой пыл Павел, — так что обойдусь. А вот тебе бы не помешало струны сменить. — Вечеринка там тоже за палочки словечко замолвил. — А ты гонец что ли? Ебать умник нашелся, пусть сам сюда приезжает и просит, — Бабурин эмоционально всплеснул руками, быстро опрокидывая в себя шот. — А два аккордеона тебя блять вообще не смутили? Я чувствую себя пиздец каким ущемленным, — Саша недовольно скрестил руки на груди. — Ну, Пашенька же тоже фронтмен, — поразмыслил вслух Музыченко и игриво переглянулся с Пашей, который саркастично закатил глаза, прекрасно зная, насколько сильно Юра любит акцентировать на этом внимание. — А с его выкрутасами на сцене неудивительно, что меха так быстро дырявятся. Да и вообще, Кикирон, что за выебоны? У тебя Любаня тако-о-ой алкохардкор пережила, а ей хоть бы хны. Так что тут всё по делу, давай заканчивай свои обидки. В этот же миг Личадеев ощутил, как чужая рука незаметно нырнула под кардиган, а следом и рубашку. Кончики пальцев едва ощутимо прошлись по выступам позвоночника чуть выше поясницы и поползли по талии, останавливаясь в опасной близости от бедра. Тут же по телу прокатилась волна приятных мурашек от контраста теплоты пальцев Юры на прохладной коже, и Паша неосознанно вздрогнул, в оцепенении задержав дыхание. Оба Александра этого, кажется, не заметили, увлеченные очередными за этот вечер возмущениями, однако Личадеев легко мог всё исправить своей крайне неоднозначной реакцией, которую мужественно принялся подавлять. Неужели очередной лукавый прием, за счет которого Музыченко настойчиво пытался для начала задобрить Павла, чтобы потом заставить потерять бдительность? И ведь он так легко попался — его вновь вывели на эмоции. Паша знал, что уйдет отсюда первым, стыдливо поджимая хвост, но не думал, что мотивом к этому послужит собственное, изглодавшееся по ласке тело, а не до боли знакомые карие глаза, сверлящие дыру в его грязной душонке. — Всё, пацаны, хорóш. Нахер эти аккордеоны, я спать хочу. Паша неожиданно резко подорвался с места, надеясь сбросить с себя казавшиеся в эту секунду липкими и едва ли не отвратительными чужие прикосновения, из-за чего Музыченко с некоторым разочарованием и едва различимой злостью бросил на него взгляд исподлобья. Затем Юра мельком перевел его на экран лежащего неподалеку телефона, по которому успел два раза нажать пальцем — на циферблате высветилось почти сорок минут первого. К собственному удивлению, Личадеев раньше обычного решил давать заднюю, однако Юрий знал, что это так или иначе случилось бы, потому и пошел напролом, рискуя быть отверженным. Тот имел на это полное право — скрипач вполне ясно понимал, исходя из регулярных эмоциональных качелей, которые он единолично устраивал Паше, — и предъявлять за такое было бы верхом наглости. Однако внутренний, к тому же еще и необычайно капризный ребенок Музыченко всегда требовал обратного, стремясь получить желаемое прямо здесь и сейчас, и так быстро опускать руки не очень-то и хотел. И все-таки руку опустить пришлось. Денис и Бабс предприняли попытку переубедить Павла, но тот оказался непреклонен: ему достаточно было одного мимолетного взора на Юру, чтобы окончательно убедиться, что в этот раз он, как и предполагал, снова проиграл тому, из последних сил позорно убегая прочь. В конце концов, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Сам Музыченко не проронил ни слова, очевидно, смирившись, и затуманенным взглядом проводил затылок аккордеониста. После также молча налил себе рюмку водки и тут же выпил, закусив едва ли не первым, что попалось под руку. Повисла какая-то совсем уж неловкая и в то же время гнетущая атмосфера, выпавшая в осадок у каждого на подкорке. Несмотря на то, что мысленно все понимали истинную причину подобного состояния Юры, проговориться об этом вслух казалось немыслимым и приравнивалось к моментальному самоубийству. Хотя, безусловно, на самом деле никто попросту не хотел лезть в их с Пашей отношения: те давно дружили и работали вместе, уже знали друг друга, как облупленных, а потому обязательно нашли бы общий язык если не сегодня, то наверняка завтра. Но наступало «завтра», а между ними ничего так и не менялось, если только не делалось хуже, на что все снова в смятении пожимали плечами. Павел быстро направился в сторону дома, прямо на ходу поправляя задравшуюся от шальных и юрких рук Музыченко одежду. Кожа под ней всё еще покалывала и будто бы шипела от фантомного ожога, отчего он тихо прошептал под нос какое-то ругательство. Даже сейчас тот никак не мог оставить его в покое. У самого крыльца Личадеева посетила заманчивая идея покурить, и он не стал ей противиться. Остановился прямо здесь, выуживая из кармана пачку сигарет и зажигалку в надежде наконец-таки расслабиться. Яркие огоньки несколько раз игриво вспыхнули в полумраке прежде, чем папироса зажглась, и Паша жадно вдохнул никотин в легкие. И вот на кой черт Музыченко к нему полез? Хотел проявить любовь, по-глупому подшутить или в действительности попробовать пристать? — Личадеев до сих пор не понимал, что творилось у того в голове, но хотел бы, чтобы когда-нибудь он наконец смог определиться и выбрать из этого что-то одно. Тогда Павел сделает собственные выводы, и над их взаимоотношениями раз и навсегда получится расставить все точки. Ему определенно перестало нравиться быть податливой куклой в чужих руках, в то время как скрипача подобный расклад в роли потребителя более чем устраивал. Любил ли его Юра? Пару лет назад Паша решительно сказал бы: «да», однако те беззаботные года бурной молодости, ровно как и их искренние и преданные чувства, ныне оказались безжалостно погребены в забвении. И теперь единственным, в чём он оставался уверен, была их тесная связь на почве музыки. Личадеев не знал точно, но почему-то искренне хотел верить, что за этим крылось нечто более глубокое и чувственное, чем эмоциональная ругань за конкретное звучание партии в песне. Он выпустил дым в отрезвляющий своей прохладой воздух и опустил взгляд на кольцо на безымянном пальце, в котором отражалась яркая точка тлеющей сигареты. Чем дольше это продолжалось, тем больнее оно впивалось в кожу и ослепляло своим блеском на солнце, временами становясь просто невыносимым. Паша не понимал, как с этим боролся Музыченко, — да и боролся ли? — ведь с рождением дочери это чувство выворачивало наружу изнутри, заставляя чувствовать себя страшно глупым и жалким. Они никогда об этом не говорили, потому что считали, что в этом нет смысла; мол, всё и так ясно, без слов. Никогда не обсуждали, зная, что не смогут довести начатое ещё в далеком прошлом до конца именно сейчас, когда находить общий язык стало необоснованно трудно. Личадеев печально усмехнулся и поморщился, делая очередной вдох и краем уха замечая, как неожиданно резко стихла музыка в беседке. Вероятно, вслед за ним тоже решили расходиться. Крайняя затяжка оказалась какой-то слишком горькой, хотя, быть может, сработал эффект самовнушения. Так или иначе, Паша затушил бычок, растирая тот о пол носком кеда, и спешно зашел внутрь, не желая снова пересекаться с ребятами. Он хотел было подняться на второй этаж в свою спальню, но ненадолго задержался у гостиной, на время записи служившей им аналогом студийной комнаты. Решил напоследок заглянуть в ноутбук, чтобы проверить, не исчезло ли то, над чем он так старательно корпел на протяжении почти двух часов, и на всякий случай ещё раз сохранить всё в «черновики». В конце концов, завтра это предстоит слушать всей команде, так что оплошать даже в собственное отсутствие нельзя: среди них обязательно будет Юра. Личадеев вновь выгнулся в полный рост и блаженно потянулся, ощущая знакомое болезненное напряжение в позвоночнике. С улицы через открытое настежь окно перестали доноситься приглушенные диалоги, и в комнате уже не пахло сигаретами, хотя это было вопросом времени. Он мельком осмотрел зал на наличие чего-нибудь подозрительного, но кроме инструментов, кучи проводов и колонок ничего так и не обнаружил. Однако глаза его успели зацепиться за стоящий неподалеку синтезатор, и в тот же миг в голове как-то сам собой возник незамысловатый мотив. Павел подошел к инструменту и осторожно, словно боялся притрагиваться к клавишам, прожал первую ноту. Она прозвучала длиннее, чем последующие, превращаясь в цельную мелодию, из которой уже тяжело было выбраться. Пальцы машинально скользили по синтезатору, пока сам аккордеонист наслаждался родившейся из ниоткуда музыкой, что разрезала собой тишину помещения. Где-то там, в глубине души, шелохнулось томящее чувство тоски и грусти, так крепко пустившие свои длинные корни вокруг сердца, а губы мелко подрагивали. Во всем этом отражалось реальное состояние Паши, все его сомнения и тревоги, все неозвученные вслух чувства, что так и просились в свет. Очередная нота вдруг оборвалась, и он тяжело вздохнул, обеими руками опираясь на инструмент и закрывая глаза. — Сам придумал? — неожиданно послышалось из-за спины, и Личадеев испуганно обернулся на вошедшего. Юра стоял, облокотившись на бревенчатую стену и скрестив руки на груди, пока на лице его застыло неподдельные восхищение и интерес. Все уже давно разошлись по комнатам, но Музыченко, не удержавшись, тоже решил заглянуть в гостиную и случайно застал тут что-то тихонько наигрывающего Пашу. Изначально раздумывал над тем, чтобы так же незаметно скрыться и лишний раз не тревожить аккордеониста, но в самый последний момент передумал, очарованный наигранным мотивом. Такой простой и легкий, но оттого не менее глубокий и чувственный, что Юрий моментально проникся им и не смел оторваться, словно ощущал в нем нечто знакомое. Он с нежностью наблюдал за чужой игрой, невольно погружаясь в фон музыки и любуясь изяществом пальцев Личадеева. А может даже и им самим. Когда тот утвердительно качнул головой на его вопрос, Музыченко расплылся в довольной улыбке и мягко хохотнул. — Звучит офигенски, — он оторвался от стены и подошел к столу, на котором осталась лежать скрипка. — На аккордеоне сможешь? Павел немного замешкался, но в итоге сменил синтезатор на свой привычный бордовый аккордеон и присел на стул. Его пальцы тут же забегали теперь уже по другим клавишам, пытаясь на слух подобрать нужные аккорды, и как только ранее придуманная мелодия прозвучала теперь уже в исполнении другого инструмента, Личадеев поднял пытливый взгляд на рядом стоящего Юру. Он только укладывал скрипку на плечо, но одними глазами намекнул Паше продолжить играть, и тот послушно опустил глаза обратно. Давно излюбленная обоими импровизация взяла своё, отчего тот слегка заигрался, целенаправленно понижая тональность для плавного отката к кульминации. Но ровно тогда же в партию вступил Музыченко, что означало лишь одно: их уже не остановить. Несмотря на то, что играли они негромко, едва ли не вполсилы, этого было вполне достаточно, чтобы целиком погрузиться в исполнение. Каждый раз, когда полуночная муза наведывалась к этим горе-музыкантам, время останавливалось, но только не для них. Стрелка на часах уходила за грань «стоп», позволяя вытворять все, что заблагорассудится. Лишь в музыке они могли по-настоящему разгуляться в эмоциях и чувствах, толком не разговаривая и не трогая друг друга — только она, музыка, которая проникала глубоко под кожу и действовала, подобно наркотику. Каждый раз между ними возникала своя особая, такая тонкая и хрупкая связь, энергия, которую ощущали все вокруг и в такие моменты особенно боялись нарушить. Она переплетала их души многочисленными нитями, сливаясь в нечто гармоничное и неповторимое; в то, что у них никогда бы не получилось по отдельности. В такие моменты они были единым целым, без остатка растворяясь не только в сочиненной ими же музыке, но и друг друге. Пашин аккордеон всегда подстраивался под Юрину скрипку, а Юрина скрипка — под Пашин аккордеон, и в этом дуэте слышалась их истинная, живая и бьющаяся в агонии любовь. Пожалуй, только так они еще не боялись говорить об этом друг другу. В этом всплеске Личадеев даже не сразу заметил, как вновь плавно стих Юра, оставляя ему завершение мелодии. Доиграв последние аккорды, он открыл ранее сомкнутые веки и посмотрел на скрипача снизу вверх, нежно улыбаясь. И когда они последний раз так душевно играли? Месяц, два, полгода назад? Было до безумия приятно вновь окунуться в эти тёплые воспоминания и ощутить эту интимную обстановку, возникающую каждый раз, стоило только им остаться наедине поздно ночью. Музыченко в ответ долго смотрел ему прямо в голубые глаза, что блестели еще сильнее под светом близстоящего торшера, и долго не мог собраться с мыслями. Хотелось сказать что-то нежное, пусть даже ещё раз похвалить, но отчего-то в горле появился ком, который, казалось, невозможно проглотить. Сегодня Паша отчетливо дал понять, что подпускать его к себе явно не намерен, и именно по этой причине Юрию оставалось только одно — уйти. — Ахуенно, завтра с утреца ещё раз наиграем в запись со словами, и вообще бомба будет. — Давай сейчас, а то забудем, — Павел с досадой проследил, как Юра отложил скрипку в сторону. — Ты время видел? — тот с удивлением посмотрел на Личадеева, что тоже нехотя снял с себя аккордеон. — Дуй спать, Пашок, завтра разберемся. Музыченко протянул руку и позволил себе напоследок слабо потрепать того по голове, слегка путая меж собой темные волосы под сдержанную улыбку Павла. Но стоило только ему прекратить и неспешно отвернуться, как эту же руку вмиг резво перехватили за запястье, будто это было последним шансом на спасение — так ли оно взаправду? Пришлось остановиться и с вопросительно приподнятой бровью посмотреть вполоборота, тут же встречаясь с понурившим голову Личадеевым, что успел подняться с места. — Юра, — тихо произнес он, нервно сглатывая, — не уходи, пожалуйста. Юрий так и застыл на месте, не веря своим ушам. Паша всё еще держал его за руку, однако хватку чуть ослабил, когда заметил, что от него больше не пытаются убежать. Кровь глухим набатом застучала в висках, а извечно теплые пальцы неожиданно похолодели от подскочившего волнения, и Музыченко не мог оторвать взгляда от такого же потерянного и встревоженного друга. Чужие глаза судорожно метались по его фигуре, и Юра никак не мог угнаться за ними, а потому сделал решительный, скорее даже решающий шаг навстречу. Пространства между ними, ровно как и напущенной выдержки, стало катастрофически мало, отчего Личадеев рефлекторно выдохнул разгоряченный воздух прямо в чужие губы. Рука Музыченко осторожно выскользнула из ладони Павла и мягко коснулась его порозовевшей щеки, нежно поглаживая ту большим пальцем. — Паш, — полушепотом позвал он, надеясь, что тот наконец остановит свой взор на его лице. — Ты прости за сегодняшнее, я не подумал и… — Заткнись, — бесцеремонно прервал его Личадеев, — просто замолчи, Юр. Он первым разорвал ту непозволительную грань, припадая к губам Юры. Тот не сразу осознал масштаб произошедшего, но как только до него окончательно дошло, что Павел всё-таки добровольно разрешил ему приблизиться, у Музыченко снесло крышу от наслаждения. Его рука на щеке плавно переместилась на затылок, вплетаясь длинными пальцами в мягкие волосы Паши, а свободная — к тому на талию в желании притянуть как можно ближе к себе и тем самым углубить этот внезапный, но такой необходимый поцелуй. Павел чувствовал, как охотно отвечали на подаренный им прилив страсти, и плавился под напором чужой настойчивости и животного желания запретной близости, что заставляла на стенку лезть от отчаяния. Личадеев схватился теперь уже за плечи Юрия с тем же рвением, с каким он из последних сил поддался вперед, с головой окунаясь в пучину нездоровой одержимости и порока. Пол уже совсем не ощущался из-за ставших ватными ног, в то время как по телу продолжала разливаться бурлящая жаром кровь на пару с дурманящим голову удовольствием. Неудивительно, ведь когда слишком долго лишаешь себя чего-то, что так сильно жаждешь, получать всё и разом может сыграть с тобой злую шутку, больно ударив не только по беснующемуся разуму, но и организму. В процессе они одновременно задыхались и взаимно наполнялись живительным кислородом, цеплялись друг за друга с неподдельной нежностью, но так крепко, словно это был их последний раз. Мягкий, почти робкий поцелуй с поочередным прилавливанием губ довольно быстро превратился в томный и жаркий; такой, при котором в кино детям обычно стыдливо закрывают глаза рукой. По обыкновению Юра принялся дразниться: кусался, нарочно соскальзывал с губ и не давал Личадееву впустить свой язык, сразу же слегка отстраняясь или оттягивая того от себя за волосы с довольной ухмылкой. Сам Паша на это реагировал тем же, в ответ слабо прикусывая чужие губы, при этом отрывисто дыша через нос, почти впивался ногтями в тело напротив, комкая темный свитшот пальцами, и то и дело свободной рукой блуждал от предплечья к шее Музыченко. Он терялся в собственных ощущениях, которые в это мгновение щедро дарил ему Юрий, и был несказанно рад, что позволил им эту сиюминутную слабость, о которой они так давно втайне грезили. Рука скрипача, до этого момента мерно поглаживающая чужую талию, снова решительно скользнула под одежду, на этот раз не страшась быть сброшенной, и принялась очерчивать выступающие лопатки, изредка слегка царапая нежную кожу ногтями. Павел на это несдержанно промычал прямо в поцелуй и ненадолго прервал его, шумно выдыхая горячий воздух сквозь приоткрытые и влажные губы. Однако Музыченко совершенно не желал сбавлять обороты, особенно теперь, когда они оба были на грани от того, чтобы с криком сорваться в эту злополучную пропасть. Ко всему прочему, низ живота уже давно крутило и выворачиваю наизнанку от стремительно подкатывающего возбуждения, а потому в собственных джинсах становилось всё теснее и дискомфортнее. Он поудобнее перехватил Пашу и аккуратно двинулся в сторону дивана, заставляя аккордеониста по инерции пошатнуться и все-таки сделать шаг назад, а затем еще один, и еще. — Юрочка… Юра, не здесь, — в бреду зашептал Личадеев, ощущая спонтанные поцелуи по всему лицу. — А где блять? — он на секунду раздраженно нахмурился и с силой толкнул Павла от себя, заставляя его приземлиться именно туда, куда изначально заприметил. Оперевшись одним коленом о диван и закрыв глаза, Музыченко суетливо склонился над чужим телом и вновь положил свои ладони на линию челюстей, чтобы утянуть в очередной долгий и мучительно сладкий поцелуй. Уголки губ Личадеева неконтролируемо дернулись вверх, и он блаженно прикрыл веки следом за Юрой, в то время как руки потянулись к его аккуратно собранному пучку, за одну секунду разрушая чужую прическу и высвобождая длинные волосы из плена резинки. Паша принялся медленно перебирать шелковистые пряди меж своих пальцев, изредка прерываясь на то, чтобы на секунду заглянуть в переполненные негой и сладострастием бездонные глаза напротив и убедиться, что они оба виноваты в происходящем. Тогда же в глазах Юрия блеснул вполне знакомый огонек, что отражался в них каждый раз, когда намечалась какая-то грандиозная попойка или совместная поездка с друзьями в Черногорию — радость, смешанная с азартом и откровенным желанием. Тот неожиданно резко перестал терзать чужие губы и перешел на шею, где продолжил прокладывать уже дорожку из коротких и мокрых поцелуев к самым ключицам. Павел чувствовал, как горела кожа под каждым оставленным прикосновением, как спадающие волосы и усы Юры приятно щекотали её, заставляя запрокинуть голову и тем самым дать возможность исследовать свое тело так, как только заблагорассудится. Он активно подставлялся под чужие ласки, стыдливо кусая губы и остервенело цепляясь за скрипача в надежде окончательно не потеряться в этом океане чувств и эмоций, что так и норовил утопить их вдвоем, пока Музыченко смаковал его реакцию и ощущал, будто ему снова слегка за двадцать. Его рука в нетерпении пыталась расстегнуть ворот чужой рубашки, чтобы открыть себе больше пространства для поцелуев, и ровно тогда же свободная от этого кисть беспрепятственно легла на бедро Личадеева, юрко скользнув к паху. Вот тут-то Паша протрезвел окончательно, и сознание моментально забило тревогу: прямо в это мгновение им снова воспользуются под предлогом общей услады и похоти, а после непременно бросят, когда вдоволь наиграются. Обычно осознание всего происходило лишь после того, как это случалось, и Личадеев всякий раз чувствовал себя обманутым и ведомым. Тогда же в голове ненароком возникала мысль о том, что все эти моральные терзания и душевные боли, гадко обжигающие изнутри на протяжении месяцев, в обмен на жалкие полчаса удовольствия совершенно не стоят того. Он резко выдохнул сквозь зубы и с нажимом уперся Музыченко ладонью в грудь, будто приостанавливая. Тот моментально понял этот жест и — пусть и не без возмущения — лениво прекратил свои ласки, ведущие к вполне ожидаемому исходу. — Ну, ебанный в рот, Паша, как баба телишься… Что опять не так? — Всё, — он раздраженно фыркнул и попытался сфокусировать свой замыленный взгляд на Юре. — Ты вечером меня сам спроваживал, а теперь потрахаться приспичило, пока я не уехал? — Вот ты сейчас с этим вообще не в тему, — Музыченко страдальчески вздохнул, понимая, что Паша в который раз за этот вечер решил нагло обломать его планы. — Да меня заебало просто, Юр. Я скучаю, не так, как сейчас, а реально скучаю. Мы с тобой почти не общаемся, и я места себе не нахожу. Эти догонялки уже вот тут сидят, — он приложил два пальца к шее и легонько постучал ими. — Ты думаешь, я только секса от тебя жду? — Так мы уже не в том возрасте, чтобы я тебя за руку по кабакам водил и с розой в зубах романсы исполнял, — Юрий устало зачесал растрепавшиеся волосы и всё-таки слез с Личадеева, грузно усаживаясь рядом и теперь пытаясь успокоить переполненное вожделением тело. — У нас семьи и дети, Паша. Какую нахер любовь ты хочешь? Павел замолчал, не зная, что ответить. Как громко сказано: «какую любовь?» — сразу опускает, почти роняет на землю, разбивая розовые очки вдребезги и невольно заставляя опомниться. Юра был прав: им уже давно пора было принять, что никакая это не любовь, а просто нездоровая созависимость. Любовь у них была только в музыке, только наедине с собой, а здесь — не больше, чем симпатия, от которой и без того практически ничего не осталось. Они уже давно сожгли всё без остатка, а теперь неловко топтались на пережитках прошлого, наивно полагая, что это именно то, что им в действительности нужно для счастья. Вот только никто из них с этой зависимостью, очевидно, бороться не имел желания, а может даже и не пытался. Какой в этом смысл, если им бывает так хорошо вдвоем? Повисла гнетущая разум тишина, и оба ощутимо испытывали напряжение, которое можно было разрезать ножом. Музыченко уже не злился на Пашу за сорванную близость, однако всё еще нервно смотрел куда-то перед собой, скрестив руки на груди. Тогда же он почувствовал, как на плечо нерешительно легла чужая голова, и тяжело вздохнул, утыкаясь носом в темную макушку вкусно пахнущих волос. — А какую хочешь ты? — Не знаю, Пашенька, — Юрий положил свою руку на обивку, и её тут же мягко накрыла чужая, — мы и так уже с ней переборщили. Они вновь замолчали, но на этот раз в знак согласия. Личадеев подогнул под себя ноги и пустыми глазами уставился в высокий потолок, многократно повторяя про себя чужие слова. В голове просто не укладывалось: как давно чувственное «я люблю тебя» от Юры сменилось отрешенным «мы переборщили»? Где он случайно ошибся, где успел оступиться, отчего теперь вынужден был в одиночестве страдать, коря себя за то, чему не суждено было случиться? Наверное, за них изначально всё решило беспощадное время, с быстротечностью которого уходили и все искренние чувства, ныне пропитанные апатией и безразличием едва ли ни ко всему. Кажется, Музыченко тоже устремил свой взгляд кверху, потому как слегка сполз по спинке дивана для удобства. Хотелось бы Павлу знать, что творилось в его дурной голове прямо сейчас, пока их отношения неизбежно, но крайне феерично рушились прямо на глазах. Боковым зрением он заметил, как размеренно вздымалась и опускалась чужая грудная клетка при каждом выдохе, обдавая волосы теплым дыханием и вызывая очередные приятные мурашки. В этот миг почему-то было в сотню раз лучше, чем в те, когда они о чём-то оживленно беседовали, сидя напротив, и вместе с тем гораздо интимнее, чем если бы они вновь обжимались в тесном и душном туалете после концерта. Оказывается, достаточно было просто помолчать, тесно прижавшись к друг другу и чувствуя ритмичное биение сердца, которое впервые за последние недели было спокойно. — За руку держа, смотри в мои глаза, — едва слышимо начал напевать только что придуманные строчки Юра, и Личадеев поднял на него блестящий не то от усталости, не то от скопившейся в нём влаги взгляд, — и просто полежим, молча-а. Музыченко по привычке добродушно улыбнулся и коротко поцеловал Пашу в макушку, на что тот переплел их пальцы в замóк и прикрыл ставшие тяжелыми веки. Они пролежали так ещё около получаса, вслушиваясь в треск кузнечиков со двора и порывы ветра, что успели замучить несчастную штору. Жутко хотелось спать, но насладиться столь хрупким и трепетным моментом хотелось ещё больше, а потому приходилось из последних сил терпеть, лишь бы всё снова не оборвалось до неизвестной им обоим поры. Сейчас аккордеонист пожертвовал бы чем угодно, чтобы провести остаток ночи рядом с Юрой до тех пор, пока не проснутся остальные. Аня наверняка этого не поймет, что, пожалуй, и к лучшему. Его рука снова легко коснулась скулы Павла и немного приподняла его голову, чтобы вновь невесомо прикоснуться своими губами к Личадееву. Он судорожно вздохнул и так же мягко ответил на новый, последний на сегодня поцелуй. После этого Музыченко выпустил свою кисть из чужой и неторопливо встал в полный рост, в полумраке пытаясь найти сорванную Пашей резинку, чтобы заново собрать назойливо лезущие в глаза пряди. — Поезжай завтра в город. Нам нужно отдохнуть друг от друга. — Мы же побудем вместе после этого? — предвкушающим тоном спросил аккордеонист. — Нет, Пашка, мы… — он замялся, и на лице его проскочила жалость. — Это последний раз. Надо прекращать, иначе попадем в такую яму, что потом пиздец будет. — Мы в ней уже год сидим, — саркастично парировал Павел, чувствуя, как сердце тисками сжимала обида. — Я сказал: «всё». Хватит уже этих глупостей, Паша. Личадеев в неверии смотрел на Юрия, чьи слова были громом среди ясного неба. Серьезность в его голосе казалась ненастоящей, будто бы блефующей, и совершенно не сопоставлялась с тем, что он сказал. Однако Павел даже не догадывался, каких усилий Музыченко стоило произнести это вслух и при этом не дрогнуть в приступе ужаса. Он пристально следил за тем, как скрипач делал свой повседневный пучок, и до сих пор пытался осознать тот факт, что это, вероятно, конец. Паша хотел получить от Музыченко чёткую позицию — он её получил, но даже представить не мог, что принять это будет ещё сложнее, чем просто услышать. На душе скреблась целая куча кошек, которые пытались хоть немного привести Личадеева в сознание, возвращая в реальность за счет очередной боли. Это было слишком ожидаемо, но в то же время так непредсказуемо. До Павла отголоском донеслось негромкое пожелание доброй ночи, и теперь уже он сам вынужден был проводить уходящего Юру потерянным взглядом. Жалкий час совместного молчания — вот, чего стоила вся их любовь. Личадеев резко откинулся на спинку и, больно закусив нижнюю губу, запустил свои пальцы в волосы, окончательно сбивая хоть какую-то опрятность прически. Смирнуха, вероятно, и правда сильно по нему соскучилась: он безвылазно торчал здесь уже неделю с небольшим, периодами забываясь не только в работе, но и алкоголе. И каково было бы ей услышать подобное от Паши, если тот оказался бы у неё на пороге, перепачканный чужими прикосновениями и поцелуями? Нет, ему даже думать о таком нельзя. У них только-только родилась дочь, которую Личадеев безмерно любил и обожал, и предавать её ради Музыченко он вовсе не хотел. Тот не заслуживал столь огромных жертв, ровно как и Аня не заслуживала такого лжеца, как Павел. Он обязательно уедет завтра, как Юра и хотел.***
После небольшой перепалки Паши с ведущим и очередного шутливого комментария Музыченко в защиту слегка смутившегося друга — за что сам аккордеонист, конечно же, был безмерно благодарен, — атмосфера вновь вернула себе былое спокойствие и уют. Завершением «Квартирника» стала любимая у Маргулиса «Романтика (Медлячок)», которую негласно и объявил со сцены Юрий. Личадеев мгновенно заиграл знакомые залу аккорды, двигая бедрами в такт музыке, и публика встрепенулась, очевидно, готовая к танцам и пению. Они вступили вместе с Юрой, манерно распевая строчки припева из последних сил. Оголенные сверху тела блестели от выступившей испарины, отчего татуировки на руках и груди заиграли глянцем, что привлекал к себе ещё больше внимания. Где-то в зале выделилось несколько как совсем молодых, так и более взрослых парочек, которые довольно быстро выбрались из общей массы сидящих и принялись плавно покачиваться из стороны в сторону в такт мелодии где-то сбоку от сцены. Павел скользнул взглядом по помещению и на заметную активность зала едва уловимо улыбнулся, ровно тогда же случайно встречаясь глазами с Музыченко, что регулярно поворачивался в его сторону, очевидно, лишь с одной целью. Слипшиеся от пота волосы как назло лезли в глаза и мешали разглядеть за ними чужую обаятельную улыбку, что становилась особенно широкой каждый раз, стоило только Юрию обратить на него внимание. Уголки его губ неровно дергались вверх, однако взгляд у Паши оставался стеклянным, обоснованно холодным и сосредоточенным. Юра не пальцем деланный, а потому прекрасно знал, что прямо сейчас Личадеев за его нечестные и дразнящие игры ничего не сделает. Тот лишь подтверждал его догадки, безучастно возвращая глаза на клавиши аккордеона, пока сам Музыченко в своей артистичной манере взаимодействовал с публикой, активно жестикулируя в суть произносимых им строчек. — …Медленно и медленно и быстро-быстро, медленно, — напели Серговна и Кикир, что было знаком для вступления. Недавно они придумали забавную фишку для этой песни на концертах, но толком ещё не успели её нормально опробовать. Только на словах обговорили и поржали, а на сцене как-нибудь скооперировались бы, как-никак профессионалы уже. Вот сейчас и надо было срочно ловить момент, поэтому Музыченко быстро развернулся к зрителям спиной и сделал волну руками, на вытянутой руке выставляя два пальца Паше. Тот на секунду замешкался, не понимая, что от него требуется, но, как только вспомнил про их дурную идею, неловко улыбнулся и насадился носом на длинные фаланги пальцев. Юра живо потянул его к себе, отчего Павел еле успел поудобнее перехватить инструмент в своих руках так, чтобы под его тяжестью не свалиться на пол, но всё-таки извернулся к скрипачу лицом, зажмурившись и оскалив зубы. Юрий не раз видел Личадеева таким соблазнительно-притягательным на концертах, и каждый раз хотелось с жадностью вцепиться в него в самом начале выступления, чтобы наконец утолить ниоткуда взявшуюся жажду собственничества. В это же мгновение Музыченко, не смея противиться этому желанию, быстро наклонился к нему и, придержав за подбородок, коротко поцеловал того в губы, выпуская накопившейся внутри жар прямо в приоткрытый рот Паши. Это длилось всего несколько секунд, но их было вполне достаточно, чтобы Личадеев в растерянности и удивлении распахнул глаза, а преимущественно женская часть аудитории восторженно завизжала на столь неожиданное поведение фронтменов. Павел буквально застыл в таком положении, готовый к возможному продолжению публичного проявления страсти. Однако Юра, и без того дурачащий его почти весь концерт, посчитал, что с него достаточно, и так же резко, как и притянул, оттолкнул от себя, почти силком заставляя вернуться к микрофону. Тот как ни в чём не бывало продолжил исполнение, будто не он секунду назад приложился поцелуем к Паше прямо перед толпой; да что уж там — прямо перед собственной женой. Они уже давно не взаимодействовали на сцене вот так — ровно с тех самых пор, когда Юрий лично пресек всё между ними. Паша был до глубины души поражен, но куда больше оскорблен тем, что Музыченко его обманул. В очередной раз обвел вокруг пальца, а он, дурак, как всегда поверил. Для Юры это были не больше, чем пустые слова, которые он всего пару мгновений назад решил забрать обратно, в то время как для Личадеева это до сих пор оставались именно те «Слова», из которых они впоследствии сложили целую песню. Нервно усмехнувшись, он попытался снова сосредоточиться на игре, а не на навязчиво заполняющих голову мыслей о том, когда же он, наконец, перестанет быть идиотом.
