Терпение

— Даша! Даш, ты где? — Женя глубоко вздыхает и несмело шагает в полумрак закрытого складского помещения. Он точно знает, что сестра где-то здесь, он видел, как ещё пол минуты назад её худая фигура шмыгнула в короткий коридор. А ещё дверь в эту большую комнату осталась открытой. Даша где-то здесь, осталось только её найти. Всхлипов не слышно, шуршания и шагов тоже нет. Даша будто растворилась в этой комнате, замерла где-то между полок и ящиков, и теперь найти её можно только с фонарём. Жаль, что ничего такого у Жени нет и осветить помещение он никак не может. — Даш, это я — Женя. Не те крысы. Я тебе вреда не желаю, — Женя оглядывается вокруг себя и щурится, поправляя очки и пытаясь найти среди огромных массивных полок сестру. Та не отзывается. Либо не слышит, либо напугана, либо не хочет никого видеть. И даже если верным является последний вариант, Женя не уйдёт просто так. Он её не бросит. Никакого ответа нет. И сколько не прислушивайся, ни единого звука, который бы выдал Дашу, не слышно. Но Женя шагает вперёд, наплевав на тот факт, что не знает, в какую конкретно сторону ему двигаться. Склад довольно большой, и потеряться здесь довольно тяжело, а вот потерять кого-то — запросто. Женя осматривает каждую огромную железную полку, щурится, обходит все ряды, пытаясь найти и заметить где-то родную фигуру. Вскоре он всё-таки находит сестру без особых подсказок. Она сидит в самом углу помещения, обнимая коленки и беззвучно плача в них. В полумраке кажется, что это просто маленький комочек, не имеющий ни рук, ни ног, до того сильно Даша ёжится и сворачивается калачиком. От одного её вида в сердце что-то болезненно щимит. Жене слишком обидно за неё. — Покажи, что они сделали, — Женя присаживается рядом и аккуратно просит показаться. Он не видел, что натворили с его сестрой другие ребята, но знает, что это было нечто ужасное, иначе бы Даша так не плакала и не убежала ото всех в самое дальнее и никому ненужное место в корпусе. Девочка только сильнее заходится плачем, мычит и пытается отвернуться, но Женя хватает её и осторожно отнимает голову от ног, поднимает за подбородок повыше и всматривается в лицо сестры. — Они... — голос Даши сипит. Ей даже не нужно ничего говорить: всё и так написано на лице. В прямом смысле. Её лицо, шею и ключицы исписали мерзкими словами. Наверное, это сделали девочки ночью, использовав маркер, который украли у воспитателей. А утром Даша обнаружила этот кошмар на своём лице, когда умывалась, — Это же... не отмоется те-теперь... — она задыхается и захлебывается в своих же слезах. — Отмоется. Нужно мыло, мочалка и спирт. Я всё у воспитателей попрошу, — Женя хмурится, оценивая "художества". И эту мерзость написали Дашины соседки по комнате! Те, с кем она жила так долго и даже дружила! Даже они её предали. Разве она заслужила такого? Женя считает, что нет, — Ты, главное, не переживай, ладно? — За что он-ни так со мно-... мной? — голос Даши дрожит, а слёзы продолжают литься рекой. А ещё она закрывает рукавом кофты нос. Это Женя сразу замечает. В складском помещении уйма всяких запахов, а у Даши снова началась мигрень. Значит, нужно попросить ещё таблетки и вату. — Они поступают несправедливо. Они делают неправильно. Они — плохие. А ты хорошая. Правда, поверь мне, они не правы, ты ничего плохого не сделала, ты... ты... — Женю пробирают эмоции, он не знает, что сказать сестре, только бы она не плакала, не винила себя и не принимала плохие слова на свой счёт, — Ты солнце. А они идиотки с тупыми идеями в голове. Даша ничего не отвечает, только лезет обниматься, рыдая при этом, как из последних сил. И Жене ничего не остаётся, кроме как её обнять и начать гладить по волосам. Может хоть так сестра немного успокоится. Как иначе её успокоить, он не знает. От бережных объятий становится и правда чуть легче. Во всяком случае, Даша чувствует себя в безопасности, когда обнимает родного брата. Он, наверное, единственный человек в её жизни, на кого можно положиться, кому можно довериться, кого можно не бояться. Женя никогда не предаст, не вытрет ноги о её доверие, не всадит нож в спину. Он родной и проверенный годами. Наверное, только тот факт, что они попали в детский дом вместе, и скрашивает хоть на какую-то долю жизнь Даши. Здесь она чувствует себя буквально никем. Пылью, грязью из-под ногтя. У неё за долгие годы нахождения здесь так и не появилось нормальных друзей. Все рано или поздно предавали и поевали в её добрую душу. Один только Женя, как родной брат, оставался рядом с самого начала и до конца. Только он приходил искать и успокаивать Дашу, когда ей было плохо. Он вытирал её горячие слёзы каждый раз, когда жестокий мир доводил её, такую добрую и наивную девочку, до слёз. — Давай сходим к воспитателям, а потом отмоем всё это? Чем скорее начнём оттирать, тем проще будет: фломастер не так сильно въестся в кожу, — Женя осторожно гладит её по волосам, спокойным тоном убеждая в том, что нужно бы вставать и идти. Даша только шмыгает носом и жмурится, — А потом на завтрак пойдём. Если там для нас ещё что-то останется. — Не хочу есть... — Даша жмурится и мотает головой, — Хочу исчезнуть отсюда и никого не видеть больше, — она обречённо вздыхает и кривит губы от отвращения. Ей противны все. Весь этот детский дом, его правила, его обитатели. Другие девочки и воспитатели. Все противны. — Даже меня? — с нейтральной интонацией спрашивает Женя, без обиды в голосе или насмешки. Он просто хочет знать, должен ли вообще сейчас находиться здесь. Нужен ли он в эту минуту Даше. Или же она не хочет видеть вообще никого. — Нет, тебя бы я взяла с собой. С тобой всегда лучше, чем без тебя, — Даша вытирает щёки, а потом опять зажимает нос рукавом длинной серой кофты. Мигрень сейчас до безобразия не вовремя. Мало того, что Даше морально больно и обидно, так еще и голова отвратительно болит. Женя только хмыкает в ответ, прижимая сестру поближе к себе. Ему кажется, будто её боли передаются ему самому. Он почти что физически ощущает то, как сердце Даши рвётся на части, а голова пульсирует из-за доставучей боли. — Вот сбежим когда-нибудь отсюда. Далеко-далеко. И никто нас не найдет, — мечтательно рассуждает Даша, положив голову на чужое плечо. Ей так проще. Проще пережить страх, обиду, боль, несправедливость. Просто окунуться в мечты и немного посмаковать их, отвлекаясь. — Обязательно сбежим, — Женя поддерживающе ласково хлопает по ее острому плечу и улыбается, — Будем жить на каком-нибудь острове, оторванном от мира, где нас никто не найдёт и не будет докучать. — И всегда-всегда будем вместе! — восклицает с улыбкой Даша и хихикает, крепче обнимая брата. С ним она чувствует безопасность. И ей по-настоящему комфортно от мысли, что Женя будет рядом всегда, хотя никакой гарантии нет.

***

Даша сидит на своей постели, поджав под себя ноги, и медленно отпивает горячий чай из кружки. Этот чай — единственное, что осталось от завтрака. Даже печенья им с Женей не досталось. Обидно. Но не критично. Зато никаких надписей на лице больше нет, на месте них теперь только яркие покраснения, оставшиеся после усиленного трения. Женя постарался оттереть всё, чтобы не осталось и воспоминаний об этих оскорблениях и непотребствах. Даша, конечно, жмурилась и тихо пищала, но терпела. Знала ведь, что это на благо. Голова до сих пор болит, но после таблетки стало чуть лучше. На самом деле Даше до невозможности обидно быть "счастливым" обладателем мигреней. Это ведь не лечится. А значит, она будет мучиться с этими болями всю свою жизнь. И всю жизнь будет ходить с ватой в носу, как сейчас. Просто у неё особо сильно повышается чувствительность к запахам, когда появляется эта ужасная головная боль. От них, запахов, начинает не по-детски тошнить обычно, в плоть до рвоты. Потому они с Женей ещё давно нашли такой вот выход из ситуации: каждый раз затыкать Дашин нос кусочками ваты. У Даши сейчас нет никаких сил на то, чтобы думать, потому Женя сидит за столом и пишет за неё сочинение по литературе. Она и трезвом уме и здравом рассудке вряд ли бы его смогла написать. А тут, с мигренями и ватой в носу, нет ни единого шанса. — Тебе легче? — оборачивается к ней Женя, чтобы удостовериться, что Даша ещё жива. Затихла ведь, как мышь. Ни звука с её стороны не слышно. — Может покурим? — в пол голоса спрашивает она, отодвигая от лица кружку с чаем. На душе почему-то скребут кошки. И это вполне можно считать веской причиной, чтобы снова достать пачку "Собрания" из заначки. — Куда? С ума сошла? У тебя голова болит, ты не ела ничего с утра, — Женя начинает возникать и призивать к рациональным решениям, но сестра лишь отмахивается от его слов, выгибая брови. — Да ничего не будет. Пойдём. Мне просто очень надо, правда, — она плавно обводит ободок кружки пальцем и вздыхает, — Я тебе потом домашку по биологии напишу, если сходишь со мной, — она поднимает на Женю умоляющий взгляд карих глаз, пытаясь хоть как-то уболтать. — Пошли, — тяжко вздыхает он и поднимается из-за стола, подойдя к кровати Даши. Он плавно забирает из её рук кружку с чаем, на что не встречает никакого сопротивления, и делает глоток, — Доставай. Даша в моменте начинает светиться от счастья и трепетать всей душой. Ей так хорошо от того факта, что Женя всё-таки согласился. Она быстро нырет левой рукой за кровать и, отодвинув кусок линолеума, выуживает оттуда помятую пачку сигарет. — Мы так скоро всё скурим. А новую вряд ли раньше следующего месяца удастся достать, — грустно подытоживает Женя, когда они вдвоём пересчитывают остатки. Меньше половины уже. — Что-нибудь придумается, — Даша лишь пожимает плечами. Она не видит смысла экономить заранее и рассчитывать, когда и сколько можно покурить. Если хочется — значит надо. Женя только машет в стороны головой, но ничего не говорит.

***

Сигаретный дым развивается по ветру шлейфом, неприятно щекоча рецепторы в носу. Даша щурится, делая первую затяжку и тут же передавая зажигалку брату. В их месте, на заднем дворе детского дома, в укромном уголке между двух параллельных стен, как всегда никого нет. Можно спокойно покурить и не беспокоиться о том, что кто-то увидит. С одной стороны даже хорошо, что в их учреждении дисциплина хромает из-за безразличия и халатного отношения воспитателей. Конечно, на фоне этого постоянно возникают конфликты между детьми, которые почти никак не решаются, однако это же и позволяет Даше и Жене периодически курить здесь. — Ты какая-то совсем подавленная, — подмечает Женя, делая глубокую затяжку. Он грустно смотрит на сестру, которая сидит на корточках, опирается спиной на стену и смотрит куда-то... в никуда. — Просто устала, — она снова затягивается и стряхивает пепел с сигареты, — От всего, понимаешь? От всех этих уродов. Не могу их больше видеть, — она закрывает глаза и чуть закидывает голову назад, пока затылком не упирается в стенку, — Мне страшно, знаешь... страшно, что это никогда не закончится. — Закончится. Поверь мне, — Женя садится рядом и ободрительно хлопает по плечу, — Как минимум мы вырастем и выпустимся отсюда. А если повезёт, то нас и пораньше могут забрать. — А как же наш побег? — Даша опять резко открывает глаза и жалобно смотрит на брата, как побитый щенок. — Побег... — Женя тихо вздыхает и опускает глаза, — Понимаешь, это рискованно. И, скорее всего, закончится плохо. Можно попробовать, но не думаю, что оно того стоит. Даша молчит. Она всё это понимает. Конечно, было безумно приятно мечтать об этом, но реальность слишком жестока. И ей в четырнадцать лет это уже стало очевидно. — Дождёмся выпуска. И всё будет хорошо, — Женя кивает несколько раз и опять хлопает по плечу. Ему тоже грустно признавать, что их детские планы неосуществимы, но проще признать это сейчас, чем потом больно удариться лбом о реальность. — Да. Наверное... — Даша снова делает затяжку и хмурится. Табачный дым горький, такой же горький, как и эта правда. Но от неё не сбежишь. Придётся ещё четыре года терпеть все ужасы детского дома, чтобы потом обрести полную свободу. Но с Женей не так страшно. Можно и потерпеть немного. Он, самый родной для неё человек, всегда рядом. И с этим осознанием жить чуть проще.