Контракт с Дьяволом

      Началось всё с того, что меня выперли из меда.       Точнее, меня не выперли (хотя к этому я был ну о-очень близок), а я сам отчислился. И не то, чтобы я прямо-таки хотел там учиться… Точнее, нет, я вообще не хотел учиться в этом месте, потому что от одного только вида моего (уже бывшего) учебного заведения к горлу подкатывала тошнота. Медицинский университет все эти полтора года был не просто занозой, а целым бревном в моей заднице, потому что заниматься этим я никогда не хотел. Из базового курса по анатомии, гистологии, биологии, физиологии и прочей заумной фигни я не запомнил даже имена преподавателей, зато уроки по латыни мне понравились, и теперь я могу кого-нибудь послать на языке, который вряд ли кто понимает (единственное, что мне действительно было интересно за время учёбы и что, возможно, мне действительно где-нибудь пригодится (я надеюсь)). А так, в целом эти полтора года отпечатались в моей памяти чёрно-белым помехами, потому что интересного не происходило за это время ровным счётом ничего. Это всё навевало на меня неимоверную, как говорится, taedium.       Но были и плюсы: я обзавёлся новыми друзьями, с которыми мы, конечно, вряд ли останемся прямо-таки друзьями-не-разлей-вода (кроме, наверное, Джастина: он реально крутой), но с ними было классно порой прогуливать пары, курить в туалете, а затем получать нагоняй от декана. И если те ребята ещё хоть как-то были заинтересованы в получении образования в этом университете на этой специальности, то мне — откровенному раздолбаю и прогульщику — ни раз грозили отчислением за подобные выходки. В целом, мне было всё равно, поэтому я лишь пожимал плечами и глупо улыбался.       А ещё я познакомился с потрясающей девушкой! Долорес Гил — симпатичная брюнетка, чуть младше меня — училась со мной в одном корпусе, но на другой специальности — на сестринское дело. Мы столкнулись с ней в столовой. В тот день я где-то посеял свои очки и по неосторожности наткнулся на неё с подносом в руках, да так, что вся еда с наших подносов полетела на нас. Было неловко. Но всё обошлось: она оказалась очень доброй и понимающей девушкой, и данный инцидент стал началом нашей дружбы. Мы периодически пересекались в коридоре, общались на перерывах и иногда ходили гулять по выходным. По каким-то причинам ничего дальше дружбы и общения у нас отношения как-то не заходили, но я особо не торопился, да и она тоже. А потом — на вечеринке в честь Хэллоуина, когда мы были уже на втором курсе — выяснилось, что сердце Долорес уже было занято. Почему-то я сильно не расстроился (вернее, не расстроился вообще), хотя у нас были очень хорошие доверительные отношения. Если честно, в тот период мне было далеко не до отношений, так что этому я был даже рад. Тем не менее Долорес была, наверное, единственным человеком, кто поддерживал меня и даже порой помогал в учёбе, потому что один я с учебной программой не справлялся.       Да и не хотел, если честно…       Мне не нравилось учиться в меде. Биология, химия, все эти науки — совсем не моё. Я не был глупым: в школе я был хорошистом, участвовал в олимпиадах и был активистом в различных мероприятиях. Мне легко давалась учёба, даже если в какие-то моменты я ленился и разгильдяйничал. В школе с учёбой у меня всё было хорошо и моя успеваемость меня и моих родителей устраивала, но в университете всё было… как-то не так. Я не хотел находиться в этом месте, не хотел учить эти предметы и не хотел в дальнейшем работать по этой специальности. Меня выворачивало наизнанку от одной только мысли о том, как в будущем я буду работать где-нибудь в больнице, каждый день носить вырвиглазно-белые халаты, чувствовать в носу едкий, неприятных запах спирта и ковыряться в чужих ртах, просто потому что так захотел мой отец.       Да, здесь я был именно из-за него…       Мой отец — самый лучший и знаменитый дантист Лас-Вегаса. Записи к нему на полгода вперёд, на лечение приезжают из разных уголков Невады, а знают про него чуть ли не во всём штате. Такая известность не кружила папе голову, для нас он был обычным человеком: хорошим супругом и любящим отцом, для которого семья всегда стояла на первом месте, и никакая слава, известность и успехи в карьере не смогли испортить его добрую душу. Он был любящим и понимающим: всегда поддерживал нас с Джен в трудные периоды, помогал нам, всегда был для нас опорой. Постоянно баловал нас: маму часто водил на свидания куда-нибудь в ресторан, в театр или в ещё какое-нибудь потрясающее место, а нам с Джен покупал все наши хотелки и водил в парк аттракционов, где мы до тошноты катались на горках и наедались мороженым со сладкой ватой. Наш папа — идеал. Это единственное слово, которым можно было бы описать то, насколько он был крут. Но, как оказалось, в любой бочке мёда есть ложка дёгтя. Во всех есть свои изъяны и недостатки, и в нашем папе, как выяснялось, тоже.       Он отвратительный.       О, именно так бы я охарактеризовал его сторону личности, которая открылась мне, когда я заканчивал двенадцатый класс. Как оказалось, всё моё дальнейшее образование, жизнь и карьеру он спланировал уже давно. Куда поступлю, на кого отучусь, где буду работать (я был почти уверен, что место он мне грел в той же больнице, в том же кабинете, на том же кресле, где сидел в тот момент и он). Сначала я подумал, что это какая-то шутка, но когда я не увидел в выражении его лица ни капли юмора или сарказма, улыбка тут же дрогнула на моём лице.       — Как это… в медицинский?       — А вот так, сын, — хохотнул отец, похлопав меня, вставшего в ступор, по плечу. — Будешь как я — знаменитым, потрясающим дантистом. Ты же знаешь, как они востребованы и сколько они зарабатывают! А статус-то какой! Все обзавидуются, когда узнают, что у нас в роду ещё один врач растёт, — хохоча произнёс отец, посмотрев на маму, словно ища поддержки; та лишь сдержанно хихикнула, но она не выглядела так, словно она против этой идеи. Так это что, вправду не шутка?       Мой папа не единственный дантист в нашей родословной: дантистами были и мой дед, и прадед, и второй прадед, и какой-то двоюродный дядя по папиной линии… В общем, врачей в нашей родословной немало. В какой-то мере это хорошо, но с другой стороны когда это перерастает в «традицию»…       — Пап, но я… я не хочу быть врачом, ты же это знаешь, — сказал тогда я, глупо улыбаясь и всё ещё в глубине души надеясь, что это просто глупый розыгрыш. — Я же говорил, что хочу быть инженером.       Улыбка с его лица тут же сползла, а сам он недовольно закатил глаза. Такое с ним бывало крайне редко, если его прямо-таки очень сильно чем-то разозлить или взбесить.       — Мы это уже обсуждали, Генри, — сухо отозвался он, словно мои слова и чувства не значили для него абсолютно ничего, лишь вызывали этим раздражение и мигрень. — Твоё ковыряние в шестерёнках большого успеха не принесёт, ты это знаешь.       Я глубоко вздохнул, понимая, что абсолютно не хочу спорить со своим папой. Не хочу портить отношения. Не хочу подводить. Не хочу лишних ссор и проблем. Конечно, я ещё ни раз и не два говорил с ним на эту тему, надеясь, что смогу изменить его мнение, но заканчивалось это лишь тем, что отец снова и снова выдвигал свою позицию, что «это нестабильно и не прибыльно», махал рукой и ставил жирную точку в этом разговоре, но каждый раз я переписывал эту точку на точку с запятой и пробовал снова. Я спрашивал у мамы, почему он так со мной поступает, но она лишь пожимала плечами и говорила: «Папа знает, как тебе будет лучше, сынок». В конечном итоге я так и не добился благоволения с его стороны, и по окончании двенадцатого класса он сам отнёс мои документы в университет. Мой средний балл был неплохим, но в списки поступивших, среди сотен желающих поступить, мне удалось протиснуться с большим-большим трудом (я был почти уверен, что в этом также помогли папины связи). Сумма за обучение обходилась нам в кругленькую сумму, но наша семья была с высоким уровнем достатка, поэтому финансовый вопрос не был для нас проблемой, но в тот момент мне теперь казалось, что раз они тратят такие деньги за моё обучение, то я был просто обязан выучиться и стать тем, кем они хотят. Поэтому когда я подписывал последний документ на зачисление в университет у меня в горле встал шипастый ком и у меня не хватило сил сказать, что я этого не хочу.       Я этого не хотел, но понимал, что так нужно. Вот только для кого: для меня или для папы — было не понятно, но в тот момент это было уже не важно. Выбор сделан (хоть и не мной).       Так что мне пришлось затолкать все свои хочу-не хочу себе в глотку и принять волю судьбы такой, какой она мне предстала. А о мечте стать инженером-механиком мне пришлось позабыть, хотя бы на время. И меня это очень, так сказать, onerati.       Отец сиял от радости. Реакцию мамы я и не смог распознать в тот день. Она не выглядела сильно радостной, но, кажется, она полностью поддерживала выбор отца. В общем, странное у неё было отношение ко всей этой ситуации, но я не стал её об этом расспрашивать. А вот Джен — моя мерзкая старшая сестрёнка — выглядела по-мерзотно злорадной. Конечно: за неё ведь выбор никто не делал! Сама она поступила в какой-то захудалый колледж на кондитера, потому что это единственное место, в какое она смогла поступить со своими трояками. Она никогда особо не понимала, кем хочет стать в будущем, но готовить ей всегда нравилось, поэтому на выбор свой не жаловалась. Родителей это, в принципе, тоже устраивало и они не были против. Но почему-то моего мнения о моей будущей жизни и карьеры никто спросить не удосужился. На какой-то момент я вдруг почувствовал себя пустым местом. Я всегда знал, что мои родители любят меня и будут любить до конца жизни, но вот такого предательства я от них не ожидал. Для меня было было ударом в спину.       Но поделать я с этим ничего не мог. В какой-то момент я даже подумал, что может это и хорошо. Врач — всё-таки престижная и уважаемая профессия с хорошим карьерным ростом и высоким доходом. Особенно дантисты — они сейчас нарасхват. Этими мыслями я и старался себя успокаивать на протяжении всего тягучего времени тем ужасным летом. Я отсчитывал дни до того момента, когда начнётся моё пятилетнее обучение на специальность, на которую учиться абсолютно не хотел, но упорно уверял себя, что так надо. Что так будет лучше.       (Для кого лучше — всё ещё не понятно)       Переезд в Парадайс случился впопыхах буквально в последние дни каникул, я даже с роднёй попрощаться особо не успел. Хотя в переезде не было особой необходимости, ведь между Парадайсом и Лас-Вегасом всего девять километров, но я был твёрдо настроен на переезд в университетское общежитие. Родители к этой идее отнеслись весьма негативно, затем постепенно смягчились и в итоге-таки дали добро и подали документы на заселение в общежитие. Свой выбор я обосновал тем, что «мне нужно учиться жить самостоятельно», но моей главной причиной было огромное желание свалить от родителей и их чрезмерной гиперопеки, которой за последние несколько лет стало только больше. Раньше я и не думал, что в этом есть что-то странное и неправильное, и был полностью уверен, что так у всех. Как оказалось — нет. И ещё больше я в этом убедился, когда заселился в общежитие и познакомился с соседом по комнате и другими парнями на этаже. Честно говоря, первое время я чувствовал себя не в своей тарелке, но я быстро привык. Парни оказались хорошими и общительными, но что-то было не так. Я чувствовал это где-то глубоко внутри, словно какое-то неприятное жжение.       Меня одолевала неприятная тоска. Почему и из-за чего — не понятно.       Вероятно, всё из-за учёбы, с которой у меня не срослось уже с первых дней. Было не просто сложно — было невероятно трудно и невыносимо изучать весь этот материал, который для меня казался чем-то не из мира сего. Чем-то абсолютно непонятным и недоступным конкретно мне, да ещё будто на абсолютно другом языке, словно выдуманном. Но изучать латынь и вправду оказалось interesting. Единственная дисциплина, по которой балл у меня был выше тройки с минусом. Остальное мне не давалось от слова совсем: все эти науки типа химии, биологии, анатомии, гистологии… А это были наши главные и основные дисциплины, которые мы будем изучать до конца обучения. А это лет пять, не меньше. От тонны неподъёмной для меня информации мне хотелось блевать. Меня тошнило об одной только мысли о том, что мне нужно всё это учить. А учить нужно было всё, и не просто учить — чтоб от зубов отскакивало. А учить я не умел. Для того, чтобы что-то выучить, это нужно понять. А не понимал я ровным счётом ничего.       Я быстро затонул в двойках, долгах и незачётах. Как бы я не старался за всеми преуспеть — до ночи учил материал, оставался на дополнительных занятиях, торчал в библиотеке — я всё равно оставался где-то позади. Преподаватели, на мои жалкие попытки закрыть плохую оценку или незачёт, лишь мотали головой и закрыв глаза ставили «удовлетворительно» с огро-омным минусом, доходящий, вероятно, аж до моего желания учиться в этом месте (а находилось оно явно где-то за пределами нашей Вселенной). В какой-то мере мне было даже стыдно находиться в этом месте. Здесь я чувствовал себя не в своей тарелке, словно я здесь чужой. Это не моё место, мне здесь не рады и здесь мне делать нечего. Я чувствовал себя, вероятно, также, как моя одноклассница в старшей школе, когда говорила, что временами она чувствует себе в своём теле. Порой она чувствовала себя мальчиком.       — И как ты это понимаешь? — спросил я её однажды. Это был одиннадцатый класс, мы сидели во дворе на ланче; я не спеша жевал приготовленный мамой сэндвич, а Чарли пыталась готовиться к истории, но дальше второй страницы параграф у неё как-то не учился. На мой вопрос она лишь пожала плечами.       — Не знаю, — наконец ответила она, — просто иногда думаю, что мне хотелось бы быть мальчиком. Ну знаешь, одеваться по-мальчишески, иметь классную щетину и усы, ходить в качалку с пацанами, а по пятница зависать в баре, пить пиво и клеить девчонок.       — Не все мужчины так делают, — смеясь, ответил я, едва не подавившись сэндвичем. — Ты можешь делать это и будучи девушкой. Ну, кроме как иметь щетину и усы.       — Я знаю, но всё равно я чувствую себя какой-то… неправильной, — призналась Чарли, и мне показалось, что она покраснела. — Порой мне противно смотреть на себя в зеркале и понимать, что с этим тело мне жить до конца своих дней. А ещё, — она осторожно огляделась, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает, придвинулась ко мне, а затем тихо, неловко продолжила: — Я рассказывала об этом девочкам, но они меня засмеяли. Обещаешь не смеяться?       — Обещаю, — я кивнул, про себя задаваясь вопросом, почему она вдруг решила поделиться со мной чем-то таким личным и секретным. Мы не то чтобы друзья: иногда общаемся на перерывах, но не более. И тут вдруг такие откровения. Может потому что я — мальчик, а она — девочка, которая порой чувствует себя мальчиком. Может, поэтому у нас такая «связь»?       — Иногда, вообще-то довольно часто, особенно в последнее время, я, в общем, — скороговоркой пробормотала Чарли, заметно занервничав; от напряжения она невольно сжимала в пальцах страницы учебника. Я видел, как портрет Авраама Линкольна искажался под нервозным состоянием, поэтому я осмелился положить свою ладонь на её ладонь. Она посмотрела на меня взглядом, полным доверия, и тут же успокоилась. — В последнее время я часто думаю о том, что хочу избавиться от своей груди, — произнесла наконец она. — Избавиться от месячных, от матки, от возможности беременеть, — в этот момент я почувствовал, как покраснел уже я. Мне не часто приходилось болтать о всех этих «девчачьих» штучках, особенно с самой, непосредственно, девочкой, поэтому это это несколько смущало. — Избавиться от всего женского в своём теле, чтобы быть как… как…       — Как мальчик? — подсказал я.       — Как настоящий парень, — Чарли глубоко вздохнула и убрала выбившийся локон за ухо. — Прости, наверное, это не самая приятная тема для разговора, особенно с мальчиком. К тому же я чувствую себя глупо.       — Твои чувства и ощущения не глупости, Чарли! Я рад, что ты поделилась… поделился этим со мной.       Чарли посмотрел на меня округлёнными глазами и весело засмеялся.       — Спасибо, что выслушал, Генри. Я не думал, что кто-то сможет меня понять. Девочки меня не понимали.       — Потому что я не девочка. Не слушай никого, Чарли, просто будь собой, окей? — я приобнял его за плечи и вдруг почувствовал внутри странное тепло. — Я назову в честь тебя своего первого ребёнка, — Чарли на это громко рассмеялся. — Если мальчик — то Чарльз, а если девочка — Шарлотта.       — А если родятся близнецы? — смеясь, спросил Чарли. — Двойня, тройня или даже четверня?       — Ты хоть знаешь, что шанс на рождение двойни составляет около трёх процентов? А тройни и четверни — ещё меньше.       — Но он не равен нулю, поэтому всё возможно, Генри.       Мы ещё долго с этого смеялись, а я всё обещал, что действительно назову своего первенца Чарли, и не важно, какого он будет пола. С этого дня мы с Чарли стали общаться намного чаще и наши отношения из «просто знакомых» быстро переросли в «хороших друзей». А сам Чарли после того разговора сильно изменился: снял с ушей серёжки, коротко постригся, начал носить мужскую одежду, а на грудь надевал биндер-утяжку, чтобы её скрыть. Через какое-то время полностью перешёл на мужские местоимения, сильно смущая одноклассников и учителей. Первое время он сильно из-за этого переживал, боялся, что его неправильно поймут или того хуже начнут над ним издеваться, но я старался быть рядом: поддерживал его и помогал справиться с его, как говорилось в книжках, гендерной дисфорией. Оказывается, такое явление, когда чувствуешь себя не тем полом — далеко не единичный случай, и Чарли не какой-то там сумасшедший. Тем не менее я всё равно продолжал его подбадривать и помогать бороться с неприятными внутренними ощущениями.       А потом я понял кое-что неприятное — я влюбился.       Нет, я и раньше испытывал это чувство, но влюблялся я, естественно, в девчонок. Но Чарли не совсем девочка, она же вроде как… мальчик? Я видел в нём мальчика, я знал, что он — мальчик, но почему я испытывал к нему влюблённость? Нет, я, конечно, знал, что существуют и такие люди, которые любят людей своего пола, но никогда не думал, что окажусь… таким же. Когда осознание этого начало до меня доходить я даже как-то испугался. Ну, это же наверное неправильно, когда девочки любят девочек, а мальчики — мальчиков. Но Чарли был не совсем мальчиком, биологически он же девочка. Но я ведь знаю и воспринимаю его как мальчика. Как же это всё-таки сложно… Когда одиннадцатый класс подходил к концу я-таки набрался смелости признаться Чарли в своих чувствах, не смотря на свои внутренние конфликты с самим собой и своими чувствами. Буквально в этот же день Чарли признался, что ему нравятся девушки. Я чувствовал себя как-то разбито, но в тот момент я вдруг подумал: «А может это и к лучшему?». Может, в моей голове произошёл какой-то сбой из-за неопределённого отношения к Чарли и я зря себе надумал? Тем не менее, я не хотел больше об этом думать, чётко ограничивая себя тем, что мы с Чарли «просто хорошие друзья». Ни больше, ни меньше.       А затем нам пришлось и вовсе оборвать связи: после окончания одиннадцатого класса Чарли переехал со своей семьёй в другой штат, почти на другом конце страны. В тот момент я испытывал довольно странные чувства: и злость, и печаль, и разочарование, и какое-то странное… облегчение? Словно Чарли был некой опухолью у меня где-то в мозгу, который её решительно отторгал. Эта опухоль мешала мне осознавать себя «правильным» — таким, каким я должен был быть. Но теперь этой опухоли нет, а вместо её осталась глубокая дыра, но не смотря ни на что я надеялся, что теперь всё будет так, как должно быть.       Не стало. Стало только хуже.       В двенадцатом классе у нас в школе внезапно появилось много новеньких — и девушек, и парней. Таких приятных и симпатичных. Я чувствовал, что мне хотелось бы с ними познакомиться и узнать их по лучше, но не дружеском плане, а… в романтическом, интимном. И к парням тоже. Особенно к парням. Мне это казалось мерзким, отвратительным, неправильным. Мне казалось, что Чарли меня сломала. В этот момент я снова начал видеть в ней девушку, которая просто запуталась в себе. Запуталась в себе и запутала меня. Этот год был для меня ужасным, кажется, это был самый пик моего переходного возраста, когда мне хотелось интима со всеми. Мне было не важно с кем: с парнем, с девушкой, с девушкой, которая думает, что она парень; с парнем, который думает что он девушка. В какой-то момент мне захотелось обратиться за советом к родителям, но в последний момент передумал, побоявшись, что они посчитают меня больным.       Так я и познакомился с внутренней гомофобией.       Во второй половине года мне пришлось взять себя в руки и забыть об этом, потому что экзамены были не за горами. Уже тогда отец был серьёзно настроен отправить меня в мединститут, поэтому пришлось усердно готовиться к экзаменам, особенно к химии и биологии. Эти предметы мне никогда не казались сильно сложными, но это потому, что это была школьная программа (тем более тогда я учился в направлении физмата, в котором химии и биологии было, как говорится, как feles paulum clamavit), а школьная программа, вот это новость, оказалась просто цветочками по сравнению с программой мединститута, в который меня отправили почти силком и в котором за одну лекцию мы проходили столько материала, сколько в школе я не проходил, вероятно, за целый семестр! Я, конечно, ожидал, что медицинский — это действительно сложно, но чтобы настолько…       В общем, с наступлением начала первого курса мне стало как-то вообще не до отношений (хотя я и раньше не ставил это на первое место, просто в какой-то момент во мне начали бушевать гормоны). Нагрузки было настолько много, что порой мне казалось, что случайно попал не в свою группу и всё это время я находился среди выпускников. Но нет, это действительно была программа первого курса. А дальше, по словам старшекурсников, будет только хуже.       В какой-то момент мне хотелось умереть. Метафорически, конечно, но каждый раз смотря на все эти конспекты, лекции и километровые параграфы, мне хотелось выпасть из мира как минимум на неделю, на месяц, на год, а лучше навсегда, чтобы в конце переродиться в альтернативной Вселенной, где никто не будет принуждать меня учиться там, где я не хочу.       Я чувствовал себя sugit.       И тем не менее я здесь. Не по своему хотению, не по своему велению, а просто потому, что так захотел мой отец. Потому что он «знал, как для меня будет лучше». На какой-то миг я тоже так подумал (точнее, очень пытался себя в этом убедить (конечно, безрезультатно)), но когда моя беготня с пропеллером в заднице, мои попытки и старания хорошо учиться и преуспевать в учёбе не приводили к положительному результату, у меня опускались руки. КПД от этих стараний было ровно ноль, потому что за ночными зубрениями материала, за бесконечными подготовками к тестам и зачётам, во время беготни по универу то к одному преподавателю, то к другому в надежде пересдать заваленные тесты, я твёрдо и чётко осознавал, что мне это всё не нужно. Это нигде и никогда мне не пригодится, я не стану тем, кем хочет сделать из меня отец. Я не хотел этим заниматься, медицина не моё. Я хотел стать инженером, я мечтал об этом с самого детства. Да, это не стабильно, не прибыльно и не востребовано, но это моя мечта, моя цель, мой выбор! Поэтому, успешно завалив первые экзамены зимой, я твёрдо решил: я не стану врачом. Да, так уж и быть — отучусь в этом поганом институте, получу свою подставку под кружку (диплом, я имел в виду диплом) и выполню на этом все хотелки моего отца. А затем буду заниматься тем, чего хочу я — инженерией. Они же не привяжут меня, как козлика: на момент окончания института мне будет уже двадцать два года, и я буду волен заниматься тем, чего хочу я. Поэтому с того момента я полностью забил на учёбу, ограничив себя тем, что мне надо «хотя бы сдать». Хоть как, уже без разницы. Просто, чтобы закончить этот чёртов универ, и отец от меня отстал. И, конечно, лицезрев мои двойки и тройки в табеле и заявление на пересдачу на три из четырёх экзаменов, он не выглядел очень довольным. Учась в школе я никогда не боялся получать плохие оценки, которые я итак получал редко, ведь родители на меня не ругались, потому что учился я хорошо, а поступив в мединститут, в принципе, ничего не поменялось — мне всё ещё всё равно на оценки, по крайней мере теперь. Теперь мне всё равно. Теперь мне наплевать.       — Не припомню, чтобы ты учился на такие оценки в школе, Генри, — строго отчеканил отец, недовольным взглядом сверля во мне дыру.       — Я стараюсь, пап, я…       — Значит плохо стараешься! — отец бросил смятый табель на стол, стукнув ладонью по деревянной поверхности. — Ты можешь, но не хочешь! Что с тобой, Генри? Тебе же легко давалась учёба в школе?       «Конечно не хочу. Может потому что мединститут не равно школа?» — в мыслях подумал я, не рискнув озвучить это вслух. И дело даже не в том, что программа сложнее. С ней-то я может и справился бы, если бы я действительно этого хотел. А я не хотел, в этом и дело. Но доказывать что-либо своему отцу у меня не было ни сил, ни желания, поэтому я пожелал родителям спокойной ночи и заперся в своей комнате, не явившись даже на ужин.       Я приехал в родительский дом на зимние каникулы, но желание провести время с семьёй, которое за последний месяц росло в геометрической прогрессии, тут же испарилось. Мне снова захотелось уехать — вот только куда? В общежитии я чувствовал себя чужим, в университете я чувствовал себя чужим, а теперь чужим я себя чувствую и в собственном доме. Я чувствовал, что мне нигде нет места, и это чувство так сильно гложило меня, что я не знал, куда себя деть от неприятной тревоги и тоски. Везде меня ждало одно лишь разочарование…       Ко мне вдруг постучались. Я, завалившийся лицом в подушку, попросил оставить меня в покое, но некто за дверью не послушал и вошёл в комнату. Это была Джен.       — И снова я вижу маленького Хен-Хена, обидевшегося на мамочку с папочкой за то, что ему не купили новую игрушку, — мерзко произнесла она, плотно закрыв за собой дверь. Я почти видел своим затылком, как она, выпятив грудь, важной походной прошагивала к моей постели. Она всегда была самолюбивой зазнайкой, хотя училась намного хуже меня. — Что, родители не погладили по головке за твой дерьмовый табель, Хен-Хен? Как же так, братец, ты же никогда не разочаровывал мамочку с папочкой?       — Чего ты хочешь, Джен? — грубо поинтересовался я, быстро сев на кровать. Он резкого движения закружилась голова, но я не обратил на это внимание. Очки я оставил на тумбочке, поэтому сейчас самодовольная рожа моей сестрицы расплывалась перед глазами мыльным пятном. Джен стояла гордо выпрямив спину, подбоченившись она скрестила руки на груди и смотрела на меня свысока. Она всегда это делала. Этим она меня и раздражала. Вроде старше почти на пять лет, а ведёт себя, как самодовольная, мерзка дура. Такой она, собственно, и была. — Позлорадствовать пришла? Да, я облажался, поздравляю! А теперь будь добра уйти из моей комнаты и оставь меня в покое, — я указал ей пальцем на дверь, желая поскорее спровадить её отсюда, желательно к чёрту, да подальше. Но она продолжала стоять без движения и, кажется (чёрт бы побрал моё плохое зрение), самодовольно лыбилась.       — Что ты, Хен, конечно нет! Я пришла поддержать своего младшего братика в его неуспешных начинаниях, — я едва не взорвался от возмущения, когда Джен нагло уселась на край кровати, хотя то, что я ещё не вышвырнул её из комнаты, когда она без спроса в неё вошла — уже можно было назвать благоволением с моей стороны. — Не всем новичкам везёт, Хен-Хен, — господи, как я ненавидел, когда она называла меня так. — Но здесь тебе нужна не удача, а скорее… м-м, старание. Да, именно так. Уж не поверю, что стараясь ты смог завалить почти все экзамены и лишь один кое-как сдать на «удовлетворительно», — последнее слово она мерзотно протянула, словно пробовала его на вкус. И этот вкус — вкус долгожданного злорадства и высокомерия. — На тебя это совсем не похоже, Хен-Хен.       — О, спасибо за откровение, Джен, — я в панике почувствовал, как губы невольно затряслись, а в глазах начало неприятно щипать. Не хватало мне разреветься при сестре, которую никогда не мог терпеть. Пусть злорадствует сколько влезет, но мои слёзы она увидит только через мой труп (ну, или через собственный, если она прямо сейчас не уберётся отсюда). — Спасибо за поддержу, дорогая сестричка, вот только знаешь что я тебе скажу? Тебе меня ни за что в жизни не понять! Тебе не понять каково это — заниматься тем, от чего тебя тошнит, что никогда не пригодится тебе в жизни. Просто тратить целые года в никуда, просто потому, что так сказали родители. Тебя же никуда не заставляли поступать. Выучилась там, где хотела — и довольна!       — Спасибо должен сказать своему папаше, Генри, — вдруг серьёзно произнесла Джен, не спеша поднимаясь с кровати. — Спасибо за то, что тебе пригрели место в престижном вузе, на престижной специальности, а ты всё сопли жуёшь из-за того, что папочка не разрешил тебе и дальше ковыряться в своих железках, от которых толку ровно столько, сколько от тебя самого, — она ткнула пальцем мне в грудь и грозно посмотрела на меня, так, словно я сломал ей жизнь одним лишь свои существованием. — Ровно ноль.       На этом моё терпение лопнуло.       — Вон отсюда, — ровным тоном отчеканил я после напряжённой паузы и указал пальцем на дверь. Я грозно смотрел на неё снизу вверх, но даже так я чувствовал себя уверенно и надменно. — Пошла. Отсюда. Вон.       Джен не нашлось что ответить. Она лишь недовольно фыркнула и поспешила удалиться из моей комнаты, не забыв громко хлопнуть дверью. Она всегда была истеричкой — ещё одна причина, почему я ненавидел свою старшую сестру. Вообще-то, мы не всегда враждовали. В детстве, наверное, всё ещё было нормально: мы вели себя как дети и относились друг к другу как все братья и сёстры. Но с возрастом мы стали отдаляться друг от друга, с каждым годом она всё больше становилась для меня чужаком. Она съехала сразу же, как поступила в колледж. Работала параллельно с учёбой, так что ей хватало на съём дешёвой комнатки неподалёку от её учебного заведения. Мне тогда вот-вот должно был стукнуть тринадцать лет, но уже тогда наши отношения трещали по швам. С каждым годом становилось всё хуже. Не то что бы я был этим как-то расстроен, если честно, мне было всё равно. Но её характер становился всё более мерзким и стервозным, что начинало раздражать. А ещё она завидовала мне, потому что я хорошо учился, а она — нет, хоть я и был только хорошистом, но она — круглой троечницей. Конечно, вслух она мне это не говорила, но я по одному её взгляду читал в ней чёрную зависть. Мне, если честно, было всё равно. Я же не виноват, что так исторически сложилось: я — умный, а она нет. Ну, теперь карты, видимо, легли не в мою пользу, и теперь Джен злорадствует моим неудачам. Колледж она закончила на четвёрки, а я рискую не закончить даже первый курс. Конечно, это не связано с тем, что я лентяйничал или просто был недостаточно умён, но доказывать я ей это не собирался. Буду я ещё перед ней оправдываться, многого хочет.       Я чувствовал, что жизнь ко мне как-то inique.       Прошло несколько минут, а я всё ещё стоял в комнате и вслушивался в посторонние звуки. Мама внизу громко поинтересовалась, что случилось, на что Джен бросила истеричное «Ничего!» и также громко хлопнула дверью в свою комнату. А лучше бы она собрала свои манатки и вернулась в свою съёмную квартирку на другом конце города и праздновала Рождество в гордом одиночестве, как она и любит. И мне бы тоже следовало оставаться в Парадайсе и праздновать Рождество в противном одиночестве, потому что теперь мне места нет нигде, особенно с этими людьми. Такое ощущение, словно их подменили не очень умелыми двойниками, которые совсем не знали, как правильно играть свои роли. Находиться в этом месте, с этими людьми было невыносимо. В какой-то момент моя семья стала для меня сборищем абсолютно незнакомых людей, а родной дом — местом, где мне не рады.       Я снова упал лицом в подушку и сильно прикусил губу, чтобы не заплакать. Я вдруг почувствовал всю тяжесть вселенской несправедливости, обрушившейся на меня огромным грузом. Я не выдерживал такого давления. Я абсолютно не знал что делать и как быть. Я не хотел здесь находиться. Я нигде больше не хотел находиться. В какой-то момент во мне проснулось нестерпимое желание всё бросить и уехать отсюда так далеко, как только возможно. Туда, где никто и никогда меня уже не найдёт и где я буду волен самому решать, как прожить эту жизнь.       Это было невыносимо.       Неимоверным усилием и силой воли я заставил себя перетерпеть празднование Рождества в этом месте, в окружении этих людей. В этом году не все наши родственники смогли приехать. А родственников у нас было много, поэтому даже так в доме было слишком много людей, от которых кружилась голова. Мы с Джен упорно игнорировал друг друга весь вечер, да и в целом всё время мы делали вид, что не видим друг друга. Отец сделал нам замечание, чтобы мы не портили всем настроение своими кислыми минами, но вскоре отстал, вливаясь в общение с дальними родственниками. Праздник в целом прошёл не так плохо, как я ожидал. Узнал много сплетен и новостей, так что скучно мне не было, а желания свалить после первого тоста на удивление не появилось. Узнал, что моя кузина по маминой линии, что старше меня всего на год, беременна и скоро выходит замуж за какого-то горячего иностранца; двоюродный брат по папиной линии недавно выиграл огромный куш в казино и рискнул открыть небольшой бизнес в виде сети ресторанов с детскими аниматорами, а дядя по папиной линии со своей женой решили вдруг переехать в Сент-Джордж — небольшой городок в штате Юта: говорят, в Вегасе им вдруг стало некомфортно и им хотелось тишины и покоя.       — Уже заприметили там неплохой домик ближе к окраине, — мечтательно произнесла тётя Марта, нанизывая пасту на вилку. — Мы с Патрицио уже подали объявление о продаже нашего дома здесь, в Вегасе. Мы давно об этом думали, поэтому это не спонтанное желание, как некоторые могли подумать.       — Именно! — подтвердил дядя Патрицио, поднимая бокал. — Развеемся, начнём новую жизнь там, в Юте. Тихий, спокойный штат, ни чуть не хуже Невады.       — Я в этом не сомневаюсь, — хохотнул отец, так же поднимая бокал вверх. — Ну, за моего братца и его прекрасную жену!       Я чувствовал, что с меня уже достаточно вина, но ради приличия выпил ещё бокальчик. Я был рад за дядю Патрицио и тётю Марту. Я знал, что уехать они хотели не только потому, что им хочется сменить обстановку и начать новую жизнь. А начать новую жизнь они хотели из-за смерти их сына три года назад. Онкология. После этого они так и не смогли завести ещё одного ребёнка. Это было так ужасно.       Я чувствовал, что тоже хотел бы куда-нибудь уехать. Туда, где тихо и спокойно, где нет шума, суматохи и бесконечной тревоги. Туда, где меня не осудят и не будут от меня чего-то требовать. Туда, где я смогу почувствовать себя счастливым и свободным. Возможно, однажды я тоже смогу вот так просто взять и уехать. Развеяться, начать новую жизнь, заняться тем, к чему лежит душа и стать тем, кем всегда мечтал стать.       Когда-нибудь обязательно…       На следующий день я уехал в Парадайс и провёл остаток каникул в стенах своей комнаты. Я планировал засесть за учебники и конспекты и готовиться к пересдаче, но стоило мне просто взглянуть на весь материал, который не придётся учить, мне стало тошно и я забросил эту идею. Вместо этого я достал свой блокнот, который не открывал, вероятно, с начала сентября. В нём были зарисованы различные схемы механизмов, несложные чертежи и идеи для роботов. Да, я хотел научиться создавать роботов. Настоящих роботов, которые умели бы ходить, говорить и даже танцевать. Зачем роботам танцевать — я не знаю, но, уверен, это выглядело бы забавно. Я сходил в местную библиотеку и взял несколько книг и справочников о машиностроении и робототехнике и принялся всё тщательно изучать и конспектировать. Вот такая учёба была бы мне по душе! Никаких механизмов у меня под рукой не оказалось, я всё оставил дома (не тащить же мне эти железки сюда — в и так не особо большую общажную комнатку), поэтому пока что занимался только теоретической частью своих задумок — более детальной проработкой чертежей. Так и пролетели зимние каникулы.       Вечер последнего дня я уделил написанию шпаргалок для экзаменов. Кое-как я пересдал на три. Меня это вполне устраивало. С тех пор я занимался только так.       Семестр начался с того, что я попробовал сигареты. Да, за восемнадцать лет своей жизни я ни разу не держал сигареты в руках, но однажды, когда мне было лет пять я налил в бокал вишнёвый сок, а в рот вставил солёную соломинку и представлял, что я пьяный. Тогда мне это казалось забавным. Но на деле ни пить, ни курить я никогда даже пробовать собирался, только после шестнадцатилетия родители стали наливать мне пару бокалов вина или шампанского на чей-нибудь день рождения, Рождество и День Благодарения. На этом мой опыт в употреблении чего-то запретного у меня был исчерпан, но когда стартовал второй семестр, а я дал себе чёткие ограничения учёбе, мне как будто сорвало тормоза.       — Можно закурить? — спросил я Джастина — своего соседа по комнате.       — Ты, вроде, не куришь, — весело подметил он, но всё же протянул мне пачку сигарет и зажигалку.       — Всё однажды случается впервые, почему бы не попробовать разок? — я пожал плечами и подошёл к открытой фрамуге, встав рядом с курящим в этот момент Джастином. Вообще-то, курить на территории, а уж тем более внутри общежития было строго запрещено, но никто за этим особо не следил, поэтому если делать это осторожно — ничего страшного. Не пойман — не вор, как говорится. — А ты давно куришь?       — Лет с тринадцати, — ответил Джастин. — Тебя научить?       — Сунуть один конец в рот, а второй поджечь не кажется мне сильно сложной задачей, — хмыкнул я и сунул сигарету в рот. Я чувствовал, как трепещуще в груди билось сердце, а ладони пробирало мелкой дрожью, но я постарался не обращать на это внимание. Здесь нет родителей, здесь никто мне по шапке за это не настучит. От одного раза ничего ведь не будет, верно?       Я сжал фильтр зубами и щёлкнул зажигалкой. Конец сигареты загорелся, но тут же потух. Я попробовал снова, но результата никакого. Я посмотрел на Джастина и увидел, как он смотрит на меня, едва сдерживая смех.       — Может, ты будешь затягиваться, когда поджигаешь?       Ну, кто ж знал. Я делал это впервые, мне простительно. Но попросить Джастина научить меня всё-таки стоило, но уже поздно. Извиняться я перед ним не стал. Я снова поджёг сигарету и затянулся. И тут же закашлялся, когда крепкий никотин вдарил по лёгким. Джастин от этой картины взорвался хохотом.       — Всему тебя учить, Эмили! Ну, как ощущения?       — Как будто мне эту сигарету в горло запихали, — кашляя ответил я. В груди приятно пекло, а тревожные мысли внезапно расползались, оставляя место спокойствию и умиротворению. Я не заметил как выкурил всю сигарету. Не замечал, как начинал стрелять сигареты у Джастина на постоянной основе, а затем и сам начал себе их покупать. Что ж, один разок одним разком не ограничился и постепенно это переросло в зависимость. Не то чтобы это меня как-то пугало или угнетало, нет, мне, на самом деле, было как-то плевать. Я не чувствовал себя зависимым, но подобным саморазрушением я успокаивал нервы и брал себя в руки. Это помогало, хоть и не всегда и не надолго. При родителях я не курил, но не потому, что не хотел их расстраивать, а потому что не хотел скандала, хотя мне в какой-то мере на это было плевать.       Я продолжал учиться. Ну, точнее делать вид, что учусь. К учёбе я стал относиться как-то наплевательски: перестал вести конспекты, предпочтя заниматься своими делами; домашку списывал у одногруппников (с того же Джастина — он вошёл в моё положение и был абсолютно не против, он крутой парень), а тесты списывал (я никогда этого не делал, этот навык открылся у меня сам собой). Я начал часто просыпать, приходить ко второй, а то и к третьей паре, уходить с последних, или не приходить на занятия вообще. Сначала я оправдывался тем, что я плохо себя чувствовал или ходил к врачу, а затем говорил честно — мне просто было лень. Не захотел. Не посчитал нужным. Конечно, через какое-то время в деканате начали мной интересоваться: звонили моему отцу и спрашивали, почему я прогуливал и почему так наплевательски относился к учёбе. К этому времени я перестал навещать родителей. Сначала я приезжал к ним каждые выходные, потом через выходные, затем раз в месяц, а потом и вовсе перестал приезжать, потому что в этом месте я чувствовал себя чужим, а люди эти казались мне незнакомцами. Здесь мне явно были не рады.       Весной я познакомился с Долорес. Рассказывать о своих успехах (а точнее НЕуспехах) в учёбе я не хотел: было как-то стыдно прознаться двоечником перед девчонкой, которая мне, вроде как, понравилась. Вскоре она, конечно, всё равно обо всём узнала и не стала относиться ко мне как-то хуже. Наоборот — поддерживала меня, в чём-то помогала, сидела со мной в библиотеке и заставляла хоть что-то учить. Я рассказал ей о своей ситуации, и она отнеслась ко мне с пониманием. Сама она, что здесь, что в школе была круглой отличницей: сдала все экзамены на практически максимальный балл и была первой в списке на поступление. Я ей невероятно восхищался. Восхищался её стремлению, её желанию учиться и посвящать себя любимым делом.       Жаль, что я не могу похвастаться тем же.       Первый курс закончил с тройками, только по латыни у меня вышла пять. Отец таким результатом был очень недоволен. Мы остались наедине на кухне, на столе лежал мой академический отчёт со всеми оценками за весь год, а отец сидел напротив меня, грозно выпрямившись, сложив пальцы в замок и сердито смотря на меня сверху вниз. Возможно, я должен был чувствовать вину, но кроме пустого безразличия я почему-то не чувствовал ничего. Не знал, правильно ли это или нет, но тогда я не испытывал вину. Испытывать мне её просто не за что. Я уже успел осознать, что это не моя вина.       Это не моя вина.       — Как ты можешь объяснить мне свою успеваемость, Генри? — строго поинтересовался отец. — Или, вернее, её отсутствие. М?       Я недовольно скривился. Как же я ненавидел это его «М?». Я чувствовал себя отвратительно. Больше слов для описания своего состояния я подобрать не смог. От-вра-ти-тель-но. Ужасное чувство. Собственный дом казался мне незнакомым местом, а эти люди, которых я когда-то называл своей семьёй — чужаками. Всё так изменилось всего за один год! Ещё вчера мы с родителями (и с Джен…) весело проводили время: вместе смотрели фильмы, играли в настольные игры, гуляли в парке и катались на аттракционах; а сегодня смотрю на этого человека перед собой и задаюсь вопросом: а точно ли это мой папа, которого я знал всю свою жизнь? Возможно, его действительно просто подменили. А может с возрастом люди просто… меняются. Я изменился, отец изменился — мы все изменились. Но в лучшую сторону или в худшую — понять тяжело. А может в обе стороны понемногу. Идеальных людей ведь не бывает, так ведь? А ведь раньше папа всегда казался мне самым лучшим, самым идеальным и самым-самым-самым человеком на свете! Но мне внезапно пришлось повзрослеть и снять с себя розовые очки. Точнее, отец сам их с меня снял, раз показался мне в таком свете. Теперь отец, которого я когда-то знал и любил, и отец, который сидел передо мной сейчас — абсолютно разные для меня люди. Первого человека я всем сердцем любил, а второго — ненавидел.       Всё изменилось буквально за год…       — А ты сам как думаешь? — грубо поинтересовался я. Я сидел со скрещенными на груди руками и чуть съехав со стула, от чего казался ещё ниже, но мне было как-то плевать. Плевать, что скажет или подумает про мня отец, он вообще-то должен быть мне благодарен за то, что я всё ещё пляшу под его дудку и выполняю его прихоти.       «Спасибо должен сказать своему папаше, Генри», — мелькнули в голове слова сестры.       «Нет, — я мотнул головой. — Ничего я не должен ему говорить. Я, в принципе, никому ничего не должен. То, что я тухну в этом сраном универе — огромное, огромное, блять, одолжение ему. Он должен быть мне благодарен, а не я ему».       Я просто хочу, чтобы он отстал. Чтобы больше не капал на мозги, чтобы больше не смотрел на меня так выжидающе, словно я у него в долгу. В долгу за что? За то, что я родился в семье этих долбанных дантистов и только потому я должен следовать этой традиции, потому что это традиция?       Moronismus.       — Тон свой поприличнее сделай, — громко причитал отец, явно рассердившись на мои слова. — Таким говором будешь разговаривать со своими дружками, с которыми ты там, — я невольно вздрогнул, когда отец громко ударил ладонями о поверхность стола, — куришь в туалете вместо занятий. Ты что себе вообще позволяешь, Генри?! Ты в таком престижном месте учишься, на такой востребованной специальности! Столько денег вбухано за один только год твоего обучения, а что в итоге? Вместо того, чтобы заниматься учёбой, ты занимаешься хернёй! — он снова стукнул ладонью о стол, и тут я действительно испугался. Я никогда раньше не видел отца в гневе, особенно в таком. И нецензурной лексики я от него тоже никогда не слышал. Это не мой папа. — Куришь с какими-то отбросами, прогуливаешь занятия, списываешь и учишься чёрт знает как! Ты понимаешь, что с такими успехами ты не то чтобы хорошим врачом, ты в принципе врачом никогда не станешь, ты это понимаешь, Генри?!       — Да, понимаю! — я вскочил со стула, хлопая ладонью по столу. — А знаешь почему я не учусь? Потому что я не хочу. Не хо-чу. И ты это знал. Ты это знал и знаешь до сих пор, но вместо того, чтобы послушать меня и принять мой выбор, ты делаешь выбор за меня. За меня выбираешь, кем мне быть, где учиться и кем стать в будущем. Это не твоя жизнь, а моя!       — Ты в этой жизни пока ещё ничего не добился! — отец тоже вскочил. Он кричал на меня, едва не брызжа слюной, а я чувствовал, как от криков начинают слезиться глаза. — А добьёшься ты чего-то, когда отучишься на нормальную, человеческую профессию. А это, — мои глаза расширились от испуга, когда он вдруг откуда-то достал мой блокнот с записями и зарисовками чертежей. Откуда он у него? — То, чем ты занимаешься вместо нормальной учёбы, никому не нужная хрень, которая не принесёт тебе ничего хорошего.       Я закричал, когда отец бросил блокнот в раковину и открыл кран. Он схватил меня, когда я попытался подбежать и спасти хоть какие-то страницы моего многолетнего труда, но отец держал настолько крепко, что сопротивляться было невозможно.       — Пусти меня, папа, пусти!       — Это чтобы у тебя пропала мотивация бездельничать, Генри. Своим поведением ты позоришь меня не только, как твоего отца, но и как знаменитого на весь Вегас дантиста. Хочешь очернить мою репутацию тем, что ты бездельник и двоечник без образования? — он грубо толкнул меня, и я упал на пол, но подняться сил у меня не было. Я задыхался в истерике. — Это непростительно, Генри Эмили, непростительно. Знай, ты очень, очень меня разочаровал. Надеюсь, ты усвоил урок и в следующем году ты покажешь себя и перестанешь меня позорить, — с этими словами он вышел из кухни с гордо поднятой головой.       Я сидел на полу ещё некоторое время, задыхаясь в слезах и слушая шум напора воды, который уже безвозвратно уничтожил все мои старания и труды. Спасать уже было нечего. Всё было зря. Я поднялся на негнущихся ногах и выключил кран, но смысла в этом не было уже никакого. Всё пропало. Всё, абсолютно всё. Я едва не завыл, беря в руки размокший блокнот, с которого всё ещё стекали капли воды. Я открыл первую попавшуюся страницу и громко всхлипнул, когда вместо записей увидел лишь потёкшее чернильное пятно. Все записи, чертежи и зарисовки, над которыми я так старательно работал все эти годы смылись водой за какие-то жалкие несколько секунд. Это было больно. Невыносимо больно. Я мог стерпеть то, что отец безжалостно плевал меня и мои мечты, но уничтожить всё, над чем я корпел днями и ночами… этого я не прощу ему никогда и ни за что.       Никогда бы не подумал, что мой отец однажды опустится настолько низко.       Нет, мой отец не любящий, не понимающий муж, отец и семьянин — он просто эгоистичный говнюк и подонок, который думает только о себе и о том, что о нём подумают другие, когда узнают, что его единственный сын не пошёл в него — в великого, потрясающего зубодёра Вегаса. Спустя столько лет мне наконец открылась истинная сущность того, кого я раньше звал отцом. А звать его так теперь язык не поворачивался. Розовые очки вдребезги разбились, и он полностью упал в моих глазах. Почему я раньше не замечал какой он на самом деле? Может, дело было в том, что тогда я был маленьким и наивным: покрутить передо мной игрушкой или конфеткой — и теперь он самый лучший и самый классный папа в мире.       Как же противно.       Я уехал в Парадайс этим же днём. Собрал свои вещи, которые не до конца успел разобрать после приезда в некогда родной дом и уехал. Мама пыталась поговорить со мной и убедить остаться, но я её даже слушать не стал. Она тоже хороша… Отец меня даже взглядом не проводил, с напыщенным видом уставившись в телевизор в гостиной. Так даже лучше — пересекаться с ним у меня не было ни малейшего желания.       Сев в машину я снова заплакал. Сложил руки на руле, уткнулся в них лбом и плакал, пока не осталось сил. Я чувствовал себя ужасно. Чувствовал, словно сама Вселенная настроилась против меня. Чем я это заслужил? Что я сделал не так? Почему со мной так поступает жизнь, судьба и люди, которых я когда-то звал своей семьёй? Я не знал ответа. И вряд ли бы хотел, потому что это уже не важно. Всё и так уже хуже некуда, если и со дна ко мне умудрятся постучаться, я вышибу себе мозги (уже не метафорически).       Вернувшись в общежитие я скинул все вещи на пол, лёг на кровать и зарыдал, хотя мне казалось, что все слёзы я выплакал ещё на кухне и в машине, но нет. Я плакал, казалось, целую вечность. В жизни я мало плакал — не было повода, потому что всё тогда было хорошо, а теперь мне хотелось впадать в истерику от любой мелочи. Всё надоело. Больше не было сил. Хотелось рвать и метать, хотелось всё бросить на произвол судьбы и пуститься во все тяжкие. В тот вечер я выкурил, кажись, всю пачку. Даже не в форточку — я просто курил в комнате. На этаже, если не во всей общаге я был практически один, потому что все нормальные люди разъехались по домам к своей родне, а у меня теперь ни дома, ни родни, видимо, нет. И от осознания этого становилось ещё более противно.       Так я провёл всё лето: лёжа на кровати, не в состоянии ни поесть, ни помыться, ни сходить в туалет. Просто не было сил. Со мной такое впервые и меня это пугало. На лето у меня были грандиозные планы: я собирался продолжить работу над своим роботом и даже начать переносить чертёж на большой чертёжный лист, но речи об этом больше быть не могло, особенно после того, что произошло дома на кухне. Размокший блокнот я бросил под кровать, не находя в себе сил даже взглянуть на него. Все мои труды, всё, над чем я так кропотливо работал и во что вкладывал душу — пропало. Безвозвратно. Всё было зря. И это обременяло меня в сто крат сильнее, чем когда поступал в этот поганый универ и думал о том, что как минимум лет на пять о робототехнике мне придётся забыть.       Так дерьмово я не чувствовал себя никогда.       Какое-то время мне звонила мама. Хотела поговорить, но я бросал трубку. Затем она приехала ко мне в общежитие, но в комнату я её к себе не пустил и закрыл перед её носом дверь. Она что-то говорила о том, что отец действительно перегнул палку и ему не стоило так поступать, но эти слова я предпочёл бы услышать непосредственно от него лично, а не от его доносчика. Да и вряд ли это были папины слова: я был почти уверен, что мама действовала по собственной инициативе, а отец даже не то чтобы извиниться — даже поговорить со мной явно не хотел, в этом я был уверен. Тем не менее мама продолжала стоят горой за выбором отца и что «мед образование в будущем откроет мне все двери, куда только захочу».       Ага, как же.       В общем, за всё лето мы так и не обмолвились словечком. Через какое-то время мама сдалась и прекратила попытки поговорить со мной, но продолжала высылать мне карманные деньги два раза в месяц, а я продолжал лежать на кровати и тухнуть в четырёх стенах. Не хотелось абсолютно ничего. Я просто лежал. Лежал, плевал в потолок и думал. Думал о всяком: об учёбе, о родителях, о будущей жизни, о возможной карьере… В какой-то момент я рискнул и достал из-под кровати обезображенный блокнот, затаил дыхание, отсчитал до десяти и открыл его. Полистал иссохшие страницы, на которых помимо чернильных клякс и обезображенных рисунков больше ничего не было. И в какой-то момент ко мне начало приходить осознание, что, возможно, в этом всём действительно не было никакого смысла. Вдруг у меня и вправду ничего не получится и я просто останусь ни с чем. А отец будет стоять надо мной в горделивой позе, задрав голову вверх и причитать: «А я же тебе говорил». Прокручивая в голове эту мысль я осознал, что очень не хотел бы, чтобы эти догадки оказались правдивыми. Я не хотел, чтобы отец оказался прав. Не хотел, чтобы все мои труды, безвозвратно уничтоженные, действительно оказались проделаны впустую. Самое страшное в этой ситуации — признаться отцу, что он действительно был прав. А я этого очень не хотел.       Поняв, что я окончательно запутался, я упал лицом в подушку и постарался заснуть. От этих тревожных и удручающих мыслей мне плохо спалось или не спалось вообще. В какой-то момент я начал думать о том, что было бы неплохо уснуть и больше никогда не просыпаться в этом мире, где всё вдруг пошло против меня. Так я и провёл почти весь остаток каникул — в тоскливом, удручающем одиночестве и бесконтрольным чувством уныния, в котором топил себя всё больше с каждым днём. Это было невыносимо.       Долорес приехала чуть раньше и уже в середине августа вернулась в общежитие. Встреча с ней было самым радостным событием для меня этим летом. Мы встретились, прогулялись в парке, сходили в кино (кажется, это была какая-то мелодрама, на которой я едва не заснул), а потом взяли по мороженому. Наверное, это можно было назвать свиданием, но я не был уверен. Долорес рассказала, как здорово провела время со своей семьёй в Уинчестере — в своём родном городе. Мне было приятно её слушать и я был несказанно рад за неё, но в душе становилось как-то… тоскливо. Какое-то гадкое чувство неприятно жгло где-то в груди, заставляя сердце ныть от горькой боли. Возможно, это была зависть. Я не знал, потому что давно не испытывал такого чувства (а может и вообще никогда, потому что в жизни у меня было мало поводов для зависти). Завидев мой печальный вид, который я так старался скрыть (очевидно, безуспешно), Долорес поинтересовалась, всё ли в порядке. Я ответил, что всё хорошо и почувствовал, как щипят глаза. Она мне вряд ли поверила, но допрашивать не стала. Я быстро наврал ей, что мы с семьёй летали в Лос-Анджелес, штат Калифорния. У Долорес тут же разгорелся интерес, так как всегда мечтала однажды там побывать. Расспрашивала меня о всяком, а мне, побывав в Лос-Анджелесе один раз лет восемь назад когда мне было без полутора месяца двенадцать, поэтому пришлось на ходу что-то придумывать и рассказывать какую-то чепуху. Врать я никогда особо не умел, но она, вроде, поверила и была рада, что я хорошо провёл время с семьёй.       Если бы это было так…       Вообще, из той поездки в Лос-Анджелес мне много что запомнилось. Маме там предложили главную роль в одном фильме от известного режиссёра, и мы решили съездить туда всей семьёй на отпуск. Пока мама была на съёмках, мы с папой и Джен гуляли по Лос-Анджелесу, ходили на пляж, купались в океане, побывали в зоопарке, парке аттракционов и даже в Голливуде! Вообще, мы с семьёй много где бывали, но Лос-Анджелес мне почему-то запомнилась больше всего. Особенно тот день, когда нам разрешили побывать на съёмочной площадке. Пока Джен исподтишка засматривалась на симпатичных актёров, я ходил по площадке, раскрыв рот, и округлёнными глазами разглядывал всё вокруг. Мне никогда не была интересна тема кинематографии, но в тот момент это место мне показалось чем-то волшебным и невероятным. Особенно моё внимание привлекли собой огромные видеокамеры. Меня всегда интересовали подобные вещи; смотря на них во мне просыпалось желание разобрать эти вещи: выкрутить каждый винтик, внимательно рассмотреть и изучить каждую деталь, а затем собрать обратно. Это было нечто большее, чем просто конструктор, и это меня завораживало.       Наконец, оторвавшись от видеокамер (не без помощи операторов, которые меня быстренько согнали), я вернулся к Джен, продолжавшей рассматривать горячих актёров. Я в итоге так и не посмотрел этот фильм (кажется, он был для взрослых), но, как я тогда понял, всего были две главные роли: роль моей мамы и ещё какой-то женщины. Она показалась мне странной и выглядела она как-то болезненно, но в целом она оказалась приятной и весёлой женщиной, хоть и со странностями. Прошло какое-то время, все заняли свои места, и начались съёмки. Это была вторая неделя нашего прибывания в Калифорнии и за это время они отсняли, дай Бог, треть всего фильма, но мы никуда не торопились. Точнее, мама никуда не торопилась, а вот мы с папой и Джен к концу второй недели должны были вернуться обратно в Лас-Вегас, потому что папу тоже ждёт работа. Было немного грустно отсюда уезжать, но что поделать.       Когда начались съёмки мне тут же стало скучно. Честно говоря, мне не было интересно, что там происходило, поэтому я поспешил покинуть пригретое место на каком-то ящике и пытался найти чем себя занять. Все были заняты своим делами, даже Джен нашла себе увлечение (напяливала на себе какие-то элементы костюмов и любовалась собой в зеркале), а я продолжал скучать, пока не заприметил где-то в тёмном углу силуэт мальчика, сидящего на груде каких-то коробок и рисующего что-то в блокноте. Я не замечал его здесь раньше, давно он тут сидел? Он выглядел чуть младше меня, был бледным и очень худым, таким же болезненным, как та вторая актриса. Я просто стоял и смотрел на него, не решаясь подойти. В его лице я не смог прочитать ни одной эмоции. Он выглядел настолько пустым и безэмоциональным, что мне на секунду показалось, что он — робот, очень умело притворяющийся маленьким мальчиком. Какое-то время я топтался на месте, не решаясь подойти к нему и познакомиться, а когда всё же набрался смелости — к нему подошёл какой-то мужчина.       — Уилл, не рисуй в темноте, зрение посадишь, — тихо произнёс он. Вероятно, это был его отец. — Пошли отсюда, здесь нам нечего делать. Ты голоден?       Мальчик медленно поднял голову и молча кивнул.       — Рядом есть кафешка. Потом можем сходить куда-нибудь, если ты хочешь, эм, прогуляться, — мужчина неловко почесал затылок. Он выглядел таким же безэмоциональным, как его сын, и меня это немного напугало. Мальчик еле заметно кивнул, спрыгнул с коробок, и они с отцом ушли. Какое-то время я смотрел им в след, а затем кое-что заметил. На коробке, на которой несколько секунд назад сидел мальчик, лежали оставленные блокнот и карандаш. Ой. Наверное, мне стоит догнать мальчика и вернуть. Да, именно так я и решил поступить. Я взял оставленные мальчиком карандаш и блокнот в руки и невольно засмотрелся на рисунок. На бумаге был нарисован кролик. Со вспоротым животом и выколотыми глазами. Я почувствовал, как по коже пробежались мурашки. Выглядело это жутко. Я почувствовал чьё-то присутствие рядом и оторвал взгляд от рисунка. Мальчик, вернувшийся за своим блокнотом, который я так нагло рассматривал без разрешения, смотрел на меня несколько удивлённо, но не злобно. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, а затем я опомнился и поспешил вернуть ему его вещи.       — Прости, ты забыл это тут. Я собирался вернуть, честно!       Мальчик забрал свои вещи из моих рук и неловко кивнул.       — Спасибо, — тихо обронил он и поспешил уйти.       Я немного расстроился, что не смог с ним познакомиться; я постарался отвлечься от этих мыслей, но этого мальчика я почему-то ещё долго не мог выкинуть из головы. Рисунок, который он рисовал, был действительно жутким и пугающим. Интересно, у него весь блокнот изрисован подобной жутью, или это был единичный такой случай, который мне удалось лицезреть? В любом случаи, это уже не важно, ведь больше я ни того мальчика, ни его отца никогда не видел. Возможно, они вообще не отсюда: в их голосе я различил незнакомый мне акцент — возможно, британский. Но вскоре я забыл про этот случай, потому что моя жизнь продолжалась, и я не стал зацикливать своё внимание на странном мальчишке, которого я видел пару минут в другом городе, в другом штате.       Это был мой первый и последний раз, когда я побывал в Лос-Анджелесе, не смотря на то, что живём мы оттуда не так уж и далеко. Зато туда ещё несколько раз ездила моя мама на съёмки. В какой-то момент она слишком часто начала заниматься этим, но это всё-таки её работа. Тем не менее, тогда мама начала сильно отдаляться от нас. Как и отец. Вероятно, именно тогда и начались странности в наших отношениях, на которые я всегда закрывал глаза. Розовые очки я носил вплоть до двенадцатого класса, затем линзы начали трескаться, а затем они и вовсе разбились, показывая мне всю картину, которую я всю свою осознанную жизнь так идеализировал. Именно в этот момент omnia abiit iniuriam. Я бы сказал, что всё пошло по пизде, но в словаре я этого слова не нашёл.       Как бы хорошо нам не было раньше, я отчаянно понимал, что как раньше уже никогда не будет. Я старался убедить себя в том, что мне всё равно, но это было не так. С тех пор я каждый день чувствовал отвратительную горечь в груди и понимал, что от неё мне не избавиться уже никогда. Это было отвратительно. Это было неправильно.       Но тем не менее время шло. Начался второй курс, и я надеялся, что погрузившись в учёбу мне станет полегче. Не стало. Стало только хуже. Родители продолжали платить за учёбу и высылать мне деньги на проживание (мама оставила попытки выйти со мной на контакт, а отец продолжал меня игнорировать), а я тем временем едва находил в себе силы хотя бы встать с кровати. Большую часть денег я сливал на сигареты. Алкоголь не распивал — окончательно пускаться во все тяжкие мне уж точно не хотелось, потому что я и без того ощущал себя в полной заднице. Я старался учиться хоть как-то, старался общаться с однокурсниками, с Джастином, с Долорес, но всё это выходило… через силу. Из-под палки. В какой-то момент я перестал себя узнавать. Я стал другим. Изменился. И явно не в лучшую сторону. Я едва узнавал парня в отражении зеркала, что смотрел на меня. Я выглядел уставшим и замученным, я заметно похудел, кожа нездорово побледнела, а под глазами залегли глубокие тени. Мне было противно от самого себя. Настолько, что едва держал себя в руках, чтобы не разбить это поганое зеркало, которое показывало мне абсолютно другого человека. Это был не я. Я не хотел в это верить.       С наступлением осени хандра усилилась в разы, я даже забыл про собственный день рождения в середине сентября. Напомнила мне о нём звонившая поздравить меня мама; кроме неё меня также поздравили бабушки с дедушками, дядя Патрицио с тётей Мартой, кузены и ещё какие-то родственники, которых я плохо знал (отец в это время продолжал играть в молчанку). На занятиях (если я на них приходил) я спал, а ночью смотрел в потолок и размышлял о том, за что со мной так обходится жизнь. Однажды в октябре, ближе к Хэллоуину, Джастин, конкретно задолбавшийся лицезреть мою кислую мину, предложил мне травы.       — Я до такого не опущусь, — пробормотал я, вежливо отодвинув от себя протянутую металлическую коробочку с самокрутками. — Прости, но я для такого…       — Слишком правильный? Вот и правильно, нечего дурью маяться, — он посмеялся с каламбура и поджёг самокрутку. — Итак тебя на сиги подсадил.       — Это был мой выбор, ты не виноват.       Я вздохнул и упал спиной на кровать, рассматривая потолок, словно надеясь увидеть в знакомых сколах и трещинах что-то новое. Что-то, что могло бы подсказать мне, что делать и как быть дальше. Ответов на бесчисленные вопросы потолок мне не дал, а вот Джастину он, вероятно, рассказал что-то явно смешное, раз он валялся в тот момент на полу и радостно хохотал.       — Слыш, Генри, — Джастин сделал затяжку, — а ты на тусовку в субботу пойдёшь?       — На какую тусовку?       — Боже, Эмили, будь добр вынимать бананы из ушей, когда мы с пацанами обсуждаем подобные вещи, — простонал Джастин и кряхтя поднялся с пола, усаживаясь посреди комнаты. — Нейтан устраивает у себя вечеринку в честь Хэллоуина. В его царские хоромы чуть ли не весь уник приглашён. Я, конечно, утрирую, но людей будет реально дохера, — он подполз к моей кровати, а мне пришлось сесть и установить с ним зрительный контакт. Отгибая пальцы, он начал перечислять: — Там будут алкоголь, травка, горячие цыпочки. Ну, и горячие парни, но тут уже на твой вкус, — Джастин засмеялся и закашлялся дымом. — Ну так что?       — А костюмы обязательны? — склонив голову, уточнил я.       — Ага, дресс-код — единственное правило на тусе, а так можешь хоть винтовку с собой притащить, даже если это не часть костюма, всем похер будет.       — Ясно. Я подумаю, — уклончиво ответил я, снова упав на кровать. Джастин бросил короткое «окей» и вернулся на свою половину комнаты.       Какая-то часть меня хотела остаться в комнате и пролежать на кровати весь день, пока вся общага будет на тусовке, а другая — рвалась на вечеринку. В подобных мероприятиях я никогда не участвовал и для меня это было в новинку. Нет, в старшей школе у нас проводились подобные вечеринки у кого-нибудь дома, меня даже на них приглашали, но не ходил туда по собственному желанию. Не столько потому, что мне действительно не хотелось находиться там — среди шумных людей, музыки, алкоголя и, не дай боже, дури, сколько потому, что строго-настрого мне подобные мероприятия запрещали посещать родители. Только сейчас я начал осознавать, как же сильно они гиперопекали меня всю мою жизнь. Я не помню, чтобы меня хоть раз отпускали даже на ночёвку к друзьям классе в пятом, когда единственное, что нас — малолетних школьников — тогда волновало — это снова подорожавшие чипсы с газировкой, заедающие в видеомагнитофоне кассеты с фильмами, и то, что родители того, у кого мы гостили, могли случайно услышать слово «жопа» из уст героев фильма, явно не предназначенного для наших детских ушей (нам тогда было по десять, а возрастное ограничение фильма — двенадцать плюс, для нас это тогда казалось преступлением века). О каком алкоголе в таком возрасте могла идти речь? Но мои родители были твёрдо уверены в том, что там я буду заниматься чем-то явно запрещённым и ни в какую не отпускали меня на ночёвку, а в гостях я мог сидеть не более чем до семи вечера. Это было sugit. Тем не менее тогда я не считал это чем-то странным и неправильным, ведь родители просто переживали за меня, так ведь? Но сейчас я вырос и понял, каково же ограниченно было моё детство, а теперь ещё и юношество.       Но здесь — в другом городе — меня никто не контролирует, верно? Поэтому сейчас я могу делать всё что угодно. И если я сказал, что хочу пойти на вечеринку, где будут алкоголь, трава, горячие девушки (и парни) и, вероятно, ещё много чего похабного и запрещённого, то я, блять, пойду.       Я твёрдо решил — в этом году я отпраздную Хэллоуин на вечеринке Нейтана Митчелла. Впервые в своей жизни, но надо же с чего-то начинать, верно?       Но тут встала одна проблема: костюм. Я абсолютно не знал, в какой костюм мне нарядиться, а на решение этого вопроса у меня было четыре дня. Конечно, можно было бы не заморачиваться и просто накинуть на себя продырявленную старую простыню, типа призрак, но мне же не пять лет в самом деле… Хотелось бы чего-нибудь пооригинальнее. Как я слышал, многие, кто придут на тусовку, договорились одеться в персонажей из ДС комиксов про Бэтмена. Джастин готовил костюм Загадочника, главный заводила сей вечеринки Нейтан Митчелл воплотится Джокером, а Долорес, которая, как оказалось, тоже придёт на нейтовскую вечеринку, придёт в костюме безумной медсестрички (такого персонажа, вроде, не было в комиксах, это, как она сама выразилась, «просто отсебятина»). Честно говоря, то, что Долорес придёт на подобного рода мероприятие, меня здорово шокировало. Она не была похожа на того, кто посещал бы такие тусовки, с алкоголем, травой и развратом, но чья бы корова мычала, Генри!       Тем не менее, я был рад, что она тоже придёт. Может быть мне удастся её впервые поцеловать, потому что она мне, вроде как, нравится. Но я не буду торопить события, потому что вопрос с костюмом всё ещё не был решён.       Выбор пал на костюм зомби. А что, почему бы и нет? Не так уж прям оригинально, конечно, но никаких правил на счёт оригинальности к дресс-коду не было, поэтому если что — действительно попрусь с рваным покрывалом на голове. Делать костюм зомби оказалось несложно: для начала нарыл в шкафу старую одежду. Летом я, вообще-то, планировал разобрать своё шмотьё и прибраться на своей половине комнаты, а ненужные вещи сдать в ближайший секонд-хэнд, но руки у меня, по понятным причинам, до этого дела так и не дошли. И хорошо, потому что теперь эти вещи я собирался прогнуть под свои нужды, а именно — создание хэллоуинского костюма. В шкафу я нашёл завалявшуюся жёлтую рубашку в тонкую вертикальную полоску бежевого цвета, а из-под кровати достал старые чёрные брюки. Рубашка мне не нравилась, а на одной из штанин зияла огромная дырка (неудачно упал на улице), которую уже явно не зашить. Я не стал сильно церемониться: порвал вещи в некоторых местах и извалял в земле. Также я испортил свой единственный галстук, он мне никогда не нравился. Он, к тому же, фиолетовый, а я ненавижу фиолетовый. Но, тем не менее, он приятно сочетался с жёлтой рубашкой. Костюм, в принципе, был готов.       В пятницу после пар, за день до вечеринки Джастин потащил меня по магазинам, потому что он очень вовремя вспомнил, что к костюму Загадочника прилагается ещё шляпа, коей у него в гардеробе, конечно же, не нашлось. Зачем он взял меня с собой? Хороший вопрос, мне бы тоже было интересно знать на него ответ. Мои возражения о том, что я хотел бы отлежаться дома и подготовить свою социальную батарейку для такого крупного события, как первая в моей жизни вечеринка, Джастин успешно проигнорировал.       — Хватит тухнуть в четырёх стенах, Эмили, — причитал мне Джастин. — Пройтись со своим другом до ближайшего магазина не конец света.       — У меня уже ноги болят, — продолжал ныть я.       — У тебя все мышцы уже потому что атрофировались от лежаче-сидячего образа жизни, тебе надо больше делать ножками топ-топ, а то гляди реально срастёшься с кроватью, — посмеялся Джастин, приобняв меня за плечи. — Серьёзно, Генри, завязывай уже хандрить. Хочешь подыщу тебе психолога? — вдруг серьёзно поинтересовался он, на что я лениво махнул рукой.       — Не стоит, я в норме. Пока что.       «Пока что». М-да, это действительно очень обнадёживает. Тем не менее, какое-то время я действительно задумывался о том, чтобы хотя бы раз сходить на сеанс к психологу, но я вечно находил причины, чтобы не идти к нему. Нет лишних денег, нет времени, нет сил, нельзя пропускать драгоценно важную лекцию по гистологии, которую я благополучно просплю сидя за последней партой… Что-то не давало мне этого сделать. Какой-то некий… страх? Но страх чего — я так и не понял. И не хотел, если честно, потому что это означало очередное самокопание в собственной голове. А этого мне хватило сполна, особенно этим летом.       Погрузившись в свои мысли я не заметил, как мы с Джастином дошли до какого-то небольшого магазинчика, который я видел здесь впервые (наверное потому, что в этой части города я был крайне редко). Джастин, вероятно пребывающий здесь уже не первый раз, шустро прошёл вдоль рядов с одеждой и оказался перед стендом с головными уборами. К нему тут же подошла консультантка — улыбчивая блондинка в красно-жёлтой униформе — и предложила Джастину помощь, от которой тот не отказался. Больше консультантов я в поле зрения не увидел, поэтому никто не помешает мне осмотреть ассортимент магазина в относительной тишине и одиночестве.       Магазинчик торговал не только одеждой: на полках также можно было заметить дешёвые украшения, какие-то сувениры и даже какую-то посуду. Больше похоже на барахолку. Я прошёлся вдоль рядов и остановился рядом с полкой со всякими принадлежностями для вечеринок. Деньрожденческие свечи и колпаки, дудки, хлопушки с конфетти, гирлянда, мишура, даже ёлочные игрушки уже расставлены на нижних рядах, хотя до Рождества ещё два месяца. Я хотел было уже уйти из этого отдела, как поднял взгляд наверх и увидел ободки. Ободков висело разных, но меня привлекли два необычных, выделяющихся среди остальных: ободки с жёлтыми ушками кролика и, вероятно, медведя. Не знаю, почему меня к ним так притянуло, но меня сразило непреодолимое желание взять их в руки и потрогать. Так я, собственно, и сделал. Искусственный мех оказался дешёвым, но на ощупь очень даже приятным. Может, этот необычный аксессуар подойдёт к моему костюму на Хэллоуин? А что? — Зомби-кролик звучит неплохо. Или зомби-медведь. Или зомби-кролик… Нужно выбрать что-то одно.       Я подошёл к зеркалу и надел на голову ободок с кроличьим ушами. Выглядит неплохо, я бы сказал хорошо. Затем надел ободок с ушами медведя. Тоже выглядит классно, но что мне нравится больше — я понять не мог. В сомнениях я поменял ободки ещё раз пятнадцать, но так и не смог определиться с выбором. Мельком глянув на застрявшего на другом конце магазина Джастина, также крутящегося возле зеркала, примеряя различные шляпы под восторженные комплименты милой консультантки, я подметил, что время у меня ещё есть. Если что Джастин меня подождёт — сам меня сюда потащил. Примерив ободки ещё несколько раз я тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Знаю один метод, который не раз помогал мне определиться с выбором: просто повторять оба варианта в голове по очереди, пока один из них в какой-то момент мне не надоест и выбрать тот, который надоел мне меньше. Что ж, поехали.       Зомби-кролик. Зомби-медведь. Зомби-кролик. Зомби-медведь. Зомби-кролик. Зомби-медведь.       Я, как идиот, простоял с закрытыми глазами некоторое время, а затем услышал довольный возглас Джастина, который, наконец, определился с выбором и шёл с заветной шляпой на кассу. Я ещё раз взглянул на ободки, а затем перевёл взгляд на ценники. Ободки стоили всего пятнадцать центов. Плюнув на это, я потащил оба ободка на кассу. Выбор сделаю в общаге.       — О-о, Генри, тебе напомнить, что мы идём на хэллоуинскую вечеринку, а не на на день рождения моей пятилетней кузины? — ехидно прокомментировал мою покупку Джастин, на что я безразлично пожал плечами.       — Какая разница, уверен там все буду одеты как клоуны. А вариант с зомби не очень оригинален, поэтому я буду либо зомби-кроликом, либо зомби-медведем. Я ещё не решил.       — М, круто. А знаешь чё ещё круче? — Джастин обнял меня за плечи и двумя пальцами вынул из кармана какой-то клочок бумаги. — Я стрельнул номерок у той красотки. Хочу с ней познакомиться, — мечтательно промурлыкал Джастин, и только сейчас я заметил, как он светился. — Уже знаю, куда могу пригласить её на свидание. Знаю одно классное местечко, ей точно понравится.       — Ты сначала зубы научись регулярно чистить, прежде чем строить планы на девушку, которую знаешь от силы минут двадцать, — беззлобно пошутил я, получив дружеский толчок в бок. Я был рад за Джастина, искренне рад. За год учёбы вместе он показался мне хорошим и отзывчивым парнем. Его будущей девушке с ним очень повезёт. Или парню, откуда я знаю, может Джастину нравятся и парни тоже. Я мотнул головой, стараясь избавиться от этих странных мыслей. Порой я слишком зацикливаюсь на слишком неправильных вещах, которыми мне не стоит забивать свою и без того дурную голову. Мне этого хватило в старшей школе…       По приходе в общагу Джастин тут же бросился украшать свою зелёную шляпу котелок атласной фиолетовой лентой, которую он так же прикупил в том же магазинчике, а я переоделся в свой зомби-костюм, взлохматил волосы и снова примерил ободки по очереди.       Зомби-кролик. Зомби-медведь. Зомби-кролик. Зомби-медведь. Зомби-кролик…       Внезапно я остановился на втором на ободке. Я вдруг посмотрел на себя как-будто под другим углом. Покрутился, повертелся у зеркала, рассматривая себя со всех сторон и понял — это оно.       Зомби-медведь.       Вроде такой плёвый выбор: просто решить, с ушами какого зверя мне пойти на долбанную вечеринку по случаю Хэллоуина, но в тот момент я испытал какие-то странные чувства. Словно это решение — нечто большее, чем просто выбор аксессуара к костюму. У меня было чувство, что это приведёт к чему-то большему.       — Ну, что, определился, зомби-зверь? — поинтересовался Джастин, смотря на меня с широкой улыбкой, словно тоже рад за мой выбор. — Ну да, с медвежьими ушами тебе идёт больше.       — Ага, — как-то грустно отозвался я, снимая ободок и осторожно поглаживая мех большим пальцем. — С кроличьими ушами мне тоже нравится, оставлю себе.       — Как знаешь, может наденешь их на следующий Хэллоуин.       — Ага, может — согласился я и принялся переодеваться — стоять в грязной, рваной одежде было немного некомфортно.       Странные мысли не переставали лезть в мою голову, к ним же подключились мысли о том, что следующего Хэллоуина, возможно, не будет. Я не знаю почему и откуда вдруг взялись эти мысли, но от них мне стало не по себе. Я быстро переоделся и лёг в кровать, осознав, что жутко вымотался после этой часовой прогулки. Боюсь представить, каким убитым и вымученным я буду после завтрашней тусовки. А убитым я буду, вероятно, в хлам и без алкоголя с травой, потому что даже сейчас я чувствую, что не в состоянии даже встать с кровати, к тому же время уже достаточно позднее. Уснул я довольно-таки быстро, также быстро наступил и новый день. День Хэллоуина.       На вечеринку я пошёл в компании Джастина и ещё двоих парней с соседней комнаты. Долорес ещё днём ушла куда-то по делам, так что мы договорились встретиться уже у Нейтана. Мой зомби-медведский образ дополняли потёртые кеды и грязные волосы, которые я специально не мыл целую неделю и так же обвалял в земле. В тот момент я чувствовал себя жутко некомфортно от количества грязи на моём теле, но ради образа приходилось терпеть. Это всего лишь на один вечер…       В доме Митчеллов в это время собралось уже уйма народу, кто-то уже даже успел здорово напиться и сейчас находился в рассеянно-благостном настроении, валяясь где-то в траве. Главное, чтобы ситуация не вышла из-под контроля и никто не наделал делов. С полицией мне раньше не доводилось иметь дела, и мне бы хотелось, чтобы так было и впредь.       Толпа людей, разодетая в костюмы всех, кого только можно смешалась перед глазами разноцветным пятном, а громкая музыка и десятки чужих голосов больно били по голове. На какой-то момент мне захотелось уйти обратно в общежитие, завалиться на кровать и продолжать тухнуть в четырёх стенах, занимаясь самобичеванием, но в последний момент я одёрнул себя, мысленно ругая. Ладно, возможно это действительно была не самая лучшая идея, но давать дёру уже как-то поздно. Один вечер я в состоянии перетерпеть социальный контакт с окружающим миром. Это всего лишь один вечер…       Тех двоих парней, с которыми мы шли окликнул кто-то из толпы во дворе, и они поспешили ретироваться к своим знакомым, так что внутрь мы с Джастином вошли одни. Пробираясь сквозь танцующую толпу я вдруг усомнился, нет ли у меня клаустрофобии. Становилось как-то трудно дышать, а от запаха пота и алкоголя слегка подташнивало.       — Ну как тебе, Хен? — громко, стараясь перебить музыку и десятки голосов, поинтересовался Джастин, когда мы оказались в заполненной танцующими людьми гостиной. Здесь мне стало ещё больше не по себе.       — Тошнотворно, — признался я так же громко, надеясь, что мой тревожный голос был расслышан в этой несуразной какофонии из различных звуков. — Пойду на кухню, выпью чего-нибудь.       — Окей, если что я буду здесь! — весело окликнул Джастин, ныряя в танцующий хоровод цветастых персонажей из фильмов, мультиков и комиксов.       На кухне людей оказалось в разы меньше. В углу лобызалась смазливая парочка, у кухонного гарнитура в отрубе лежал какой-то парень в костюме Бэтмена, которому какой-то шутник натянул трусы на лицо, а у стены болтали какие-то девушки, с чего-то громко смеясь. На столе располагались различная выпивка, множество закусок (бо́льшую часть из которых успели подъесть какие-то троглодиты) и большая чаша с пуншем. Я подцепил пластиковый стаканчик и им же зачерпнул напиток, поспешил смочить засохшее горло и почти подавился, когда почувствовал горький, неприятный привкус. Пунш был с алкоголем. Понятно.       — Генри! А я тебя всюду ищу. Я уж думала, ты не придёшь, — раздался женский голос, на который я поспешил обернуться. В белом халате и колпаком на голове передо мной стояла Долорес. Её тёмные волосы растрёпаны, размазанный макияж подтёками очерчивал контур круглого лица, а медицинская одежда испачкана в чём-то красном (вероятно, обычная гуашь, имитирующая кровь). Даже в таком безумном наряде безумной медсестрички Долорес выглядела безумно красиво и привлекательно.       — Ха-ха, привет, Долорес, — посмеялся я, постаравшись принять непринуждённый вид, но голос слегка дрожал от волнения. — Да я только вот пришёл, зашёл на кухню попить, — я отсалютовал стаканчиком и снова глотнул это адовое пойло и тут же скорчил мину, как бы я не старался держаться.       — Брось ты, Хен, — весело рассмеялась Долорес, забирая из моих рук стаканчик. — Пить эту нейтову бурду способны лишь на голову отбитые безумцы, — произнесла она и допила содержимое стакана. Она крепко зажмурилась, но проглотила, а у меня, кажись, отвисла челюсть, — От пунша тут осталось максимум название. Хочешь знать, что в нём намешано?       — Хочу.       — Нет, не хочешь, — хмыкнула Долорес и бросила смятый стаканчик за спину. — Уверена, он смешал туда всё, что только нашёл в отцовском погребе. Делаю ставку, что пару тройку людей точно увезут в больницу с отравлением.       — Да уж, надеюсь никто от этого пойла здесь не окочурится, — неловко посмеялся я.       В компании Долорес мне почему-то всегда было как-то неловко. Может потому, что она мне нравится? Но с Чарли у меня такого не было (ну, как минимум я в себе этого не замечал). Может, она мне на самом деле не нравится и я всё себе накручиваю. Долорес милая, добрая и приятная, мне бы хотелось проводить с ней время, но у меня было такое чувство что что-то… ну не то. И я не знал, что именно и почему. Возможно, просто прошло недостаточно времени, чтобы это понять. Тем не менее мне бы не хотелось над этим париться, особенно сейчас в не самый приятный период моей жизни.       — А ты у нас кто? Бомж-собака? — посмеялась Долорес и тут же одёрнула себя. — Извини, я не хотела обидеть.       — Да всё ок, — я безразлично пожал плечами. — На самом деле я и вправду больше похож на бомжа, чем на зомби.       — А, так это зомби?       — Зомби-медведь, прошу заметить, — я демонстративно провёл пальцами по жёлтому меху — единственному чистому атрибуту на моём теле, потому что пачкать эти прекрасные ушки я почему-то побрезговал. — Зомбарей ты здесь встретишь на каждом углу, но много ли ты видела зомби-медведей?       — Действительно, ты о-очень оригинален, Хен, — она театрально закатила глаза и демонстративно взмахнула белой юбкой, порванной по краям. — А мой прикид тебе как? Мило, правда?       — Безусловно, — кивнул я. — Но к такой медсестричке я был за помощью не пришёл.       — А что? Боишься, что я случайно перережу тебе вену, пытаясь попасть в неё катетером? Или что я накачаю тебя лошадиной дозой морфина, от которой ты, как ты сказал, окочуришься, как от нейтового пунша?       — Теперь ты начинаешь меня пугать, Долорес, — улыбнулся я. — Пожалуй, мне и вправду стоит быть поосторожнее со странными медсестричками вроде тебя, даже с такими симпатичными, — я сразу же пожалел о последней части предложения, но Долорес на это лишь фыркнула и пихнула меня в бок.       — На это и был расчёт, — подмигнула она, зачерпнула в два стаканчика ещё по пуншу и вдруг серьёзно произнесла, не снимая с лица улыбки: — Ну, надеюсь выучусь я хорошо и случайно не вскрою кому-нибудь вену катетером. Это было бы не очень.       — Ага.       Она протянула мне стаканчик, мы чокнулись и залпом выпили этой бурды. Долорес выпила, почти не поморщившись, а я снова скосил мину и поспешил заесть горечь виноградом. В этот момент я чувствовал, как крупицы мужества песком рассыпаются сквозь пальцы, но я быстро забил на это чувство, видимо, от подступающего алкогольного опьянения. Быстро же меня, однако, развозило. Поэтому я старался не пить, особенно много, особенно в больших компаниях незнакомых людей, особенно вдали от дома (в моём случаи — общежития). Я очень надеялся, что Джастина вторкнет не так, как меня, и он сможет дотащить меня до комнаты. Ну, или на крайний случай переконтуюсь где-нибудь здесь, если Нейтан, конечно, будет не против.       Если честно, на этой тусовке я не учуял ни капли хэллоуинского настроения. Обычная вечеринка, с обычной музыкой, танцами и алкоголем, разве что все здесь были разодеты как клоуны (а костюмов клоунов здесь тоже было предостаточно), даже никаких хэллоуинских украшений в доме не наблюдалось, лишь во дворе перед входом бросили парочку фонариков в виде тыкв, а на входе повесили бумажных летучих мышей. В детстве я отмечал Хэллоуин со своими друзьями. Каждый год мы наряжались в костюмы и ходили по домам колядовать. Тогда ещё всё было хорошо: я был маленьким, беззаботным ребёнком и тогда меня ничего не волновало. А сейчас я вырос, и на меня вдруг навалилось всё подряд. И дальше будет только хуже, в этом я был уверен.       От этих мыслей мне тот час сделалось грустно. Чёрт, я ведь отдыхать сюда пришёл, а не хандрить…       Мой понурый вид не обошёл внимание Долорес, которая в этот момент мне, оказывается, что-то рассказывала, а я всё прослушал.       — Ты в порядке, Хен? — вежливо спросила она. — Чего загрустил? Расстроился, что я выбрала платье по скидке, а не то, которое мне понравилось?       Мне сделалось неловко и я замотал головой.       — Прости, Долорес, я, я ничего, я просто немного… задумался. Извини, — стыдливо пробормотал я заплетающимся языком, понимая, что мои оправдания были так же жалки, как и я сам. Я был жалок. Сжимая пластиковый стаканчик в руке я стыдливо опустил голову, не решаясь посмотреть на Долорес. Но она не стала сердиться или вроде того. Я почувствовал, как она обняла меня за плечи.       — Всё ещё расстраиваешься из-за ситуации с семьёй и учёбой?       Я стыдливо поджал губы, сминая стаканчик до размеров атома. Очень не хотелось обсуждать такое с девушкой, которая мне, вроде как, нравится. И дело даже не в том, что эта тема для меня слишком личная, а в том, что мне не хотелось показываться перед Долорес таким нытиком и слабаком. Я не хотел падать в её глазах, хотя, кажется, падать уже некуда. Я и так на самом дне.       — Нет, что ты, — отмахнулся я, попытавшись натянуть на себя улыбку, но вышла она, вероятно, ужасно, если судить по тому, как вздрогнули черты лица Долорес. Я разжал пальцы и попытался налить в смятый, потресканный стаканчик алкогольного пунша. — Я давно отпустил эту историю, мне уже всё равно, ага. Я уже почти не переживаю об этом.       — Ага, так сильно не переживаешь, что все каникулы проторчал в четырёх стенах в общаге? — поинтересовалась Долорес, а я подавился пуншем. — Думаешь, я поверила в твои байки про Калифорнию?       — Откуда ты…       — Во-первых, хрен я поверю, что ты вернулся с пляжного сезона бледным как поганка и жутко похудевшим; во-вторых, что-то я не получила от тебя никаких сувениров из Лос-Анджелеса, а ты человек такой, что обязательно привезёшь что-нибудь для своих друзей, ну и, в-третьих, Джастин мне всё рассказал.       — Джастин?! — удивился я. — Откуда ты знакома с Джастином?       — Он тебе что, не рассказывал? Мы вообще-то в школе вместе учились, — смутилась Долорес. — В Уинчестере. Мы оба родом оттуда. Всю среднюю школу меня за косички дёргал и под юбку заглядывал, а потом получал линейкой в глаз. Честно, я сама удивилась, когда узнала, что он тоже поступил учиться сюда — в мединститут, при том, что класса до десятого он путал лево и право. Не уверена, что он и сейчас этого не делает, но я бы всё равно к такому дантисту на приём не пришла. Но меня одно волнует, Генри: почему ты соврал мне про Калифорнию?       Я почувствовал, как покраснел с головы до пят. Мне было жутко стыдно. И не столько потому, что мой глупый обман раскрылся, а сколько потому, что, что Долорес узнала, что я вру ей. И ведь она знала всё это время, так почему не сказала?       — Ну… Мне стыдно было, понимаешь? — я вновь опустил голову, сгорая со стыда. В этот момент мне захотелось провалиться сквозь землю, и я в очередной раз пожалел о том, что вообще пришёл на это глупую вечеринку. Конечно, рано или поздно этот диалог у нас с Долорес бы всё равно состоялся, в этом я был уверен, но почему именно сейчас? — А ты почему раньше не сказала, что знаешь правду?       — Надеялась, что ты сам расскажешь, а потом как-то забыла об этом, — она пожала плечами, водя пальцем по поверхности стола, рисуя незамысловатые узоры. — Да и не думала, что это так важно. Если ты соврал об этом, то наверняка на то были причины. Но, Хен, давай договоримся, что если ты не хочешь о чём-то говорить — так и скажи, я не буду лезть с допросами, окей? Я тебе не враг, всё-таки.       — Ага, — я кивнул, стараясь сморгнуть предательски подступившиеся слёзы. Надеюсь, Долорес не успела этого заметить. — Прости, что соврал. Постараюсь больше так не делать.       — Всё ок, просто знай, что я всегда рядом и что я в любой момент готова тебя выслушать и поддержать, лады? — она протянула мне новый стаканчик с нейтовой бурдой и тепло улыбнулась мне. — Мы же друзья, так ведь?       Да, друзья…       — Конечно, — улыбнулся я, мы чокнулись и снова выпили. В этот момент я почувствовал, как в желудке неприятно забурлило. Наверное, мне следовало бы остановиться или хотя бы сбавить обороты употребления спиртного, но алкоголь в моём организме уже сорвал педаль тормоза, и меня уже вряд ли что остановит. Разум постепенно пьянел, как и разум Долорес: она уже заметно покачивалась из стороны в сторону. — Обещаю, я больше тебя не обману.       — Что ж, на первый раз прощаю, Эмили, но в следующий раз я постараюсь, чтобы однажды тебе всё же вскрыли вены катетером, — посмеялась Долорес, и я прыснул от смеха.       — В таком случаи я постараюсь не болеть.       Я хотел сказать что-то ещё, но Долорес вдруг кто-то громко кликнул. К нам подошёл какой-то дерзновенный парень в фиолетовом пиджаке, колесом выпятивший грудь и с гордо поднятой головой. Его спутанные волосы покрашены чем-то зелёным, лицо обсыпано белым мелом, а губы неаккуратно накрашены красной помадой. Джокер из ДС комиксов про Бэтмена, точнее им лишь прикидывался старшекурсник Нейтан Миттчел. Интересно, это он натянул трусы на голову тому парню, косившего под альтер эго Брюса Уэйна?       — Долорес, детка, я тебя разыскался везде, — слащавым голосом протянул Нейтан, обняв девушку со спины. Тот оказался выше неё на целую голову, а меня — на полголовы.       — Прости, Нейт, с другом разговорилась, — хихикнула Долорес и приподнялась на носочки. Они поцеловались, а мне стало как-то неловко. Не ожидал, конечно, что Долорес — такая тихая и прилежная девушка — сможет одурманить и завоевать сердце одного из самых популярных студентов универа — четверокурсника Нейтана Миттчела. Он так же как и я учился на дантиста и учился он отлично, преподаватели часто ставили нам его в пример, но этот парень всегда вызывал у меня подозрения. Какие — я не знал, но интуитивно старался держаться от него подальше. — Нейтан, это Генри, мой друг, я тебе рассказывала про него. Генри — Нейтан, мой парень.       — Приятно познакомиться, — мы с Нейтаном пожали руки. — Слышал о тебе в деканате, преподаватели тебя не особо любят.       — Неудивительно, — хмыкнул я, но слова Нейтана звучали как-то беззлобно, поэтому я не обратил на это внимания. На этого парня мне как-то плевать.       — Ой, нет, ты не подумай, я не стебусь или вроде того, — вдруг опешил он, виновато улыбаясь. — Долорес рассказывала, ты классный парень. Я даже как-то ревновать начал, — Долорес, хихикая, шутливо пихнула того в бок. — В общем, рад был с тобой познакомиться, но, если ты не против, я, пожалуй, украду свою медсестричку. Ты обещала провести кое-какие осмотры наедине, — промурлыкал Нейтан, целуя Долорес в щёку и вызывая у той взрыв хохота.       — По записи, молодой человек, — она чмокнула парня в губы и обернулась на меня. — Не против, если я тебя оставлю, Хен?       — Конечно нет, развлекайтесь, — я отсалютовал им стаканов и залпом выпил содержимое.       Когда они ушли, на душе снова стало тоскливо. Не сказал бы я, что я расстроен подобным исходом, но в какой-то мере я был даже рад, что сердце Долорес оказалось уже занятым. Теперь мне хотя бы не придётся мучиться от неопределённых чувств. Обстоятельства сделали всё за меня. Как обычно. Ну, мне не привыкать.       Какое-то время я неподвижно стоял и пялился в коридор, в котором быстро потерялась парочка, и думал о своём, хотя думать уже было как-то тяжеловато. Градус алкоголя здорово вдарил в голову, заставляя мысли расплываться и ускользать от меня куда-то в небытие. Остатками здравого смысла я понимал, что не хочу находиться в этом месте, но было уже поздно. Я черпал и черпал алкоголь из чаши, выпивая стакан за стаканом. Мне не хотелось ничего, кроме как напиться до беспамятства, чтобы хоть на один вечер позабыть о всех своих печалях, тянувшие меня на дно уже второй год. Хотелось снять напряжение, хотелось натворить чего-то такого, то чего на душе сразу станет легче.       Кажется, я допил весь пунш, а больше я не помнил ничего. В смутных отрывках воспоминаний я смог выловить какие-то размытые фрагменты, настолько нечёткие, что казалось это лишь неразборчивые кляксы, прямо как те, что остались от моих рисунков и записей в томсамомблокноте, о котором я больше не вспоминаю (стараюсь не вспоминать). Пришёл в себя я на следующий день в обед. Не успел я толком понять, что я и где я — как меня вырвало в, благо, заботливо поставленный Джастином возле кровати тазик. Очнулся я в общежитии, и именно Джастин меня до сюда и донёс. И, по его словам, это была та ещё задачка, ведь сам он был далеко в нетрезвом виде, а до общежития идти не пять минут. На трети пути обессиленный Джастин сдался и вызвал такси, но этого я тоже не помнил. Зато Джастин помнил отлично, ведь ему пришлось доплатить водителю за химчистку, потому что кое-кто наблевал прямо в салоне. После этого я поклялся себе больше не пить. По крайней мере не в таком количестве. Я не был уверен, что Джастин от меня что-то скрывал, но я очень надеялся, что я не успел вытворить что-нибудь такое, что на всегда закрепится на мне позором до конца университетских дней. Но когда я, протрезвевший и отошедший от такой бурной вечеринки, не словил ни одного косого или усмехающегося взгляда в коридорах учебного заведения, я с облегчением вздохнул.       Мне потребовалось два дня, чтобы полностью отойти после той бурной ночки, а на третий день, во вторник мне пришлось-таки явиться на занятия. Полдня я клевал носом, но после обеденного перерыва я вдруг оживился, но лекции мне никакого удовольствия не приносили, поэтому я принялся чирикать что-то в тетради. Я не мог назвать себя художником, но я любил порой порисовать что-то незамысловатое — просто чтобы убить время. Различные узоры паттерном украшали последние страницы толстой тетради, это действительно приносило мне мимолётное удовольствие в последние часы скучных занятий. Через какое-то время узоры мне надоели и я принялся рисовать что-то другое. Я не умел рисовать, но рука сама собой выводила что-то странное, но очень знакомое. Я пригляделся и понял, что рисовал уши. Медвежьи уши. Чуть погодя я прорисовал округлю голову, мордочку и шерсть, немного подумал и пририсовал получившемуся медведю (пусть и кривому и анатомически неправильному) шляпу-цилиндр. Не уверен, что медведи носят шляпы, но я, вроде, ни перед кем за свои художества отчитываться не должен. Дорисовать мне не дали, потому что тетрадь вдруг выхватили у меня из-под носа.       — Интересные у Вас тут художества, мистер Эмили, — хмуро произнёс преподаватель по биологии, нагло листавший мою тетрадь, разглядывая рисунки, явно не относящиеся к его предмету. — Вам с таким рвением к рисованию надо было в художественный ВУЗ идти, а не медицинский, — я сжался от стыда, когда по рядам перекати-полем пробежалась волна смешков. — Я обязательно поставлю вопрос о Вашем отчислении в деканате, мистер Эмили. А это, — он хлопнул тетрадью в своих тощих, жилистых руках, — заберёте после занятий.       Какой sugit…       Хотя, вопрос об отчислении меня ни капли не напугал, даже заинтересовал. Может хоть так от меня отстанут…       Последней парой у нас была латынь. Хоть что-то более-менее приятное. Почти на всех занятиях я внимательно слушал лекции, вёл конспекты и даже отвечал на вопросы. Мне действительно нравилась лингвистика, хотя французский в школе мне давался со скрипом. Я, вообще, не утруждал себя в том, чтобы до посинения учить что-то, что мне ну не нравится, но в школе мне всё давалось легко само по себе. Чего не скажешь об университетской программе…       Когда прозвенел спасительный звонок, мистер Адамс — наш преподаватель по латыни (единственный преподаватель, чьё имя я соблаговолил запомнить) — попросил меня остаться и помочь в каком-то деле. Честно говоря, мне очень хотелось вернуться в общежитие и отдохнуть от ничегонеделания, но отказать этому милейшему дедуле у меня не позволяла совесть.       — Смотрю, хорошие оценки у Вас только по моему предмету, мистер Эмили, — ровным тоном произнёс мистер Адамс, рассматривая мой табель. В аудитории мы в тот момент остались одни, поэтому наш разговор был сугубо между нами. Мистер Адамс попросил меня проверить работы первокурсников, оправдываясь тем, что у него не было на это времени. Я хоть и хотел спать, но срочных (да и в принципе) дел у меня в тот момент не было, поэтому я не стал возражать и добросовестно сел проверять работы. Это не должно занять много времени, подумал я, почему бы и не помочь.       Я невольно поморщился, когда мой любимый преподаватель по моей единственной любимой дисциплине завёл разговор о моей успеваемости. Я не хотел устраивать спор или скандал на этой почве, поэтому спокойно произнёс:       — Вы абсолютно правы, мистер Адамс, — наверное, стоило бы сказать что-то ещё, но слова в голову не лезли. Мне казалось, что что бы я не сказал — всё это будет выглядеть как пустые оправдания моей лени и нежеланию учиться. Но так, в принципе, всё и было, чего уж тут скрывать. — Мне просто, эм, не нравится здесь учиться. Я не хочу здесь учиться и никогда не хотел, — добавил я, когда молчаливое напряжение начало давить на голову огромным валуном.       — Вот как, и почему же Вы здесь? — возможно, этот вопрос должен был звучать как-то пассивно-агрессивно, но слова мистера Адамса прозвучали абсолютно беззлобно, и я даже слегка расслабился.       — Долго рассказывать, но если кратко: я здесь по прихоти своего отца, — фыркнул я, продолжая перебирать тесты и надеясь, что на этом разговор закончится.       — Мистера Грега Эмили? Да-а, Ваш отец — поистине невероятный врач, — восхищённо вздохнул мистер Адамс. — Вы знали, что я у него преподавал?       — Серьёзно? — удивился я.       — Серьёзно. Это было давно, я сам тогда был ещё молод, но Вашего отца помню хорошо.       — И что Вы можете о нём сказать, мистер Адамс?       — Могу сказать, что Ваш отец был очень целеустремлённым и непоколебимым молодым человеком, даже не смотря на то, что медицина ему тоже не нравилась, — мистер Адамс покачал головой и вернулся к своим делам, а я удивлённо вздёрнул головой.       — Не нравилась? Как это?       — Ваш отец Вам не говорил? — удивился мистер Адамс, поправляя съехавшие с носа очки. — Он никогда не был заинтересован в медицине. Слышал, он даже сбежал учиться в полицейскую академию, но с ней у него ничего не срослось, а как поступил сюда по наставлению своего отца — Вашего деда — так в нём тут же раскрылся невероятный потенциал. Вот так Грегори Эмили и стал самым известным и профессиональным дантистом во всём Вегасе, если не во всей Неваде. А Вы что можете сказать по этому поводу?       Я ошарашено смотрел куда-то сквозь мистера Адамса, абсолютно потерявшись во времени. Мне показалось, что мир вокруг на какой-то миг вдруг остановился, а затем я почувствовал, как меня начала пробирать неконтролируемая злоба. Мой отец сам не хотел этим заниматься и заставляет этим заниматься и меня?! Он возмещает на мне свою злобу и обиду или что?! Я сильно сжал кулаки и почувствовал, как глаза начинают намокать, а в груди разгорается огонь ненависти и обиды.       Почему это так inique?       Посторонние звуки я слышал как через толщу воды, поэтому голос мистера Адамса я разобрал не сразу. Он положил ладонь на моё плечо и обеспокоенно смотрел мне в глаза. Кажется, он спрашивал, всё ли в порядке.       Нет. Ничего не в порядке. Уже больше года ничего не в порядке. Но, кажется, скоро я это исправлю. Прямо сейчас.       — Да, — дрожащим голосом ответил я, медленно вставая с места. — Да, я в порядке, мистер Адамс. Но, думаю, больше мы с Вами не увидимся. До свидания, — я сунул в руки преподавателя стопку проверенных работ и быстро вылетел из аудитории. И направился в деканат.       В этот же день я подал заявление об отчислении.       Пока я бегал по преподавателям, собирая подписи, у меня в голове не возникло ни одной мысли о том, что я совершаю ошибку. Нет, я делал всё правильно, я в этом не сомневался.       — Вы в этом уверены, мистер Эмили? — поинтересовался мистер Адамс, когда я всунул ему заявление об отчислении, чтобы он расписался. Я уверенно кивнул головой, и мистер Адамс улыбнулся. — Что ж, тогда удачи, мистер Эмили.       Мы пожали руки, и больше я его не видел. Ни преподавателей, ни однокурсников, ни стены этого противного университета, на который я безрезультатно потратил больше года своей жизни. В этот момент я твёрдо решил, что больше не буду поддаваться прихотям своего отца, просто потому, что с ним однажды поступили точно так же. Я больше не позволю управлять собой как марионеткой. С меня достаточно. Больше на манипуляции отца я не поведусь, ни за что.       — И куда ты теперь пойдёшь? — спросил у меня Джастин, наблюдая, как я собираю вещи. Он не был удивлён моему отчислению, но удивился тому, что это произошло так внезапно. Он с самого начала был уверен в том, что до конца обучения я точно не продержусь. Я тоже это знал, в глубине души.       Вопрос Джастина заставил меня застыть с рубашкой в руке. Действительно — а куда мне идти? Домой мне дорога закрыта, никаких родственников поблизости не было. Конечно, я мог бы на остаток карманных денег снять где-нибудь комнату и устроиться куда-нибудь работать, но такой расклад событий меня не устраивал. Я начал вспоминать, где живут мои ближайшие родственники, у которых я мог бы переконтоваться хотя бы какое-то время, пока не найду работу. А почти все мои родственники живут либо в Лас-Вегасе, в который я ну очень не хочу возвращаться, либо где-то очень-очень далеко, за несколько штатов отсюда или вообще в другой стране.       Я вспомнил дядю Патрицио и тётю Марту. Интересно, они не были бы против, если бы я наведался к ним в Сент-Джордж? Они переехали туда не так давно, как я слышал из рассказов мамы, и мне бы не хотелось так внезапно вторгаться в их жизнь, особенно учитывая то, что виделись мы с ними крайне редко и плохо знаем друг друга. Но делать было нечего, поэтому я тут же им позвонил и вкратце рассказал о своём затруднительном положении. На удивление они отозвались теплом и с радостью были готовы приютить меня, как я сам выразился, «на какое-то время». Мне было очень неловко, но дядя с тётей радостно уверяли меня, что всё хорошо и что они не против, чтобы я пожил с ними. Тем не менее, деваться мне больше некуда.       Я попрощался с ребятами: парни из соседней комнаты спели мне какой-то глупый стишок и (чересчур сильно) похлопали по плечу, а Джастин и того чуть не разрыдался, потому что: «Я слишком к тебе привязался, чувак». Долорес о моём отчислении расстроилась не меньше, перед моим отъездом она крепко обняла меня и пожелала удачи.       — Может, когда-нибудь ещё увидимся? — прошептала она, и я увидел в её глазах слёзы.       — Может быть, — я хотел поцеловать её, хотя в лоб или в щёку, но воздержался, поэтому мы ограничились объятиями. Честно говоря, в тот день я не был уверен в том, увидимся ли мы ещё когда-нибудь. Мне почему-то казалось, что нет.       Я попрощался со всеми, а затем навсегда покинул Парадайс. Уезжая из этого города, я вдруг почувствовал, как от сердца отлегло. Меня сразили приятная лёгкость и умиротворение, словно всё это: университет, учёба, медицина — тянуло меня на дно. Да почему «словно»? — так всё, собственно, и было. И я жалел, что поддался на манипуляции отца и согласился на всё это. Мог бы я вернуться в прошлое — ни за что бы не согласился. Не согласился бы тратить время на абсолютно не нужное мне обучение, не позволил бы обращаться со мной так, не позволил бы разбивать мои старания и мечты в пух и прах, просто потому, что так этого хотел отец. Больше я этой ошибки не повторю. Никогда.       По приезде в Сент-Джордж я немного заплутал. Этот город выглядел в разы чище и свободнее, чем те же Вегас или Парадайс. Здесь даже воздух был другой, дышать здесь было намного легче. Невольно улыбнувшись, я продолжил колесить по незнакомым улочкам. Городишка оказался пустоватым, по дороге я встретил от силы пару тройку людей. Строения здесь были скудненькие, однотонные и однообразные, а жилые дома здесь были высотой не выше двух этажей. Наверное, это должно было навевать на мне тоску и тревожность, но почему-то здесь мне было хорошо. Здесь было так тихо и спокойно. Здесь не было шума, не было суматохи и движения, как в Неваде. Здесь было… спокойно.       Здесь я почувствовал себя как дома.       К дому дяди Патрицио и тёти Марты я подъехал лишь спустя час катаний по городу. Жили они ближе к окраине, здесь мне встречались маленькие домики и коттеджи, мало отличавшиеся друг от друга. Дядя с тётей приняли меня гостеприимно, и мне почему-то стало неловко. Я не собирался задерживаться у них надолго, лишь на некоторое время, пока не найду работу и в принципе не решу, что мне делать дальше. А что мне делать дальше — я абсолютно не знал. И не хотел пока что об этом думать, если честно, поэтому пока что моей главное задачей было поиск работы и отдельного от родственников жилья. Я надеялся, что с этим у меня проблем не будет, но учитывая то, как складывалась моя жизнь в последние годы, я готовился к худшему.       Не успел я войти в дом, как дядя с тётей потащили меня на кухню ужинать, отчего я смутился ещё больше. Мне всё ещё было неловко от того, что я вот так внезапно нарисовался в их жизни и буду здесь ещё какое-то время, но раз они так гостеприимно ко мне относились, то, наверное, и волноваться мне не стоило. Я постарался унять панику, убеждая себя в том, что всё в порядке; это мои родственники, они же не выгонят меня. Ну, я на это надеялся. Дядя Патрицио не был как мой отец. Мне казалось, что все мои родственники были лучше моего отца, потому что в моих глазах он опустился ниже некуда. Это было ужасно.       За столом тётя Марта поинтересовалась, что именно подтолкнуло меня на отчисление, и мне пришлось в подробностях рассказать им всю правду. Об отце, о моём нежелании учиться в мединституте, об испорченном блокноте… Они внимательно слушали, не перебивая, что удивило, ведь они были теми ещё болтушками, любившими вставить своё слово посреди разговора. Но в тот момент они сидели молча: тётя Марта то и дело всё охала и ахала (особенно на моменте, когда я рассказал, что мой отец сотворил с моими многолетними трудами), а дядя Патрицио сидел практически неподвижно, уложив подбородок на скрещенные пальцы, нахмурив брови и периодически кивая. Таким серьёзным я не видел его никогда. Вероятно, его очень разочаровало поведение своего брата (по крайней мере мне так показалось).       Когда я закончил свой рассказ, тётя Марта покачала головой.       — Вот уж не ожидала от Грега такого. Мне всегда казалось, что он поддерживал тебя во всём, в любом твоём решении…       — Мне тоже так казалось, а потом я повзрослел, и всё пошло наперекосяк, — я пожал плечами, продолжая ковыряться в пасте, аппетита не было совсем. — Никогда не думал, что моя жизнь превратится вот в это. Отца словно подменили. И маму я свою не узнаю, они теперь словно совсем другие люди. Они для меня чужие, и я не хочу их знать.       Дядя Патрицио поморщился после слов о своём брате, а затем встал из-за стола и подошёл ко мне.       — Я поговорю с твоим отцом, парень, — он похлопал меня по плечу, а его слова не вселили в меня ни капли надежды на хоть что-то хорошее. — Не знаю, будет ли от этого толк, но я хотя бы попытаюсь его вразумить.       — Если честно у меня нет абсолютно никакого желания как-либо контактировать с этими людьми, — я отбросил вилку и сложил руки на столе. Мой голос мне казался каким-то безжизненным, и меня это немного встревожило. — Не думаю, что однажды смогу их простить. Особенно отца. Тем более его…       — Они всё-таки твои родители, Хен, — осторожно обронила тётя Марта. — Однажды вы обязательно помиритесь.       — Однажды, — небрежно бросил я, не сказав больше ни слова.       В тот вечер дядя Патрицио созвонился с моим отцом. Я никогда не позволял себе такой наглости, как подслушивать чужой разговор, но в этот раз я отмахнул свои принципы и расположился у двери, прижимая ухо к щели в дверном проёме. Сам разговор я разобрал плохо, но я слышал, как дядя Патрицио постепенно переходил на громкие тона, а затем начал откровенно кричать. Один из отрывков разговора я-таки смог расслышать:       — Ты зачем всё это делаешь, Грег?! На папку разозлён? Так злись у себя в омуте, а пацана его мечты не лишай. Не имеешь права решать за него то, кем ему становиться. Поверить не могу, что мне приходиться это разжёвывать тебе как маленькому ребёнку, Грег! Ты же сам когда-то был таким!       Дальше пошла откровенная ругань. Я слушал это ещё какое-то время, а затем ко мне подошла тётя Марта и осторожно вывела меня из коридора, придерживая за локоть.       — Они ещё долго будут ругаться, дорогой, нечего там слушать, — она покачала головой и привела меня в их с дядей Патрицио спальню.       Пока дядя внизу продолжал ругаться с братом, тётя Марта старалась отвлечь меня светской беседой: рассказала мне про переезд, про город, про соседей. Показала фотографии с их с дядей Патрицио свадьбы, на которой меня не было, потому что тогда я был ещё совсем малышом. Листая фотоальбом я наткнулся на фотографии, где вместе с ними запечатлён маленький, круглолицый мальчик. Я смутно помнил его, потому что видел его всего раз на каком-то празднике, когда тот был ещё годовалым малышом. Мне самому тогда было три или четыре, поэтому плохо помню его. На его похоронах меня не было, поэтому тот раз был единственным, когда я застал своего младшего двоюродного брата.       — Мы всё ещё вспоминаем его, — печально отозвалась тётя Марта, грустно улыбаясь. Она осторожно провела кончиками пальцев по чёрно-белой фотографии и тяжело вздохнула, явно стараясь совладать с эмоциями. — После смерти Сэмми мы с Патрицио какое-то время не решались заводить ещё одного ребёнка, а когда через несколько лет собрались с духом, то… ничего не получалось. Видимо, Бог решил, что раз первого не уберегли, то и второго не убережём, — она вздохнула и прикрыла альбом.       — Вы же знаете, что это не ваша вина? — осторожно обронил я, стараясь поддержать тётю, на что та грустно улыбнулась.       — Конечно, просто… — она быстро смахнула подступившие слёзы, — возможно, просто такова наша судьба. И мы не в силах идти наперекор воли Божьей.       Я хотел сказать что-то ещё, но слова в голову не лезли. Я не знал, как ещё подержать тётю, поэтому молча склонил голову, глубоко задумавшись. Я верю в Бога, но поверить не могу, что он позволяет себе такое. Почему позволяет маленьким детям умирать от рака. Почему позволяет душегубам воровать чужие жизни и разрушать чужие мечты.       Почему Бог позволяет миру катиться в Ад?       Я старался не думать об этом, но тягостные мысли сами прокрадывались в голову, затмевая рассудок мрачными картинками. Темы для другого разговора в голову не шли, поэтому мы с тётей остались сидеть в молчаливой тишине. Каждый думал о своём. Тётя Марта, кажется, думала о Сэмми, а я думал о том, как бы сложилась их с дядей Патрицио жизни, если бы рак не сразил их единственного сына. Наверное, они бы так и остались в Лас-Вегасе, а мне бы не к кому было переехать сюда — в Сент-Джордж. Я поймал себя на мысли, что размышляю в каком-то эгоистичном русле и отмахнулся от подобных мыслей. Больше я на эту тему раздумывать не хотел.       Голос дяди Патрицио внизу затих, а затем он поднялся к нам и неловко потоптался в дверном проёме, явно подбирая нужные слова.       — В общем, как я и говорил, смысла от этого разговора не было, мы с Грегом только больше переругались, — он неловко потёр шею, стараясь не смотреть мне в глаза. — Не переживай на этот счёт, Генри. Твой папаша перебесится, и вы помиритесь.       Я кивнул и поблагодарил его, хотя его слова не внушили мне ни грамма спокойствия. Наоборот всё внутри напряглось до предела, шестое чувство подсказывало мне, что вот-вот произойдёт что-то ужасное. И оно не подвело: через два дня мне пришло письмо от отца, длинною всего в пять слов:       «Ты мне больше не сын»       Что ж, чего-то такого и следовало ожидать. Видимо, слишком много ошибочных ожиданий на меня слишком больно ударили по его чувству собственной важности. Почему-то его слова не сильно расстроили меня, но я чувствовал, как внутри словно обрушился целый город. Ещё два года назад всё было хорошо, мы были дружной семьёй, родители любили меня таким, каким я был, а затем всё так резко поменялось. Порой я до сих пор не мог поверить в то, что это действительно не сон и всё взаправду. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Я чувствовал себя горько.       — Хочешь расскажу кое-что про твоего папашу? — предложил мне дядя Патрицио. Тётя Марта ушла в магазин, поэтому мы с дядей остались одни. Мы сидели на кухне, дядя попивал кофе, а я уже битый час сверлил письмо взглядом, словно желая найти в этих словах новый смысл. Я поднял голову на дядю и медленно кивнул. — Он тоже не хотел становиться врачом.       — Я знаю, — вздохнул я, и дядя продолжил:       — Но стал, наш папаша его заставил. Хочешь узнать всю историю целиком? После окончания школы твой папаша сбежал. Просто сбежал с дорожной сумкой на плече и документами в охапке. Уехал чуть ли не на другой конец страны учиться в полицейскую академию, — я кивнул, припоминая, что мистер Адамс мне про это уже рассказывал. Но мне бы хотелось послушать полную версию этой истории. — Он всю жизнь мечтал стать полицейским, готовился, тренировался, а потом знаешь что? Ему не понравилось. Честно, я без понятия где он взял деньги на обучение и переезд, но отучился он там все три года. А ему просто не понравилось. Он понял, что это не его, причём ещё на первом курсе. Думал, мол дальше будет лучше, но нет. Мнения он своего не изменил, а сам он с позором вернулся домой под проницательный взгляд нашего отца, аля «А-я-же-тебе-говорил». В итоге мы с Грегом учились вместе на одном курсе в медвузе, где учился и ты. Меня самого медицина не сильно интересовала, я учился так, на три-четыре, а вот твой отец вырвался вперёд, — воодушевлённо рассказывал дядя Патрицио, а я впитывал его слова как губка. Мой отец мало про себя рассказывал, может хоть его брат поведает мне про него хоть немного из его жизни. — Изучение медицины поглотило его с головой, хотя в школе он не дружил ни с химией, ни с биологией. В итоге университет он закончил с отличием, получил докторскую степень, а затем стал кандидатом наук! — я видел гордость за своего брата в глазах дяди Патрицио. Я и раньше знал, что мой отец защищал докторскую диссертацию и какое-то время занимался научной деятельностью, но никогда не воспринимал это как-то серьёзно, но теперь я чувствовал восхищение и даже какую-то гордость за отца. — Да-а, в нашей семье таких великих людей ещё не было. Представь, что бы было, если бы он так и остался работать полицейским, работать которым у него, грубо говоря, ну не стояло?       Я помолчал какое-то время, раздумывая над его словами, и понял, что не могу представить, как сложилась бы его жизнь. Как сложилась бы наша жизнь. Быть может, он бы не повстречал мою маму, и не родился бы я… У Джен бы были другие брат или сестра, может у неё бы был другой брат Генри, с которым у них могли бы быть отношения лучше, чем у неё со мной. На какой-то миг мне стало как-то грустно, а затем я почувствовал тяжёлую ладонь на своём плече.       — Но, эй, парень, знаешь, что я тебе скажу? — продолжил дядя, серьёзно смотря на меня. — То, что твой папаша ошибся в своём выборе не значит, что так будет и у тебя. Борись за свой выбор, за свои мечты. Даже если ты ошибся, даже если ты упал — это ничего не значит. Лучше попробовать и пожалеть, чем не пробовать и пожалеть. Кем ты хочешь быть?       — Я… я хочу быть механиком, — уверенно ответил я. — Инженером робототехником.       — Роботы, отлично, — дядя Патрицио по-дружески хлопнул меня по плечу и широко улыбнулся. — Здесь, в Сент-Джордже есть технологический колледж с курсом робототехники. Учебный год уже как два месяца начался, но со следующего года ты сможешь туда поступить! А до этого времени можешь позаниматься самостоятельно, мы поможем тебе достать необходимые детали, можешь разобрать какие-нибудь неработающие вещи…       — Воу-воу-воу, дядя, — опешил я, удивлённо смотря на родственника. — Мне на обучение в колледже ещё копить и копить, мне ещё работу надо найти, а то и две, и…       — Не переживай об этом, парень, мы с Мартой оплатим тебе обучение. У нас всё ещё открыт вклад в банке, в который мы откладывали деньги на Сэмми, и там уже накапало прилично процентов, так что этого хватит чтобы оплатить тебе обучение в колледже. Не переживай по этому поводу, Генри, ты сможешь жить у нас во время обучения, а наработаться ты всегда успеешь, — посмеялся дядя Патрицио и по-дружески пихнул меня в бок. — Главное не переставай идти к своей мечте и не слушай всяких идиотов вроде твоего папаши. Ты умный парень, но твой ум направлен не в то русло, Генри. С твоим складом ума в медицине тебе делать нечего, а вот в инженерии… Уверен, ты добьёшься больших успехов, — дядя потрепал меня по голове. — Мы в тебя верим, племяшка.       Мне хотелось плакать от счастья. Я поверить не мог, что череда чёрных полос в моей жизни, наконец-то, сменилась белыми. Смотря на дядю счастливыми глазами, полными слёз, я боялся, что сейчас проснусь, и окажется, что всё это было сном, но я не просыпался. Это было взаправду.       И я наконец-то был beatus.       Была середина ноября, до следующего учебного года оставалось девять с половиной месяцев, но время я зря не терял: я решил снова заняться робототехникой — моей страстью, моей любовью, делом всей моей жизни! Слова дяди вдохновили меня, замотивировали, возложили надежду на счастливое будущее. Оглядываясь назад на пройденный путь я нисколько не пожалел о своём решении отчислиться из мединститута, потому что дядя был прав: там мне делать нечего.       Теперь я буду делать то, что велит сердце, и плевать на мнение отца. С того дня он перестал быть для меня отцом. У меня теперь новая жизнь.       Я снова начал творить.       Мне купили различных инженерных вещей: новый блокнот для идей, записей и рисунков; чертёжную бумагу, ящичек с различными инструментами и инженерный фартук с кармашками под инструменты. Дядя с тётей выделили мне весь гараж: прошлый владелец дома тоже был механиком, поэтому после него остались какие-то вещи, инструменты и запчасти, которые у дяди с тётей не доходили руки выбросить, а теперь они принадлежат мне. Мы с дядей сделали в гараже генеральную уборку, поставили новый верстак и разложили вещи по полкам и ящикам. Грязный, пыльный гараж за несколько дней превратился в полноценную мастерскую, мою мастерскую. Я был на седьмом небе от счастья и я чуть не задушил своих родственников в объятиях. Я был безгранично им благодарен и пообещал, что однажды я обязательно сделаю для них что-то взамен, но дядя с тётей на это лишь отмахивались, говоря, что они рады помочь своему племяннику. Мне показалось, что несколько раз они назвали меня Сэмми.       Тем не менее я начал усердно заниматься инженерией и углубляться в робототехнику. Пачками выносил книги и справочники из библиотеки и с головой погружался в материал, что-то записывая и зарисовывая. Я ещё даже нигде не учился, но я уже увлёкся изучением своей профессии. Вот такая учёба мне очень даже нравилась. Я дни и ночи проводил в гараже, разбирая и собирая всякий хлам, оставленный предыдущим хозяином дома. Изучал работу различных механизмов, зарисовывал их строение и детали. Постепенно я работал над чертежом своего первого масштабного проекта — робота ростом под два метра. Это было сложно, но интересно. Постепенно мои работы и чертежи уходили куда-то в абстракцию и я начинал рисовать что-то глупое и несерьёзное. Я любил рисовать животных, особенно медведей. Не знаю почему мне приглянулись именно медведи, но они мне казались интересными. В какой-то момент я даже зашёл в библиотеку и прочитал энциклопедию об этих животных. Конечно, никакой пользы в инженерии мне это не дало, но почему бы и нет? Для общего развития, так сказать. Я повыбрасывал все свои тетради из универа сразу же, как отчислился, но я смутно помнил образ рисунка, который я сделал накануне на одной из пар. Я рисовал медведя в цилиндре. Зачем — не знаю, но тогда мне это показалось забавным. Повертев в руке карандаш, я перевернул страницу и на чистом листе попытался повторить образ. Для разнообразия я одел медведя в жилетку и галстук-бабочку. Вытащил из коробки цветные карандаши и раскрасил свой рисунок. С листка на меня смотрел танцующий медведь с жёлтым мехом и в фиолетовом одеянии. Хорошее сочетание, мне нравится, даже не смотря на то, что я терпеть не могу фиолетовый. Чуть погодя мне захотелось нарисовать медведю друга, вот только кого именно? Мне вдруг вспомнился Хэллоуин и мой глупый костюм зомби-медведя и мой государственной важности тяжёлый выбор между двумя ободками: с медвежьими ушами и кроличьими. Решено: у моего медведя будет друг кролик! Рядом с медведем я нарисовал анатомически кривого кроля с фиолетовой галстук-бабочкой и банджо в лапах. Кролики не играют на банджо, ну а медведи не танцуют, подумал я. Дорисовав это весьма странное произведение я устало откинулся на спинку кресла и задумался. А что, если сделать их маскотами роботов? Создать эдакий костюм, который будет удерживать эндоскелет внутри.       Аниматроник.       Интересная идея, мне нравится. Я взглянул на часы: те показывали без пятнадцати три часа ночи. Пора ложиться спать, завтра как обычно встану в обед и продолжу разрабатывать эту идею. Многое ещё нужно учесть и проработать.       Время шло, я всё больше и больше погружался в тему робототехники, порой забывая про еду и сон, благо дядя Патрицио и тётя Марта возвращали меня на Землю, когда звали на обед или ужин. Со всем этим я конкретно терял связь с миром, порой путаясь в датах и времени суток. Дядя с тётей смеялись с этого первое время, а затем начали волноваться, беспокоясь за то, что я могу подорвать своё здоровье своим не совсем здоровым образом жизни, но я старался не терять связь с реальностью и время от времени выходил в мир. Прогуливался в парке, ходил вдоль красивой аллеи, а затем сворачивал куда-нибудь и заходил перекусить в ближайшую кафешку. Однажды весной я прогуливался по улицам Сент-Джорджа, которые я ещё не успел изучить. Это было ближе к центру, где я не особо часто гулял, предпочитая ошиваться где-то на окраинах или в знакомом парке. В этой части города я наткнулся на трёхэтажное здание — самое большое и высокое здание, которое я встречал в этом небольшом городке. «Технологический колледж» — гласила вывеска на заборе. Я посмотрел на часы: полдвеннадцатого, в это время, вероятно, ещё идут пары, но скоро будет обеденный перерыв, и из здания вывалятся голодные, уставшие студенты, желающие отдохнуть и где-нибудь перекусить. Я улыбнулся от мысли, что совсем скоро — буквально через несколько месяцев — одним из этих студентов буду я. Это грело мне душу.       Я покрутился вокруг себя и помотал головой, в поисках какой-нибудь забегаловки. И нашёл: буквально через дорогу от колледжа за углом дома напротив расположилась непримечательная кафешка с блёклой вывеской. Наверное, именно здесь тусовались студенты во время ланча. Зайдя внутрь меня обдало приятным холодом из работающего кондиционера. На улице действительно было немного душновато, и в прохладном заведении мне стало значительно лучше. В кафе было практически пусто, но я уверен, что очень скоро здесь соберётся целая толпа голодных студентов, так что мне следовало бы по-быстрому перекусить и уйти. Я присел за небольшой столик у окна и невольно засмотрелся на здание колледжа. Мне очень хотелось поскорее туда поступить и начать более углублённое изучение своей профессии. Быть может, я смогу завести там хороших друзей, с которыми у нас были бы общие интересы и увлечения. Может, я мог бы найти себе там партнёра (девушку или парня — я не стал уточнять, мысленно оставив этот нюанс открытым). Я был уверен, что именно эти студенческие годы будут насыщенными и незабываемыми. Пока я засматривался в окно, краем уха ловил различный поток информации: на кухне что-то звенело и бренчало, сидевшая от меня неподалёку парочка обсуждала какой-то нашумевший фильм, а по радио играла Элла Фитцджеральд. Затем музыка сменилась на различные новости разной уровни важности: от сегодняшней погоды, до убийства какой-то малоизвестной личности, о которой все слышат впервые. В Юте мало происходило чего-то взбудораживающего или шокирующего, о чём можно было бы рассказывать по новостям, поэтому в основном рассказывают о том, что происходит в целом в мире. На днях вот по радио слышал, что в Лондоне наконец-то закончили работу по возобновлению детского приюта, который сгорел дотла три года назад. Точную причину пожара не установили, возможно воспламенились книги в библиотеке от оставленной ночью свечи. Погибли все — от бедных сироток не осталось и праха. Помню, как год назад эта новость повергла меня в шок.       Как Бог позволяет детям умирать от рака?       Как Бог позволяет детям попадать в приюты, а затем сгорать в них заживо?       Как Бог позволяет этому ужасу твориться в нашем мире?       Это так terribiliter…       — Здравствуйте, Вы готовы сделать заказ? — прозвучал голос у меня над головой, и я вздрогнул от неожиданности.       Надо мной стоял официант — высокий, бледный и очень худой юноша на вид младше меня на пару лет. Тёмные волосы причёсаны кое-как, а чёрно-белая униформа помята и весела на парне мешком. В руках он держал блокнот с ручкой, из-за которых я не смог разглядеть имя на бейджике.       — Сэр? — поинтересовался он после затяжного неловкого молчания, и я встрепенулся.       — Э, да, кхм, мне, пожалуйста, кофе и, э-э, — я в панике пробежался взглядом по меню, — черничный чизкейк.       Чёрт, я же ненавижу чернику…       Юноша наспех записал заказ в блокнот. За эти быстрые секунды я успел рассмотреть его лицо: чересчур бледное с каким-то еле заметным землянистым оттенком, а синяки под красными глазам только сильнее подчёркивали его болезненный вид. В серебристых глазах читалась бесконечная усталость, словно он пахал целый месяц без выходных по двенадцать часов в сутки. Я очень надеялся, что это не так, и он просто простужен или типа того, потому что парень выглядел действительно замучено.       — Что-нибудь ещё для Вас? — поинтересовался он, взглянув на меня, и от его взгляда я посыпался как песок.       — Н-нет, спасибо.       Парень кивнул и удалился пробивать заказ, а я успел разглядеть на бейджике его имя, мелькнувшее мне на долю секунды.       «Уильям».       Красивое имя. И он сам. Чёрт, опять эти развратные мысли в сторону парней… Стоп, он только что назвал меня «сэр»?! Мне до «сэра» ещё лет десять! Он сам-то не сильно младше меня! Интересно, сколько ему лет? Он явно младше меня, хотя по росту тут и не скажешь… А ещё у него забавный акцент — британский, кажется. Похоже, он тоже не отсюда. Интересно, где он учится? И учится ли вообще. Может он тоже студент… Я повернулся к окну и окинул взглядом здание напротив.       …этого колледжа? — закончил мысль я.       — Ваш заказ, сэр, — я не заметил, как официант снова подошёл и поставил на стол блюдце с десертом и чашку крепкого кофе. На мгновенье мы встретились взглядом, и он едва заметно улыбнулся. — Приятного аппетита, — а затем он удалился.       Я проводил его каким-то томительным взглядом, не понимая, что это за странное ощущение в груди и почему так быстро бьётся сердце; в какой-то момент у меня даже судорожно задрожали руки. Заледеневшими пальцами я быстро схватился за чашку и хлебнул кофе, не обращая внимания на ошпаренные горло и язык.       Если бы я верил в любовь с первого взгляда, я бы подумал, что это была она.       Всё то время, что я сидел в кофейне, я наблюдал за этим парнем. Наблюдал, как он обслуживал других посетителей, как убирал столики после ушедших гостей, как носился с подносами вокруг столов. В зале он был один; помимо него за стойкой сидел заскучавший бариста, протирающий приборы. Официант больше не обращал на меня внимания, потому что я просто один из клиентов, за обслуживание которых ему платят. Даже улыбался он мне, вероятно, неискренне, а просто потому, что это его работа. Тем не менее, это не отменяет того, что он мне понравился.       Он мне… понравился?       И понравился он мне ни как нравились мне Чарли и Долорес. Он понравился мне искренне. По-настоящему. Хоть я совсем его не знаю, но меня к нему почему-то так тянуло, и я не понимал почему. В тот момент я испытывал такие странные чувства, словно меня сейчас вырвет. И всё из-за этого… парня.       Это ведь неправильно, что мне симпатизируют парни, верно?       Какое-то время я ещё посидел в кофейне, поел, попил кофе, а когда боковым зрением заметил, как из колледжа (в котором я совсем скоро буду учиться!) выходят студенты и приближаются к кофейне, я понял, что мне стоит уходить. Я неловко подозвал того-красивого-официанта и попросил счёт. Дядя с тётей щедро давали мне карманные деньги, поэтому я мог порой позволить себе пару раз в месяц перекусить в какой-нибудь забегаловке. Официанту я оставил хорошие чаевые, на что тот, забирая книжку и грязную посуду, неловко улыбнулся.       — Всего доброго, приходите к нам ещё.       Я пожелал парню хорошего дня и поспешил выйти из кофейни. Меня тут же обдало душным воздухом, но дышать было трудно не из-за него. А из-за этого парня, который заставлял моё сердце биться быстро и напряжно. В какой-то момент я начал раздражаться от собственных мыслей об этом, поэтому я постарался их прогнать и очистить голову. Мне сейчас главное сосредоточиться на подготовке к поступлению. Всё остальное может подождать. Наверное. Я надеюсь.       Следующие несколько дней были странными. Ничего не получалось: всё валилось из рук, в голове была каша, а мне было тяжело сконцентрироваться на чём-либо. Ко мне пришла мысль, что я просто переработал, и решил устроить себе недельный отдых. В первый день я вышел прогуляться по городу и, как будто специально, ноги снова привели меня к той улице, к колледжу, к той самой кофейне. Я хотел было уже пройти мимо, но меня будто силой потащило внутрь. Я сел за тот же столик и покрутился, в ожидании увидеть того-красивого-официанта, но в тот день его не было. И на следующий день, и на послеследующий. Его не было всю неделю. Может и вправду заболел, или взял отпуск, или вдруг уволился и переехал куда-то далеко-далеко, и мы уже никогда с ним больше не встретимся? С этими мыслями я дал себе лёгкую пощёчину. Что-то я действительно расклеился из-за этого парня. Мне должно быть всё равно, ведь главное — учёба.       Учёба. Новый колледж, новое окружение, новая жизнь… Об этом я и мечтал последние два года. Сейчас я как никогда был уверен в своём выборе. Возможно, я хотел бы доказать отцу, что он ошибался, когда говорил, что моё «ковыряние в железках» не будет востребовано и не принесёт мне стабильного дохода, но я понимал, что сейчас это не имело никакого значения, и мне в общем-то всё равно, что он там думает. Я не стремился к славе и богатству: первым делом я стремился заниматься тем, что будет приносить мне удовольствие. Тем, чем я бы не занимался «из-под палки», а с искренним рвением и любовью к своему делу.       Ко мне снова вернулись мотивация и желание творить.       (Но чего-то всё-равно мне не хватало, и я не знал — чего)       Месяцы пролетели быстро, я даже не заметил, как наступило лето, а там и поступление. Помню, как жутко волновался при подаче документов, хотя был практически уверен, что меня возьмут. И был прав: я был на втором месте в списке поступивших! От радости я бы завизжал, если бы не находился в людном месте. Какое-то время я стоял в коридоре возле доски и не мог нарадоваться своему счастью. Я наконец-то стану тем, кем всегда стремился стать. Это ли не счастье?       Я поднял взгляд чуть выше и прочитал фамилию, занявшая первое место в списке на поступление.       «У. Э. Афтон».       Что ж, с этим парнем (или девушкой, хотя я сомневаюсь, что подобной специальностью интересуются дамы) обязательно стоит познакомиться, ведь у него максимальный балл по экзаменам! Он, наверное, очень умный. Надеюсь, мы подружимся.       А затем наступила осень, и с этого момента началась моя новая жизнь.