Love Again

Сейчас они — воспоминание, связь разорванная столь грубым способом, что швы до сих пор торчат из старых ран. Они были мнимым спасением друг друга. Такие маленькие, раненые и хрупкие, одни против целого мира. Неудивительно, что в какой-то момент нити, которые соединяли их, уплотнились, подталкивая их тела друг другу в акте на грани отчаяния. Кевин помнит, какие у Жана были холодные чувствительные губы, как он вздрагивал всем телом, побуждая снова и снова водить по ним языком. Тогда, в глаза не так бросалось, что их юные тела перекроены швами, покрыты гематомами и царапинами. Их тайные отчаянные объятья в самых тёмных углах оставляли стойкий запах обезболивающей мази и страха. Едва ли они понимали, что делали. Вместе, когда это только они двое, им не приходило в голову предаться чему-то, что обзывали выпусканием пара или снятием стресса. Их объединяло стремление к тишине и потребность в маленькой дозе мягкости. Это приводило к слишком нежным и боязливым прикосновениям. Изголодавшиеся по любви, их действия были осторожны. Это были руки, что невесомо изучают тела друг друга. Это были пробные касания губ. Кевин был глупым, а закрывать глаза на зло было привычно, поэтому он не спрашивал, что за странные следы Жан носил на шее. Просто не прикасался к болезненным точкам, облизывая ключицы и мягко проводил носом по грудной клетке. Казалось, что надави он чуть сильнее, всё развалится. Он сам, Жан, всё, что у них есть. Сейчас он готов рвать на себе волосы, потому что был таким недалеким, таким бессильным, игнорируя то, в какой боли жил тот, о ком он заботился. Вина разрывала его вкупе с воспоминаниями. Оставалось надеяться, что он не усугублял, а снижал урон тем, что интуитивно и уверенно хотел, чтобы Жан всегда был сверху. Это было сложно, неловко и пришли они к этому случайно, но повторяли с одержимостью сделать всё идеально. Совместные усилия довели их до совершенства. Кевин знал, что никогда больше не позволял ни одному парню даже дотронуться до себя. Они не были им. Они не откидывали влажные кудри, пока пытались огладить длинными руками всё его тело, не шептали, что будут целовать его по-французски, пока они не начнут задыхаться от нехватки кислорода, они не могли знать, как прикасаться к нему изнутри, моментально заставляя гореть и сжиматься. Проходили годы, шрамы белели и превращались в увядающие воспоминания, но их совместное прошлое горело на коже Кевина, не позволяя ему перестать прокручивать всё в голове на повторе. Ему нравилось в нём всё. То, как он был сосредоточен на том, чтобы они причиняли друг другу только удовольствие. Только Жан мог одним языком заставить его трястись под ним, неважно что это было. Равнозначно ошеломительно было ощущать язык у себя во рту и на члене. И если всё его прошлое было омрачено и запятнано, он бы вернулся назад, чтобы пережить всё снова с ним. Чтобы ощутить восторг от случайно украденного глубокого поцелуя, чтобы вдыхать легкий запах его волос, чтобы смотреть, как на короткий миг, Жан терялся в эйфории после секса и был спокоен и мягок. Прямо сейчас Кевин смотрел на сообщение в телефоне, пытаясь понять, что это для него значит. Они не виделись и не общались несколько лет, чтобы оказаться в одной команде теперь? Это жесточайшая шутка судьбы, потому что напоминает о том, что неважно сколько времени прошло, Жан всё ещё его самое сильное желание и главная несбыточная мечта. Видеть его мучительно. Их первый контакт несколько лет спустя. В это сложно поверить. Что они снова рядом, снова сокомандники, снова их что-то связывает. Но не ощущать стену между ними невозможно. Кевин никогда не питал надежд на любовь и отношения в своей жизни. Был секс, страсть, привязанности, только никто не задерживался. Каждый был недостаточным или чрезмерным. Мало людей разделили бы его привязанность к экси, мирились с его графиком и очевидным постоянным стремлением стать лучше, перепрыгивая через себя. Глубина иронии в том, что Жан мог бы его понять, по крайней мере, ему так казалось. Эта фантазия никогда не переставала всплывать перед ним, когда их взгляды случайно встречались. Они не разговаривали, хотя были на таком близком расстоянии друг от друга. Между ними были километры недосказанности, тонны обиды, но Кевин не мог убедить себя, что связь, которую он по сей день ощущает прямо под кожей односторонняя. Их глаза находили друг друга чаще, их взаимодействие на тренировках неизбежно делало их ближе, отсылая к тому, бурлящему в их крови и следах на теле, прошлому, поделенному на двоих. И Кевин всегда знал, что он жаден и эгоистичен. И не мог не жаждать большего, даже если его сердце искромсают и выкинут, ему так хотелось Его. Повзрослевшая версия Жана была ничуть не хуже той, что он встретил, когда был ещё совсем юным. В его движениях было больше легкости, его тело казалось сильнее и здоровее, его голос звучал редко, но не сквозил неуверенностью. Это была исцеленная версия, но Кевин не питал иллюзий. Его маска для публики была безупречна, отточенная с годами, та, в чем он нуждался до сих пор. Но он гордился Жаном так сильно, даже если тот просто научился держаться на людях. Он уже победил своих демонов и пережил чудовищ Эвермора, уже был, куда сильнее, чем кто либо из них смог бы. Всё новое в нём лишь больше разжигало интерес. Эта новая длина волос, когда удивительно мягкие кудри, гладкость которых невозможно забыть, доходили до плеч, как ранее избитое и искалеченное тело покрылось татуировками, изящными четкими линиями, обнимающими всё его тело. Татуировки ярко выделялись на теле, шокируя Кевина тем, что той самой, первой уже нет. Издалека это даже нельзя было разглядеть, а первая попытка приглядеться вызвала настоящее отрицание. Его вера в то, что Жан далеко ушёл от времени в Гнезде подтверждали неброские белесые следы на его скуле. Он свел то, что оскорбительно было бы назвать татуировкой, он избавился от метки. Кевин хотел зацеловать эту область, выразить восхищение, показать, что свобода Жана сделала его счастливым, даже если он — простой наблюдатель его прогресса. И это становилось сложнее. Кевин ощущал более пристальное наблюдение, более близкий случайный контакт, ещё никаких слов, но нечто, витающее в воздухе, намекало на нереальное, но столь соблазнительное. На шанс. Когда они впервые заговорили, это вышло так глупо. Они врезались друг в друга на поле, а Кевин чуть не расплакался, когда услышал такое родное и значимое возмущение на французском. Жан понял свою ошибку, заглянув в его глаза. Наверное, это был глупо довольный взгляд, возможно, он был готов разрыдаться от облегчения, когда Жан поднял его с пола, а маленький намёк на улыбку сверкнул в его уголке губ. Очевидный случай свёл их на одном из сборищ команды. Инстинктивное желание объединиться на незнакомой территории, как и яркие признаки того, что неформальное общение оставалось для них довольно сложным, привели их к тихому разговору на улице перед шумным баром. Говорить было так нелепо страшно, особенно при знании, что его фальшивая беспечность слишком легко считается. Может, он не очень хорошо знал новую версию Жана, но Кевин не считал, что сильно изменился. А Моро знал его. Видел его настоящего. Измученного, раздраженного и плаксивого. Слишком неидеального, чтобы демонстрировать это миру, кому-либо, кроме него. Все его грехи и изъяны были давно выставлены на суд этого сострадательного мужчины. — Ты выглядишь хорошо, — и это первое, что приходит Кевину в голову, когда они стоят на улице, прислонившись к стене. — Что это вообще значит? — Жан звучит отстраненно, почти ранимо. Кевин плавится просто от того, что они говорят, впитывая каждую букву, опасаясь, что это в последний раз. — Хорошо это неподходящее слово, моя вина. — Кевин встает перед ним, желая смотреть на него прямо сейчас. — Ты выглядишь великолепно. Таким сильным, таким красивым, таким… Боже. Я не знал, что с годами ты станешь ещё лучше. Я не знал, что эти годы ничего не изменят для меня. — Всё ещё считаешь, что мы можем друг друга спасти? — Ты всё ещё самое лучшее, что со мной случалось. В глазах Жана уязвимость и влага, нечто старое, что так побуждало Кевина перепрыгивать через свою зацикленность на себе и тянуть его к себе, в себя. — Почему ты думаешь, что сейчас это сработает? — Я знаю, что ты единственный, кого я по-настоящему хотел. Я не знаю, что это для тебя. Я хочу знать. В дрожащей губе — нераскрытая истина, в заломанных пальцах — страх открыться. Руки Кевина тянут его к нему, как магнитом. Его пальцы обнимают лицо, желая смотреть в эти серебристо-серые, не омраченные бывалым ужасом глаза, только тоска с легким едва реальным проблеском надежды. — Ты разрушил меня, Кевин. Я ненавижу то, что не смог презирать тебя, ненавижу, что никто другой не превзошел тебя, хотя планка была такой низкой. Ты сломал во мне столько, а я всё ещё верю, что ты соберешь меня обратно, — в голосе Жана намёк на истерику, надрыв, правда, которую он задолжал. — Ты заслуживаешь тысячи извинений, но едва ли это достойный пластырь. Если ты позволишь, я сделаю всё, чтобы компенсировать ту боль, которую я причинил. Если ты не можешь ненавидеть меня, можешь ли ты позволить мне любить тебя? И это было звоном стекла в ушах, разрывом связок или выстрелом. Целовать Жана было оглушительно. Будто мир вспыхнул и исчез, оставляя лишь губы на губах с привкусом соли и отчаяния. Это был долгий поцелуй. Разговор двух поломанных душ, что стремились друг к другу даже, когда казалось, что они едва могут ходить. Кевин держался за это. За шанс, что это случится вновь. И это случилось. Каждый новый поцелуй ощущался менее отчаянным. В глубоких хриплых стонах и влажных следах на лице было что-то, что успокаивало, давая волю подумать — это не закончится. В момент, когда они оказываются в одной постели им холодно. Неотапливаемый номер отеля отсылает их туда, где была лишь вечная тишина и ветер задувал во все щели. Но они выросли, они не там, их больше не трясет. В действиях Кевина нет настойчивости. Он не хочет секса, не хочет трахнуть, не хочет поиметь. Он хочет любить его. Хочет, чтоб каждое прикосновения говорило только одно «я здесь». Оказаться полностью без одежды и с полной свободой во времени… Это по-другому. Неизвестная территория, распаляющая своей вседозволенностью. Кевину не нужно быть тихим, когда Жан прижимается к нему всем телом и просто гладит его, будто не знает, что каждый миллиметр кожи жаждет этого контакта. Этого чувства, что он с тем, кто его понимает. Есть нечто нереальное в том, что он может запустить пальцы в нежные волосы, что больше не пахнут чем-то безжизненным и нейтральным. В них свежесть и головокружительная сладость. Кевин знает, что такое бояться своих шрамов. Он встретил достаточно людей, чьи тела были искалечены и собраны заново. Может, у него большие проблемы, но это Жан. Его неидеальность была идеальной. Он скользит руками по телу над собой и испытывает лишь одно. Неимоверный восторг. — Я так счастлив, что могу прикоснуться к тебе. Я так мечтал сделать это снова. Я так невыносимо скучал по возможности быть так близко. Жан вздрагивает, Кевин успокаивает его колебания, разминая его спину, пробегаясь пальцами по позвонкам, желая отогреть всё, что покрылось льдом. — Ты маленький болтун. — Ты любишь это. — Очевидно, я ведь люблю тебя. И это карт-бланш. Это легкость, которую Кевин не ощущал вечность. Это то, что двигает его вперёд. Это причина из-за которой он не сдерживает себя. Он зацеловывает каждый кусочек кожи, который может ухватить губами. Его язык жаждет почувствовать вкус, прочувствовать пульс, пока не сможет оторваться от шеи, облизывая щеки, запечатывая все свои действия поцелуями. Он собирается наставить сотни следов на груди, пока Жан, уже под ним, выгибается и позволяет мягким нежным вздохам срываться с его губ. Кевин чувствует себя голодным. Его сердце могло бы разорваться от бешеного темпа, но ему всё равно. Он готов погибнуть, зная, что он проложил своим языком путь от нежных покрасневших губ до влажного кончика члена. У него не было возможности растягивать этот момент раньше. Но теперь, он может оставить мокрые следы повсюду, прослеживая выпуклые вены, пока Жан дергается и подталкивает его с немыми указаниями: больше, сильнее, глубже. Никто больше не посмеет быть жестоким с ним, особенно сам Кевин. Его движения крепкие и целенаправленные, его рот полон слюны, чтобы сосать так скользко и плавно, подводя к тому, что он обожает. К громким восклицаниям на француском, к ласковой мольбе, к разрешению напряжения, неизбежно заметному по дрожащим ногам и подтянутым мышцам живота. Нет никого, кому бы Кевин хотел угодить, кроме Жана. Есть лишь его рот, втягивающий всю длину так глубоко, как только может. Есть лишь его руки, сжимающие бедра, пока его не схватит влажная ладонь. Жан любил держаться за руки при любом удобном случае. Кевин счастлив, что это сохранилось, он готов держаться за руки, даже если они спят или ссорятся или просто завтракают. Главное, больше не отпускать. Чувствительное тело сжимается и дергается, а Кевин не может остановиться. Дорвавшись до мечты, ему хочется всего. До глупости, что он позволяет Жану полностью испачкать его лицо, игнорируя просьбы остановиться, его рот возвращается к члену, забирая всё, доводя до столь сильной гиперчувствительности, что слышит вскрик. Собственное возбуждение его мало интересует. Только когда это они. Пока ему интересно прижимать к себе самого ценного человека, не прекращая оставлять отпечатки своего присутствия повсюду. Было лишь непрекращающееся стремление прикусить, облизать и зацеловать. Казалось, Кевин может заниматься этим вечно. Он уже мечтательно посасывает пальцы, пока его резко не укладывают на спину. — Ты считаешь, что один скучал, м? Всегда такой помешанный, такой щедрый. Думаешь, что можешь просто пытать меня своим ртом? — Я весь твой, — Кевин усмехается, зная, как это бесит. — Разумеется. Эта твердость движений и уверенность в глазах — новые. Подпитывающая их, обезоруживающая полностью, нежность осталась, но это другое. Жан не выглядит смущенным, когда смазка стекает с его пальцев. Не медлит и не думает, как подступиться, когда аккуратно вводит первый палец. Он сосредоточен, заворожен видом, как уже два пальца исчезают из его поля зрения. В его лице есть жар, в его теле лишь готовность к большему. Кевин не может полностью возмутиться, что его вид никак не влияет на Жана. Будто ему плевать, как бедра раздвигаются больше, как он сжимается и разжимается внутри, желая вонзить в себя пальцы ещё глубже. Это могло бы обидеть, если бы не делало Кевина ещё более нуждающимся и шумным. — Кому-то не хватает внимания? — Жан мягко усмехается, вынимая пальцы. Кевину не хватает времени ответить, когда всё, что ему остается — адаптироваться к плавному проникновению в него. И это так медленно, что он готов расплакаться. Кажется, это его будут мучить всю ночь напролёт. И его это устраивает. Это может быть долгим, громким, грязным, но главное с ним. Жан — это его всегда.