riverbanks

────────────────────

    Цзян Чэн всегда ненавидел посещать собрания. Ещё в далёком детстве на них было невыносимо скучно, а сейчас? Те старейшины Цзян, что пережили падение Пристани Лотоса, похоже, считают, что сейчас самое время подвергать сомнениям каждое принятое решение Цзян Чэна.     — Глава Ордена Цзян не думал о том, чтобы навестить сваху?     Старейшины сидели вокруг него, равнодушные к вопросу. Цзян Чэн знал, что если уступит, то эта тема будет обсуждаться до тех пор, пока он не свернёт собрание.     Глубоко вздохнув, он сделал глоток чая, не отрывая взгляда от старейшины, задавшей вопрос. Это была невероятно долгая неделя: они могут подождать его ответа.     — Нет.     Остальные члены совета, кажется, принимают это как должное, но старейшина продолжает упорствовать. Она просто смотрит на Цзян Чэна со смесью жалости и беспокойства, её острый взгляд, кажется, пронзает его насквозь.     — Какова причина? Это долг...     — Причина в том, что я уже решил, с кем свяжу себя узами брака.     Цзян Чэн застыл на своём месте, нахмурив брови. Он ведь не хотел это говорить, правда?     Вэй Усянь, который до этого момента практически не активничал в собрании, воспользовался моментом, чтобы влезть: — Цзян Чэн! Ты не говорил мне об этом! Кто же эта счастливица, которая привлекла твоё внимание? — поддразнивает он с озорным блеском в глазах.     Цзян Чэн намеревается просто отмахнуться от Вэй Усяня, может быть, съязвить, но вместо этого его рот начинает двигаться раньше, чем он успевает сформировать связную мысль. С насмешкой он прямо и непреклонно смотрит в глаза Вэй Усяню, произнося: — Ты.     И тут Цзян Чэн с нарастающим ужасом наблюдает, как выражение лица Вэй Усяня меняется с игриво поддразнивающего на неподдельно удивлённое, а его глаза расширяются от неожиданности.     В комнате воцаряется гробовая тишина, пока Цзян Чэн чувствует, как вес его слов опускается на него словно тяжёлый плащ. Он не может избавиться от ощущения, что этот момент – жестокая шутка небес.     Что он только что выдал?     Цзян Чэн опускает взгляд на мягкий красновато-коричневый чай, кружащийся в его чашке. И думает, что, возможно, ему что-то подмешали. Он не совсем уверен, когда это произошло или кто мог это сделать, но ему, должно быть, дали что-то, потому что нет никакого другого объяснения, почему он признался в одном из самых важных, тщательно скрываемых секретов, который хранил годами, только по той причине, что один из выживших старейшин небрежно задал вопрос о планах Цзян Чэна на брак.     Цзян Чэн приходит в себя, оставшись с Вэй Усянем, который не проронил ни звука с тех пор, как Цзян Чэн ответил, один на один. Он не знает, когда успели уйти остальные участники собрания, и говорили ли они ему что-нибудь, пока ретировались. Всё, на чём он может сосредоточиться, – это на деревянном узоре стола перед ним; его руки так крепко сжимаются на коленях, что костяшки белеют от напряжения.     — Цзян Чэн?     Цзян Чэн не может заставить себя посмотреть на него. Над ними снова нависает тяжёлая и удушающая тишина. Цзян Чэн может слышать биение сердца в собственной грудной клетке, и оно такое громкое, что ему кажется, Вэй Усянь тоже слышит его.     Вэй Усянь, как обычно, первый рушит молчание смехом. Это лёгкий, нервный звук с оттенком чего-то хрупкого и неуверенного. Пальцы Цзян Чэна сжимаются ещё сильнее, он хочет провалиться сквозь землю.     Ему ещё никогда так не хотелось ударить себя по лицу, как в этот момент. Каждый раз, когда он позволял себе представлять своё признание Вэй Ину, заканчивался одинаково. Смех Вэй Усяня над ним был просто неизбежен.     — Ай-йя, Цзян Чэн, если так хотел выйти за меня замуж, то всё, что тебе нужно было сделать – это просто хорошенько попросить! Не нужно было так пугать весь совет! — шутит Вэй Усянь. Шутка не удалась и растворилась в напряженной атмосфере, повисшей между ними.     Цзян Чэн делает глубокий, прерывистый вздох и поднимает взгляд, встречаясь с глазами Вэй Усяня. Было немало вещей, которые он ожидал увидеть в них – возможно, насмешливую неискренность или взвешенную жалость, – но всё, что он видит, – это мягкость, которая застаёт Цзян Чэна врасплох. Это заставляет его сердце биться быстрее, будоражит и в равной степени выводит из себя.     — Тогда, выходи за меня, — говорит Цзян Чэн.     Улыбка Вэй Усяня растягивается в широкую ухмылку, и он откидывается назад, вращая Чэньцин между пальцев: — Я сказал хорошенько.     — Невыносимый паршивец, — выдыхает Цзян Чэн, а затем одним быстрым движением встаёт и выходит из помещения.     Вэй Усяню требуется мгновение, чтобы осознать это, а затем он вскакивает на ноги и бросается за ним: — Цзян Чэн! Стой! Я согласен!!! Вернись!