вечная мерзлота

      Уильям холоден как айсберг в открытом океане. Было ли так всегда? Дезмонд не особо помнит. Он морально готовится в очередной раз с ним столкнуться, как пресловутый Титаник, и получить пробоину, которая станет фатальной. Шон бы на эту аналогию ехидно сказал, что Дезмонд излишне драматизирует, да к тому же не смотрел ничего, кроме сопливых романтичных фильмов. Хотелось бы ему, чтобы в его абсолютно долбанутой жизни было бы хоть что-то романтичное, но, к сожалению, не завезли.       Есть только бесконечная спешка, борьба двух одинаково унылых догматичных идеологий, сессии в анимусе, после которых ужасно болит голова, несмотря на все ухищрения Ребекки. Иногда перепадает вкусной выпечки, за которой Шон ездит в город, и это немного скрашивает тоскливые монотонные будни. Дезмонд бродит по гроту, изучает древние письмена, оставленные Предтечами и мерно сверкающими бледно-голубым светом. Временами появляется надоедливым золотым пятном назидательная приставучая богиня и вешает на уши очередную порцию лапши.       Дезмонд думает, что лучше бы остался у тамплиеров. Не часто, но случается. Разница небольшая. Отец донельзя похож на того безумного старика из Абстерго. В иные моменты ведет себя гораздо хуже, чем он. Ждешь поневоле приевшегося «Доброе утро, мистер Майлс! Пора за работу!», и тянет ответить нечто вроде «Как прикажете, мистер Майлс».       «Мы не похожи. Совсем не похожи» — твердит себе Дезмонд и старается не поднимать взгляд на Уильяма, который снова маячит неподалеку. Может, не заметит? Порыв холодного северного ветра, терпкий запах крепких сигарет, и старший Майлс оказывается рядом. Его присутствие давит, как плита весом в несколько сотен тонн. Дезмонд скользит взглядом по его седым волосам и нахмуренным бровям. Опять чем-то недоволен. Борода кажется еще более колючей, чем обычно, прикоснись — и на пальцах проступят капли крови.       Младший Майлс слушает его краем уха, не особенно улавливая смысл, прямо как в детстве. Если знаешь, что не услышишь ничего хорошего, то и стараться не стоит — известная правда жизни. Билла это всегда неимоверно бесило. Вот и сейчас следует очередная тирада на тему того, что Дезмонд витает в облаках и думает только о себе. Дезмонд пытается вяло огрызаться.       — Может, отвести тебя к психотерапевту? Вроде бы это сейчас считается эффективным, — замечает Уильям, оторвавшись от обсуждения технических вопросов с Ребеккой.              — Ага, к психиатру сразу. И мы еще посмотрим, кому из нас двоих выпишут длиннее рецепт, — бросает Дезмонд и замирает, осознавая, что на него сейчас обрушится целый ураган. Зря он это сказал, ой зря.       — Следи за языком, мальчик, — отец вспыхивает моментально, едва сдерживая гнев. В его глазах — адское пламя, единственное горячее, что в нем есть (на первый взгляд).       — Да шучу я, — Дезмонд идет на попятную, на всякий случай отступив назад. Он не уверен, насколько Уильям зол, стоит перестраховаться. Тот фыркает и уходит возиться с проводами. В этот раз буря прошла стороной.       Дезмонду интересно, можно ли добраться до отцовского сердца, скрытого льдами вечной мерзлоты. Отчасти поэтому он и действует Биллу на нервы, проверяя границы дозволенного. Злость его многогранная, каждый раз отличающаяся. Способен ли он испытывать хоть что-то теплое, при этом не обжигающее?       Возможно. С очень маленькой вероятностью. Дезмонд удивленно смотрит на кровь, текущую из носа и капающую на пол. Он даже не чувствует боли пока что. Только недоумение и обиду. Уильям стоит в паре метров, отшатнувшись после своего хлесткого, выверенного удара. Снова непроницаемая маска на лице, глаза — снег на безжизненной вершине Эвереста с отсветами беспощадного аквамаринового неба. Там трупы служат указателями, почему-то вспоминает Дезмонд, и хрипло вопрошает: — За что?       Билл не отвечает. Смотрит как-то озадаченно на свои костяшки пальцев, потом уже холодно и презрительно на сына: — Не смей меня сравнивать с тамплиерами.       — Конечно, — Дезмонд смотрит ему вслед. — Ты до них не дотягиваешь по степени благородства.       Старший Майлс этого уже не слышит. Неудачная попытка. Очередная. Впрочем, когда вообще бывали удачные? Стоит напрячься и вспомнить. Гастингс смотрит сочувственно, не говоря ни слова. Да и что тут скажешь, если этот напыщенный ублюдок-англичанин испытал жалость по отношению к тому, кого искренне недолюбливает? Ситуация из ряда вон выходящая.       — За что ты меня так ненавидишь? — Дезмонд прижат к стене, на его горле — железная отцовская хватка. Не такая сильная, чтобы совсем перекрыть доступ к кислороду, но достаточная, чтобы затруднить дыхание и оставить синяки на шее. — Я крайне далек от твоего идеала сына и ассасина, знаю, но разве это такой весомый повод?       Уильям смотрит на него неотрывно, и в его взгляде нет ярости, только отчаяние, может быть, с примесью смертельной усталости и легкого раздражения. Откуда же Дезмонду знать, что всё отчуждение напускное и является попыткой скрыть очевидную неприглядную правду?       Любить Уильяма сложно до зубовного скрежета. Отчасти, наверное, поэтому Дезмонд и сбежал в шестнадцать. Ему было душно на проклятой ферме посреди выжженной степи, и не только вечно палящее солнце было тому виной. Отец умудрялся заполнять собой весь маленький тесный мирок, огороженный глухим забором. Он любил рассказывать страшные истории про тамплиеров, которые в воображении Дезмонда обзаводились острыми клыками, шипастыми хвостами и алыми глазами без зрачков. Скажи Билл, что магистры пожирают маленьких непослушных ассасинов, и Дезмонд бы поверил без всяких сомнений.       Борода у Уильяма все еще ужасно колючая, и на щеке ощущается, как россыпь заснеженных игл. Привычный мир трещит по швам, и проломы зарастают инеем. Дезмонд жмурится, не хочет смотреть в бездонные воды ледяных глаз отца, только жмется к нему крепче, потому что какой-то небольшой источник тепла все же ощущается. Идиотизм полный, думает Дезмонд, и его ведет куда-то совсем не в ту сторону…если так можно назвать то, что сейчас он целуется с собственным отцом в тесной комнатке номера мотеля, который они сняли по пути в очередной пункт назначения. Кто бы мог подумать, что очередная ссора закончится…вот этим.       Дезмонда немного мутит, когда он отстраняется и все же находит смелость посмотреть на Уильяма. Тот чересчур спокоен для произошедшего, словно так и задумывалось. «Боже, нет» — говорит мысленно младший Майлс. «Не может такого быть. Он сам удивлен тому, что сделал. Просто сдержанный, как всегда, вот и всё». Билл явно выжидает, как же поступит сын, стоящий сейчас с обескураженным, слегка раскрасневшимся лицом. Дезмонд не знает, какой шаг будет правильным. Сбежать? Или же остаться и нырнуть в темные холодные глубины мрака, которым наполнена душа старшего Майлса?       Второй вариант кажется единственно правильным. Иначе зачем было продираться с таким трудом сквозь неприступные бастионы и рвы, которые возводил вокруг своей загадочной персоны отец? Дезмонд сокращает расстояние между ними, медлит секунду и снова целует, теперь уже первым, обозначая свое отношение к ситуации и позволяя Уильяму переступить оставшиеся границы дозволенного.       Дезмонд как будто наблюдает за собой со стороны — безвольным, жалким, готовым валяться у отца в ногах и хрипло, отчаянно повторять «Люби меня, люби меня, люби меня, прошу, дай мне хотя бы немного твоей любви». Скажи кто о таком пару месяцев назад, он бы покрутил пальцем у виска. Дезмонд всегда старался быть независимым от одобрения Уильяма, но сегодня в нем что-то окончательно и бесповоротно надломилось.       Что ж… Уильям снова везде и во всём. Сгреб в охапку, уволок на постель, колюче целуя шею и ключицы. Навис сверху нерушимой скалой, отрезая последние пути к отступлению. Впрочем, Дезмонд и не собирался сбегать. Не хватило бы мужества, да и желания. Он запрокидывает голову, обнажая горло, где горят следы от отцовских пальцев. Ему до омерзения приятны его грубоватые, резкие прикосновения.       Дезмонд упрямо молчит, когда его переворачивают на живот. Пожалуй, это немногое, что осталось от него прежнего — остатки былого бараньего упрямства, как называл проявления характера сына Уильям. Ясное дело, Билл не будет смотреть ему в глаза во время процесса — для них обоих это чересчур. По крайней мере, пока.       Дезмонд невольно всхлипывает, когда на него наседают сзади. Не то чтобы он был против, скорее, наоборот. Просто эмоции переполняют его и льются через край. На языке чувствуется соленая горечь, младший Майлс пытается собрать в кучу разлетающиеся мысли, и выходит посредственно. Он чувствует под животом руку отца, лопатками — биение его сердца.       Дезмонд комкает в пальцах простыню, сдавленно стонет, когда Уильям входит особенно глубоко. Прижаться как можно ближе, прогнувшись в пояснице, кусать губы до крови и… Слова расползаются по языку, не желая складываться в предложения. Дезмонду нечего сказать, мир снова сузился до размеров игольного ушка. Ощущение наполненности внутри кажется правильным донельзя, тем, чего не хватало на самом деле. Всплывают откуда-то из глубин памяти воспоминания Коннора. Дезмонду хочется истерично расхохотаться от того, насколько они похожи с этим предком, взбалмошным индейцем из времен Американской революции, которому пришлось загнать скрытый клинок в глотку собственному отцу. После того, как они провели много ночей в одной постели, ясное дело.       Последовать ли примеру Коннора до конца? Дезмонд обязательно поразмыслит о таком исходе чуть позже, когда на руке будет привычной тяжестью наруч. Сейчас же…       — Отец!       Перед глазами рождаются и умирают сотни тысяч галактик. Простыня влажная от слез и слюны. Дезмонд пытается отдышаться, легкие словно прошивают шипы обвившей их дикой розы. Он боится смотреть на Уильяма. Тот молчит, замерев рядом. Спустя невыносимо длинную вечность он притягивает сына к себе ближе, целует в висок, словно извиняясь. Простить подобное вряд ли возможно, они оба это прекрасно понимают. Впрочем, отчасти Дезмонд даже ему благодарен. Теперь всё стало на свои места. У них никогда не было и не будет того, что есть у нормальных семей, тут и говорить не о чем.       Дезмонд еле заметно улыбается, несмотря на то, что его тело бьет мелкая дрожь и озноб. Холод стал его спасением.