Спокойствие

      Вадим пришел с репетиций песен, потому что скоро в их институте будет выступление, хоть сейчас он и в Асбесте на неделю.       Зайдя в их с Глебом комнату, он увидел брата, что сидел на своей кровати. Облокотившись на ее спинку и сложив руки на приподнятые колени, он смотрел в потолок.       Подметив печальное настроение Глеба, Вадим решил не оставлять всё, как есть, и всё разузнать, заранее зная, что Глеб будет раздражаться от многочисленных вопросов – такой уж он человек.       Тихо подойдя и садясь на кровать рядом, Вадим легонько, почти невесомо дотронулся до локтя Глеба. Тот почти никак не отреагировал на касание, лишь кратко метнув взгляд на Вадика, а потом вновь вернувшись к разглядыванию белого потолка.       — Счастье моё, Глебушка, чего ты тут грустишь? Молчишь, игнорируешь меня... Что такое? — названный лишь чуть отвернул лицо от брата, продолжая молчать. Вадим придвинулся ближе и уже уверенно, но мягко, положил ладонь на предплечье младшего. — Ну, не отворачивайся от меня. В школе что-то не так? — он лениво поглаживал брата, ведя ладонью от сгиба локтя до плеча.       — Как дела? — как-то слишком твёрдо и подозрительно спросил Глеб.       Вадим не то, что опешил, но как-то замялся, подумав, что, возможно, с братом всё нормально, и он просто напридумывал себе снова.       — Нормально, вроде. Вот, репетировали, скоро концерт же. А зачем тебе?       — Спросить уже нельзя у брата, как его дела? Ну ладно, тогда мне плевать, не буду больше ничего спрашивать. — с едким сарказмом произнёс Глеб и отвернулся к окну. Вадик слегка улыбнулся, поняв, что очень соскучился по этому иногда нахальному и эгоистичному человеку.       Ну, не ему судить, сам же и растил почти.       Мама постоянно была на работе, как и отец. Поэтому всегда с Глебом был только Вадик, что очень любил своего брата и поэтому многое ему позволял, за что его всегда ругали родители, которые видели каким избалованным растет их сын.       Вадик и сам это видел, но любить его меньше не стал, темболее Глеб всегда был ближе всех с братом. Всегда делился с ним всем, помогал, веселил, просил поиграть с ним именно Вадика.       Когда Глеб заканчивал четвёртый класс, Вадим очень переживал за него, потому что тот переходил в пятый класс, там всё намного сложнее, а у Глебки и так были проблемы в освоении уроков. Поэтому, в мае-июне, по окончании четвёртого класса, Вадим много занимался с Глебом, рассказывал темы, с которыми у него были проблемы, и прорешивал с ним задачи.       Ирина Владимировна была очень этому рада, потому что иметь одного сына – отличника, а второго – разгильдяя, было бы совсем низко для неё.       То, что Вадим уезжает сразу после дня рождения младшего, Глеб сразу и не понял.       Он знал, что скоро старший должен был поступать в институт и уезжать в Свердловск, но он как-то не думал, что уехать в Свердловск – это не значит каждый день из Асбеста ехать в институт на автобусе, а под вечер возвращаться обратно домой.              Когда Вадим собирал вещи в поездку, он видел глаза Глеба, который смотрел и осознавал, что если бы человек собирался каждый вечер возвращаться домой после института – он бы не собирал огромный чемодан своих вещей и не смотрел бы так печально на Глеба весь этот месяц.       Он бы тогда не подходил к брату, крепко обнимая и прижимая к себе, не успокаивал бы и не просил прощения за то, что покидает его.       Глеб тогда не просил его остаться, ведь знал, что это не поможет. Были страх и жалость от того, что он не может просто попросить что-то, и ему преподнесут всё на блюдечке, ещё и по головке погладят. Здесь это так не работало. И это осознание доводило до такого отчаяния, что хотелось рыдать.       Единственный раз в его жизни, когда он никак не мог повлиять, настоять на своём, чуть-чуть покапризничать и добиться своего.       Это был самый отвратительный день рождения в его жизни.       Завидев, что Глеб ещё больше помрачнел, Вадим взял руку брата в свою и погладил по тыльной стороне ладони.       — Ну, не вредничай. Лучше расскажи, что у тебя случилось.       — А ничего. Чаще приезжать в родной дом надо, тогда бы знал. — это было настолько ядовито сказано, что Вадим напрягся, говоря уже более спокойным и твердым тоном:       — Глеб, ты прекрасно знаешь, что я не просто так нахожусь в Свердловске, и что не могу из-за одного твоего желания резко всё бросить и приехать. — младший резко дёрнул рукой, сбрасывая чужую со своей и больше вообще не смотря на брата. — Глеб.       — Да знаю я! Но мне, блять, от этого не легче! Ты бы мог хотя бы на каникулах приезжать, я уже не говорю про выходные! Ты мог бы, но ты просто не хочешь, хотя знаешь, как мне... — дальше Глеб не решился говорить и признаваться в том, что скучает по Вадику – гордость не позволяла. — Тебе всегда было плевать на меня! — после того, как Глеб в порыве гнева выплеснул последние слова, лицо Вадима поменялось с поникшего на ещё более поникшее, но уже с явным удивлением.       — Ты... Вообще понимаешь, что говоришь? Я, конечно, понимаю, что у тебя переходный возраст, школа и всё остальное, но говорить такое, когда ты со стопроцентной точностью знаешь, что всё как раз наоборот, это уже слишком.       — Слишком что? Говорить правду? Так нет же, Вадик, слишком – это забивать на семью, вертясь вокруг своей группы и института. — старшего все слова брата очень укололи, ведь даже зная, что сейчас Глеб поступает, как последняя тварь, он понимает, что тот говорит колкую правду.       Но эту правду он перевернул с ног до головы, выдав это как что-то столь ужасное, чем есть на самом деле.       — Я люблю тебя, Глеб, очень люблю. И ты это знаешь, поэтому сейчас используешь против меня, пытаясь чувствовать себя виноватым. Это очень эгоистично, но не мне судить тебя. И я сам понимаю, что очень редко приезжаю, и мне из-за этого грустно не меньше, чем тебе. Я правда очень скучаю по вам и по тебе в особенности. Но я ничего не могу сделать, потому что... — не успел Вадик продолжить, как его перебили.       — Потому что не хочешь! Меня достало слушать твои откровения, которые ты ничем не подтверждаешь! Раньше ты всегда делал то, что я просил. Даже если не хотел, потому что любил меня и не хотел, чтобы я расстраивался. А сейчас я прошу не чего-то из вон выходящего, а просто чаще приезжать! Просто больше видеться! А ты даже этого не можешь сделать! Ненавижу тебя, ненавижу! — под конец монолога голос стал сдавать, выдавая выходящие наружу слёзы от переполняющей злости и обиды.       Заметив это, Глеб ещё больше разозлился и резко встал с кровати, пытаясь побыстрее выйти из комнаты. Но Вадим успел схватить того за руку, тоже вставая.       — Глеб, прекрати скандалить! Мне серьёзно не нравится твоё поведение, потому что ты не можешь нормально объяснить, чего ты хочешь от меня, а лишь наезжаешь!       — Чего хочу?! Ты серьёзно спрашиваешь, чего я хочу? Да хоть какого-то внимания от тебя, ублюдок! Хоть на секунду почувствовать, что я хоть что-то значу для тебя! Блять, я все эти четыре года был один, каждый гребанный день проводил наедине с гитарой, листком и собой, пока ты развлекался где-то в своём дранном Свердловске! Я надеялся, что ты хоть на каникулы будешь приезжать ко мне, но нет, ты вообще забыл напрочь, что у тебя есть младший брат, который целыми днями сидит один и скучает по тебе! — он резко дёрнул рукой, за которую держался Вадим, и тем самым ударил его по плечу. — Ты сволочь поганая!       Вадик пытался остановить его и хоть как-то удержать на одном месте, но тот сильно извивался и бил старшего по плечам, рукам, груди.       Несколько раз вдарил по щекам, из-за чего они у Вадима стали красные.       Из глаз Глеба безудержно текли слёзы, стекая по его щекам и подбородку. Вся боль, что скапливалась в нём эти четыре года, сейчас пыталась выйти наружу.       Хотелось взвыть от отчаяния, кричать во всё горло, срывая голос, и наконец-то донести до брата, что он испытывал и испытывает до сих пор.       Вадим больше не пытался остановить его, хотя вполне мог бы, ведь он был в два раза больше и выше Глеба, который ещё окончательно не вырос. Глеб возможно и может бить Вадима, но вот сам Вадим никогда себе не позволит поднять руку на младшего.       Когда Глеб выплеснул всё, что мог физически, он остановился, продолжая рыдать.       Он закрыл рукой лицо, чтобы Вадим не смотрел на всю эту слабость, совсем нетипичную для Глеба по мнению окружающих.       Только Вадик знал, какой Глеб ранимый. Как он плакал в детстве по ночам, боясь грозы, как расстраивался, когда проигрывал в каких-то играх, из-за чего старший часто поддавался, лишь бы не видеть слёз мальчика. Всё это дозволялось видеть лишь одному человеку – тому, кто сейчас сам довёл своего любимого брата до истерики. За это Вадим себя сейчас ненавидел, ведь вновь видеть, как страдает младший, и осознавать, что виновата не гроза, не проигрыш, не разбитая коленка – виноват сам Вадим, было хуже всего.       От каждого всхлипа и каждой пролитой слезы в груди сжималось сердце, отнимая возможность вдохнуть хоть какой-нибудь воздух в лёгкие.       "Ты виноват. Он страдает сейчас из-за тебя" — говорило сознание.       Вадиму хотелось вырубиться в этот момент, чтобы больше не слышать ничего и никого. Ни рыдания напротив, ни голос в голове, ни грохот машин на улице – ничего.       Вадим, придя в сознание, быстро подошёл к брату, сжимая в своих обьятиях и прижимая его голову к своей груди.       Старший почувствовал, как намокла его кофта от большого количества влаги. Он чувствовал каждый вздрог Глеба в своих руках, каждый вдох и выдох, каждый ритмичный стук его сердца.       От всех этих подмечаний становилось тошно. Нежно гладя рукой по волосам младшего, он пытался успокоить его, больше не в состоянии видеть этот плач, понимая, что никто не виноват, кроме самого Вадика.       И пусть Глеб был чрезмерно груб, нахален и обидчив, но у него тоже есть чувства, которые он просто не умеет показывать, кроме как спорами и криками.       Вадик знает, что Глеб делает это не специально, он никогда не собирался намеренно ему навредить или обидить – это просто способ защиты. Да, это звучит как оправдание, но это "оправдание" Вадим знал лучше всех других.       — Прости, Глебушка, прости меня, пожалуйста. Я не думал, что это так важно для тебя. Боже, какой я дурак, прости меня... — Глеб от этих слов лишь больше начал кричать сквозь вхлипы. — Не плачь, Глебушка, пожалуйста, перестань. — Вадим поцеловал брата в макушку, задерживаясь губами на ней, а потом приложился щекой к голове.       Старший просил перестать, хотя сам был сейчас на грани того, чтобы не зарыдать вместе с ним.       Простояв в объятиях ещё минут десять, Вадим заметил, что младший уже не всхлипывал, и было слышно лишь еле заметное дыхание. Поняв, что Глеб засыпает или уже заснул, он аккуратно отстранил его от себя, ненадолго задержав взгляд на опухшим и мокром от слёз лице, и положил на кровать. Наверняка, если Глеб спал, он проснулся, но Вадим этого не узнает, потому что тот никак не отреагировал, обратно заснув.       Долго смотря на Глеба, Вадик тяжело вздохнул. Переметнув вгляд на настенные часы, он понял, что родители вернутся ещё не скоро. С этой мыслью он лёг рядом с братом, любуясь им и сочувствуя ему.       Сколько же он пережил за эти четыре года?       Ведь и правда, всё детство с Глебом был лишь Вадик, который в начальных классах быстро заканчивал школу и приходил рано, часто Глеб даже не успел проснуться, как старший уже приходил. Родители всегда были на работе. Если отец хоть в выходные был дома, то мать не всегда – её могли неожиданно вызвать на оперецию, поэтому она большое количество времени проводила в больнице. Так и выходило, что всю рабочую неделю братья были дома одни, но вместе.              А с уездом Вадика занятость родителей никуда не делась, но теперь Глеб оставался дома совсем один.       Приезжал Вадим только на дни рождения кого-то из семьи и своё. Иногда, когда не было сессий, он приезжал на недельку-две к ним.       — Бедный мой мальчик, прости меня за всё... — тоскливо прошептал Вадим и, наклонившись к Глебу, поцеловал его в лоб.

***

      Судя по тем же настенным часам, прошло чуть больше часа с того момента, как Глеб уснул. Всё это время Вадим сидел рядом с ним, сбоку.       Он пытался тоже уснуть, но не получалось, поэтому он отбросил эту идею. Но отойти от брата он тоже не мог, ведь боялся за него. Но тут же прогонял эту мысль, потому что беспокоиться за спящего человека, находящегося в той же квартире, это уже совсем попахивает какой-то паранойей.       Вместо этого лучше заставлять себя думать, что он просто устал, чтобы вставать и что-то делать.       Ещё раз бегло посмотрев на Глеба, он заметил, что глаза его открыты.       Поджав губы, Вадим пытался отвести взгляд от Глеба, и вроде получалось, но через считанные секунды он вновь возвращался к нему.       Это раздражало. Почему он просто не может не смотреть на Глеба?       Младший явно заметил мельтешения вокруг Вадима, и перевёл на него взгляд, смотря вроде бы и спокойно, но что-то в ярко-голубых глазах выдавало его уныние и страх.       Вадим, собравшись, всё же решился заговорить, но глаза тут же отвели взгляд от брата, видимо, боясь его реакции.       — Ты не спишь?       — Как видишь. — голос Глеба был хриплый и сонный. Он не знал, что делать – с одной стороны, обида до сих пор давила в груди, но с другой было стыдно за откровения, которые он показал перед старшим.       Молчание было неловким настолько, насколько возможно. С каждой секундой Глеб всё больше и больше зарывался под себя, не показывая не единой своей эмоции.       Только вот, Вадим и так всё видел – сколько бы младший не пытался скрыть свои чувства, самый близкий человек всегда увидит их.       Если же нет – стоит задуматься об искренности человека.       — Почему ты вдруг стал всё от меня утаивать? Глеб, я понимаю, что мы редко видимся, находимся не в самых лучших отношениях и в разных городах, но я правда, правда, очень скучаю по тебе. Я каждый день мечтаю о том, чтобы бросить всё и забрать тебя к себе в Свердловск. И мне ничего не мешает это сделать, кроме как твоей школы и родителей. Они вряд ли будут рады, что ты останешься под моей опекой. Но это всё пустяки, по сравнению с тем, что ты сам не хочешь этого. Это видно по твоему отношению ко мне. Хоть ты и сказал, что хочешь, чтобы я приезжал почаще, но когда я всё же приезжаю, то не вижу ни капли радости в твоих глазах. В детстве, я помню, ты обожал меня. Ровно до того момента, как я уехал. И, знаешь, за это я проклинаю свой институт до сих пор. За то что он отобрал у меня тебя, самого важного и любимого человека за всю мою жизнь.       Вадим приподнялся и положил руку на плечо Глебу, также приподнимая его, чтобы он сидел напротив.       Глаза младшего вновь стали стеклянно-мокрыми, из-за чего сердце Вадика сжалось с новой силой.       Старший стал говорить, но голос неожиданно был тихим и дрожащим от переполняющих эмоций. Будто это не Глеб сейчас плакал и страдал, а Вадик. Но старший всё же резко понял, что заплакал сам – слишком уж щипало глаза, как не должно.       — Пожалуйста, Глебушка, скажи, что случилось. Что происходит... — названный лишь в немых муках сжал губы и из глаз полилась новая порция слёз с большей силой, чем прежде. Вадим не мог уже сдерживаться, и поэтому также дал волю слезам, не в силах больше делать вид, что всё под контролем. — Глебушка... — почти по слогам, рыдая, позвал старший. Он наклонился к лицу Глеба, водя носом по его щеке и сцеловывая чужие слëзы, с которыми смешивались свои.       — Вадик, мне страшно... Я не хочу больше жить. Я не хочу знать, что будет завтра или через несколько лет. Мне страшно, я... Я хочу назад. В детство. Пожалуйста, Вадик, давай умрём. Пожалуйста. Когда бы нас не встретила любовь, Я буду знать, на что она похожа.       Глеб положил руки на спину Вадику, сильнее прижимая к себе и своему лицу. Всё тело дрожало от эмоций, от безысходности и вечности того, что длится уже четыре года без Вадика.       Как будто, уезжая из города, Вадим забрал с собой и всю радость.       После уезда Вадима, Глеб стал очень хмурым, как и родители, которые теперь почти и не занимались воспитанием младшего сына, обьясняя тем, что ситуация в городе сейчас не самая лучшая, и на работе все работают усерднее, чем раньше.       А после рабочего дня сил на ребёнка совсем не остаётся. Вообще, с уездом старшего всё изменилось не только в семье Самойловых, но и впринципе в городе.       Все резко стали какими-то меланхоличными и озлобленными на мир.       Да, сейчас уже Глеб понимает, что это либо просто совпадение, либо он, потеряв все краски, начал аналогично воспринимать и мир, который резко стал слишком серьезным.       Глеб не помнит ни одного солнечного дня с момента, как уехал Вадик.       Да, безусловно, они были, но Глеб больше не воспринимал их как что-то тёплое и радостное. Какая бы погода не была на улице, ему всегда казалось, что там пасмурно и дождь.       От слов Глеба Вадим стал задыхаться, не веря, что его Глебушка, его лучик, говорит такие вещи.       Самым страшным Вадим всегда считал услышать от близких родственников или друзей то, что они не хотят жить.       Осозновать, что ты должен помочь любимому человеку, который так хочет чего-то, но в то же время помогать самоубиться – равносильно тому, чтобы убить себя. Было страшно за маму, за папу, за бабушку, за друзей из института, но Вадим всегда был спокоен за Глеба.       И, видимо, зря.       Он всегда был ярким, радостным, солнечным, таким детским. И это не было какой-то его маской, под которой он прятал всю печаль. Он и правда был самым светлым в жизни Вадика.       Такой человек никогда бы не подумал покончить с собой, чему старший был несказанно рад.       Но сейчас, видя в каком состоянии находится Глеб, он уже не уверен в своих мыслях совсем.       От жизнерадостного и весёлого человека осталось лишь название.       Вадим проклинал себя. Он позволил своему самому дорогому человеку дойти до того, от чего так яростно оберегал всю жизнь. Он упустил тот момент, что когда он уедет, он больше не сможет держать Глеба под контролем, хоть как-то даря ему радость и не поддаваясь депрессивным мыслям.       — Не говори так, Глебушка, не надо. Ты делаешь мне больно... — чрезмерно частое употребление уменьшительно-ласкательной формы имени младшего говорило лишь о том, что он действительно очень сильно волновался и боялся за Глеба. Всегда в каких-то трудных и волнительных ситуации Вадим так называл Глеба, чтобы тот хоть чуть-чуть успокоился.       — Я больше не могу без тебя, Вадик. Я хочу умереть, лишь бы не проживать каждый день в одиночестве. Я так хочу к тебе. Это невыносимо... — с надрывом прошептал Глеб, опускаясь лицом в шею Вадику, водя носом по ней и оставляя мокрые дорожки слёз.       От ощущения родного запаха было спокойнее, но легче не стало.       Особенно угнетала мысль, что через несколько дней Вадим вновь уедет на неизвестное количество времени, и всё вернется назад – эти дни одиночества, тоски и уныния.       Спасала лишь гитара, которая разрывала бесконечную тишину, лаская уши своим звучанием.       — Я заберу тебя, Глеб. Как только закончишь школу, я сразу заберу тебя. И мне плевать на мнение мамы, отца. Я больше не позволю им так относится с тобой. Всегда я знал, что справиться с тобой могу только я.       — Вадь, мне кажется, что они скоро разведутся. — дрожащим голосом признался Глеб, и сердце Вадика в который раз сжалось от боли. — Они постоянно на работе, сидят в разных комнатах, едят раздельно... Они... — осознание пришло к Глебу внезапно, заставив сердце замереть, и он, не моргая, смотрел старшему в шею, пытаясь переварить всю информацию, что получил за это недолгое время. — Они не разговаривают, Вадь. Вообще.       Глеб не мог вспомнить ни одного случая за последние два месяца, когда видел бы разговаривающих родителей. Не то, что какие-то длинные диалоги, а даже банальное "доброе утро" или "увидимся".       Этого не было.       Даже Глеб их уже не связывал.       Связывали лишь общая квартира и роспись в ЗАГСе. Но это все можно было изменить по щелчку пальцев.       Этого Глеб и боялся. Он боялся остаться один на совсем.       Он уверен, что никто из родителей не захочет забирать себе сына, под своё крыло. Этого не будет.       Он никому не нужен.       Никому, кроме Вадика.       Но тот не мог сейчас забрать его.       Никто вообще ничего не мог с этим сделать. Оставалось лишь ждать, когда отец зайдет в, когда их с Вадиком, комнату, и бездушно, совершенно безралично, скажет: "Собирайся, вы с матерью уезжаете отсюда навсегда".       И Глеб соберётся.       Потому что он боится, что мама внезапно пропадёт, и он останется вновь один. Главное быстрее собраться, раньше матери, чтобы та не успела уйти, оставив его с отцом. Ведь тому он не нужен. И маме тоже не нужен.       Но нужен человеку, что большую часть времени находился дальше всего от Глеба.       И он нужен Глебу.       — Солнце моё, не переживай. Я поговорю с ними. Точно поговорю. Как только они придут. А сейчас, пожалуйста, Глеб, не плачь. Осталось немного потерпеть, каких-то полгода. И я заберу тебя от них. Я больше не позволю им волновать тебя из-за их долбаных неразборок. — Вадим более менее успокоился, гладя брата по волосам и прижимая к себе.       Но он был ужасно зол на родителей, которые не могут разобраться со своими отношениями, так ещё этим заставляют волноваться младшего.       Если и правда собираются развестись, то Вадик не позволит им сделать это до того, как Глеб закончит школу и уедет вместе с ним с Свердловск.       Вадим мало думал о том, на что они будут жить, но забил, отложив эти мысли на потом. Сейчас главное успокоить Глеба.       — Вадик, мне очень страшно, очень...       — Я знаю, Глебушка, знаю. Мне тоже страшно. Но, пожалуйста, не плачь. Я всё сделаю, только не плачь... — Глеб скривился в немой истерике.       Всё это напоминало детство.       Объятия, нежное прозвище, убаюкивающий и беспокойный тон Вадика, готовый защищать его от всех бед, что настигнут младшего.       Несмотря на слова Вадима, Глеб залился слезами с новой силой, но всё же пытаясь совладать с собой и не расстраивать брата.       — Я люблю тебя, Вадик. Я люблю тебя. Очень сильно. Люблю. — бесчисленное количество раз повторял Глеб, сжимая Вадима до боли. Тот лишь продолжал тяжело дышать, чувствовать свои слёзы, текущие по щекам, чувствовать слёзы Глеба на своей шее и ключице, и гладить его то по спине, то по голове.       — Я тоже люблю тебя, Глеб. Не представляешь как. Мой хороший, любимый. Родной мой Глебушка. Я не позволю никому тебя не обижать. Ты лишь мой. Никто больше не посмеет делать тебе больно. Она во всём похожа на тебя, Она уже с рождения моя.       Как в бреду повторял Вадим одно и то же, таким образом успокаивая и себя, и Глеба.       Сейчас младший хотел полностью слиться с Вадиком, полностью прижать его к себе и не отстранять ни на секунду.       Хотелось стать одним целым, раствориться в старшем и стать его частью.       Хотелось забыться в этом родном тепле, в этих словах, в этих прикосновениях. Вернуться в прошлое на несколько лет назад и заново ощущать всю любовь старшего, которую тот выражал во всем. Снова радоваться выигрышу в настольных и карточных играх, снова прятаться в видных местах и пугать Вадима, думая, что он не видет Глеба, снова приходить к старшему в кровать во время грозы или простуды.       Наконец-то, у Глеба было предчувствие, что всё будет хорошо.