За рекой салют

            

Ты вчера — погибель,

А сегодня — праздник.

Вспышка. Волна. Рябой тонкий шум в ушах. Серёжа протягивает руку за спину, скользит метафорой между чужих спин, оборачивается, улыбаясь с кончиком языка, подтягивает безымянным пальцем темные очки обратно на нос — цепляет Волкова на крючок. Олег не сопротивляется, блаженно-радостно-спокойно полуусмехаясь, пальцы вплетает в бледную ладонь и тянется следом, обходя тенью посторонних. Столпотворение огораживает, встаёт стеной между ними и миром. Олег подходит близко сзади, не отпуская руку, кладёт подбородок на плечо. Прозрачная синева топит концертный зал, белые звездочки прожекторов пускают по чёрной сцене. Выключен свет, и вокруг только нечетко очерченные затылки. Голоса, перешептывания, смешки и звоночки — в звуках топится мягкий ритм сердца Серёжи, который Олег слышит, легонько касаясь улыбкой пульса на шее.       — Я так устал, — шепчет Серёжа, боясь быть услышанным не теми, — Совет директоров сегодня был готов сжечь, они как гарпии меня всего грызли.       — Покажи в следующий раз пальчиком, кто конкретно обидел. Серёжа кивает, расслабляясь. Голос волковский чудотворный, тихий, хрипящий делает невообразимое: успокаивает, покачивает, штормит. Толстовка ему широка в плечах. И поэтому только приятно носится, мягко. Серёжа трясет из стороны в сторону шеей: касается кожей ладоней Волкова, льнёт. Олег обнимает его поперек ключиц и смотрит на сцену, обыденно прижимаясь щекой к виску. Люди толпятся, разговаривают.

Вновь тебя люблю.

Только по-другому, только безопасней.

Теснота, все прибиваются ближе и ближе: со стороны центральных дверей, минуя барные стойки, к сцене подливаются новые шумные лица. Олег их не видит, прикрывает спиной — собой, — Серёжу. Толпа густеет — так в ней легче затеряться и пропасть, Олег отрешенно рассматривает гуляющие по чёрному занавесу красные огоньки: красивые. Чувствует себя спокойно и заторможенно, чуть проваливаясь в полусон, в эфемерное нечто, делающее ватными колени, но спереди прочно стоит Серёжа и даёт ему опору. Пазлик сходится. Первым выходит барабанщик, потом — группа, голоса улюлюкают, Олег чувствует кожей улыбку Серёжи, когда тот мелко медленно хлопает, не попадая в общий ритм, потому что движется, ведомый каким-то переходящим тянущим чувством. Ничего не слыша, Олег думает о своём: как тяжело им завтра будет, проснувшимся по наитию в семь утра без надобности ехать в офис; как долго и лениво будет ругаться Серёжа на стоящего сбоку, почти впритирочку, мужика с кружкой пива мужика; как они проведут выходной, вылезая из кровати только ради душа и капсульного кофе с ванилью (для Серёжи) — Волкову смирено хорошо от этих мыслей, он крепче прижимает к себе Серёжу и пакостно мягко кусает за ухо.       — Ты животное, — шепчет Серёжа, — Не приставай. Без приставаний никак — у Олега не так много радостей в жизни — было до возвращения в Питер, — чтобы своевольно не сжимать Серёжу в своих руках, когда они, теряясь в толпе, стоят на концерте. Когда, если не сейчас? Когда июль разгорается мирным маревным закатным небом, когда они выйдут в ночь из концертного зала и перед тем, как сядут в такси, поотгадывают на скорость созвездия. Серёжа назовет все, Олег ему подыграет.

Будь ночь легка,

Станет понимать нам друг друга проще.

В другом мире у них бы что-то не сложилось. Не совпали бы рабочие графики и общих выходных не выпало; не позволил бы наплыв журналистов, пронюхавших, что Разумовский со своим загадочно-близким-неизвестным-большой-массе-телохранителем незаметно влился в концертную толпу питерской рок-группы; не появилось бы острое желание, граничащее с психозом, одного и смиренное согласие на всё другого. В конце концов, случилось могло что угодно — Серёжа мог в щелчок пальцев стать сошедшим с ума злым гением в фиолетовом плаще, терроризирующим город на Неве, чья смерть стала бы решающим коном для полиции, а Олег Волков — его борзой собакой на цепи, беспрекословно марающей руки в крови. Но это в другом мире. Не с ними, не здесь. Здесь музыка льётся по сердцу. Волков грузно вздыхает — Разумовский оборачивается сразу, насколько может повертеть шеей, чтобы сквозь сощуренные веки, бегая расторопным синим взглядом, проверить его состояние.       — Волчок, ты чего? — шепчет он сквозь первые аккорды, а Волкову сережин голос слаще музыки, — Устал? — левая рука с парой веснушек на предплечье бесконтрольно вплетается Олегу       — Нет. Всё хорошо, — Серёжа верит, потому что Олег с ним всегда честен и смиренно открыт. Он уверен, независимо от обстоятельств времени, мест и вселенных, преданность — это константа, за которую Олег готов ручаться. Черное полотно высокого потолка кажется пустым и прозрачным — Олег поднимает подбородок, через невидимые стены разглядывая звёзды: воображает, как и где бы они были расположены. Со сцены звучит труба, гитара разгорается, звучные электронные струны дребезжат в ушах. Серёжа откидывается, обнимает руку Олега поперек груди, мизинцем и безымянным пальцами залезает под край чёрной толстовки, прикасаясь к запястью — у Олега там старый шрам от пореза стеклом, который Разумовский между делом иногда целует. Звёзды всегда ассоциируются у Олега с миром, с тонкой тишиной. В Сирии звёзд не было — даже ночью густой полный гари и песта пепельный дым делал чёрное небо рыжим, таким блёклым, что с трудом различалось луна. Но в родном Питере, где дышать стало легко — разряженным Невой воздухом, — всё изменилось: звёзды были как на ладони, в которую свою вплетает Серёжа. В голове у Олега раздается беззвучный взрыв — от такого только стены сотрясаются, и тишина не проходит. Взрывы раздаются по всему городу: то тут, то там слышатся крики, кровь брызжет по стенам, столбы пыли поднимаются в воздух. У наваждения треклятый нарратив — хладный образ Сергея Разумовского мстит: за себя, за чужих, за нелюбовь. Олег видит обрывками жизнь, которой не случилось, которой не случится. Он моргает, медленно непроизвольно гладит Серёжу через толстовку — свою, — по ребрам, медленно покачивается с ним из стороны в сторону.

Те же талые ручьи,

Те же мы с тобой почти.

      — Мне солист палец большой показал, — смущенно смеясь, говорит Серёжа, Олег смотрит на сцену, не отвлекаясь, мерно и спокойно, моргает и растекается мыслью, — Думаешь, узнал?       — Эту рыжую голову тяжело не узнать.       — Главное, чтобы никто из прессы не просочился, а с солистом можно будет и сфоткаться сходить за сцену, кстати, — Волкову нравится, как заискивающе и весело звучит тон Серёжи — будто у бедного студента третьего курса, наскрёбшего денег со стипендии, чтобы купить билет, будто у него нет не карте миллиарда рублей и возможности выкупить всю группу, весь зал, всё оборудование на персональные концерты в любое время дня и ночи на годы вперёд. Над своими мыслями Олег невесело посмеивается и целует Серёжу в висок. В прессе, если обнаружат и узнают — а рано или поздно это произойдёт, ведь девчонка с красными волосами на два ряда вперёд уже несколько раз обернулась и дёрнула своего парня в смешной кепке, — напишут, что Разумовский, совсем как обычный человек, ходит среди обычных людей и обычно подпевает, обычно хлопает от радости в ладоши каждый раз, когда узнает песню; про все тянется к уху Волкова, чтобы сказать: «О, это моя любимая!». У того, другого Сергея, из мира, в котором у них нет концерта, нет пятничного июльского вечера, были бы свои заголовки: «Владелец соцсети Vmeste, скандально известный Сергей Разумовский стоит за организацией серии терактов в городе, количество пострадавших растет с каждым часов. Его подельник, Олег Волков, объявлен в розыск» — но так уж это неважно, что Олег только размеренно перекачивает в такт музыке головой из стороны в сторону. Проблемы других Сергеев остаются другим Олегам — хотя, будь его воля, он бы и за других Сергеев впрягся, вытащил бы из тюрьмы, вырвал бы из когтистых лап смерти и увёз подальше, отогревать. Серёжино сердце под локтем приятно бьётся: то ускоряется, то замедляется.       — Давай возьмем отпуск на неделю, поедем куда-нибудь отдохнуть?       — Куда ты хочешь? — Олег улыбается. Вряд ли они поедут куда-то в ближайшие два месяца: Серёжа с командой разрабатывают объемное системное обновление, он до ночи сидит в офисе, на уговоры поработать удалённо из дома отмахивается, весь угрюмый и серый от недосыпа; башня стала новым домом, а где дом Серёжи, там и дом Олега. Но помечтать-то не вредно.       — В Венецию. Ты там был?       — Только на задании, когда-то. Разумовский воодушевляется, расплывается в широкой белой улыбкой, розовые губы блестят — живая мечта. Олегу теперь хочется самолично выкрасть его, вытащить через технический лифт и сразу в самолет закинуть, только бы он солнце увидел и разлёгся звездой на горячем песке на пляже.       — Тогда нам очень нужно обновить твои воспоминания.       — Очень. Как Олег откажет? Когда Серёжа так дóбро ему улыбается в пол-оборота, а потом снова смотрит на сцену, довольный, что Олег кладет подбородок на макушку. Правое ухо колется, чешется, несколько секунд фантомно болит, но Волков не ведёт бровью, погружаясь с Серёжей в покой этого вечера, тянущегося в полночь.

Держим слово и не держим друг друга рукою.

       Когда они выходят, путаясь в ногах, Серёжа сливается с летними сумерками — объемные вещи делают его похожим на большое закатное облако, а рыжие волосы — заходящий солнца шар. Олег касается его за руку одними пальцами, не чтобы держать, а чтобы держаться. Кто-то кричит им вслед, одинокая вспышка телефона слепит, Серёжа ехидно улыбается, прячась за волосами, уводит Олега за собой, как сирена тянет одинокого моряка в воду. Всё такое хрупкое и прочное одномоментно. Олег оборачивается напоследок, чтобы проследить взглядом прозрачную никому не видимую дымку — где-то там, далеко-далеко, горит Питер, но этот — благоухает. Этот Питер утопает в зелени, в тёплом нагретом знойным полуднем воздухе, в ветрености неспокойной Невы. Стая чёрных птиц, примостившаяся на крыше концертного зала, Олегу подмигивает, он невидяще наблюдает, как один ворон, широко размахивая крыльями, поднимается в воздух — силуэт на секунду горит в обойме луны, а потом исчезает.       — Олег? Губы Серёжи вытянуты в добродушной уставшей и пророческой улыбке. Что-то по-вселенски всеобъемлюще значимое блестит в синих глазах, Олег рассматривает, как из-под капюшона ветром пушатся рыжие яркие волосы. Он идёт следом, наступая на гладкий гранитный настил дорожки, прячет ладонь Серёжи в своем кармане, чуть склоняет голову к плечам, чтобы их не заметили и дали надышаться, дали выйти в безлюдный переулок. Там-то они и пропадут.

Те же руки и глаза, но всё другое.

      

Всё другое.

            

Всё другое.