Счастье не было намерением

      Граммофон проигрывал какой-то французский романс, а бармен по имени Эрик, обсуждал что-то с красивенькой официанткой, иногда посмеиваясь. Мастер, получивший это прозвище от Эрика, как только его первая пьеса была поставлена в местном театре, наблюдал за их разговором какое-то время и записывал карандашом обстановку его любимого паба (любимого, потому что ближайшего к дому) в маленькую записную книжку, что всегда носил с собой. До войны он публиковался в российских эмигрантских журналах, но теперь, когда почти все его друзья и знакомые бежали от очередной войны, о публикациях не было и речи. Да и писать в такое время казалось неуместным. Однако, от ужасов войны Мастера спасала только эмиграция ещё дальше, туда, куда не мог забраться ни один немец — в мир фантазий в его голове. Он поставил себе цель лишь фиксировать происходящее вокруг, быть его свидетелем и, дай Бог, он не сойдёт с ума и, возможно, даже напишет роман, когда всё закончится.       Внимательный взгляд писателя прошёлся по всему бару и его гостям, в поисках чего-то интересного, но ничего нового и интересного решительно не находилось. Пока глаз вдруг не зацепился за фигуру в черной форме, читающую небольшую книжечку в отдельном закутке, рядом с граммофоном. Это был кто-то новый. Мастер вгляделся внимательнее, чтобы понять что же именно его так заинтересовало на первый взгляд и стоило ли оно того. С его места было плохо видно знаки отличия, но цвет формы уже говорил о ГЕСТАПО. Мастер внутренне напрягся, но смотреть продолжил, потому что с писательским чутьём спорить было бесполезно. Мужчина, который так привлёк внимание этого самого чутья, был молод и, кажется, очень красив. Между его бровей залегла небольшая морщинка, выдающая напряжённое мышление над читаемой книгой. Глаз было не видно, но у него были длинные ресницы, румяное, живое лицо и необычайно малиновые губы. Вдруг эти губы выдали усмешку, острую и лаконичную. Такую, которая сказала писателю, что этот гестаповец фигура какая-то необычайная. Мастер перелистнул страницу записной книжки и начал записывать с новой строчки, периодически поднимая взгляд обратно за новыми деталями внешности. Например, руки были до ужаса изящны и как будто никогда не знали тяжёлой работы, но, без сомнений, знали как стрелять из вальтера, висящего тут же, в кобуре немца.       Мастер до того увлекся, что не заметил звук приближающихся шагов, чеканящих каждый шаг. Только, когда чёрное пятно оказалось совсем рядом со столом, он поднял взгляд и увидел перед собой причину своего писательского наваждения. Мастер одним движением захлопнул свою записную книжку. Кривая усмешка украсила лицо гестаповца, держащего в одной руке пинту пива, а в другой небольшую книжку. Теперь русский эмигрант разглядел знаки отличия — подошедший к нему был штурмбанфюрер. С внутренним, едва заметным самому себе, страхом Мастер поднял глаза выше и встретился с холодным, пронзительным взглядом. Писатель вежливо улыбнулся, решив состроить из себя дурачка.       — Могу я присесть? — спросил немец по-немецки, совершенно не беспокоясь, что его могут не понять во Франции.       — Пожалуйста. — Мастер указал на стул напротив. — Чем я могу помочь?       Гестаповец сел за стол как-то боком и с громким стуком поставил пинту и положил книгу лицевой стороной вниз. Он холодно улыбнулся Мастеру, внимательно посмотрел на него, словно сканируя, и сказал:       — Вы русский, верно?       Мастер вскинул брови в удивлении.       — Акцент меня выдал?       — Он. И вы писали что-то в вашей записной книжке на русском. — Штурмбанфюрер указал пальцем на интересующий его предмет.       — О? — Мастер неловко усмехнулся.       Немец сделал глоток пива и облизнул ярко-розовые губы, не сводя пристального взгляда с эмигранта.       — Профессиональные привычки. — Снова ухмылка. — Могу я спросить, что вы написали в ней?       Мастер, совершенно не отдавая себе отчёт и не фиксируя собственные действия, накрыл закрытую книжечку ладонью и подтянул её ближе к себе. Такой ответ был красноречивее слов. Немец снова тихо усмехнулся, наблюдая, как русский пытается скрыть от него содержание своей работы. Эта реакция как будто немного позабавила офицера. Штурмбанфюрер наклонился ближе к Мастеру, словно желая прочитать через ладонь, что написано внутри записной книжки.       — Это что-то, чего вы стесняетесь? — вкрадчиво спросил он. Его глаза горели насмешкой и, вместе с тем, интересом.       — Я не люблю делиться своими вещами с незнакомцами.       — Но вы не возражаете против незнакомца, сидящего с вами за одним столом, — наигранно задумчиво сказал немец. Он хмыкнул, опустив уголки губ вниз, и сделал глоток пива. — Тогда я представлюсь, может быть, вы передумаете и покажете мне страницы своего «дневника», — сказал он намеренно легко и игриво.       Мастер приглашающе вскинул брови и вежливо улыбнулся, ожидая имени.       — Меня зовут штурмбаннфюрер Дитер Хельшторм. — Сказал офицер и откинулся на спинку стула, скрестив руки. Его взгляд по-прежнему был прикован к российскому иммигранту. — Рад с вами познакомиться, — вежливо добавил Дитер, выделяя голосом последнее слово. Он сделал жест рукой, как бы показывая, что теперь была очередь Мастера представиться.       Он тяжело вздохнул и, понимая, что деваться некуда, назвал своё имя и род деятельности. Мастер работал в местном небольшом театре, но, с тех пор, как шла оккупация, его пьесы не ставились на сцене. Сначала потому что было совершенно не до театра, а после — потому что самому автору не нравилось то, что стали ставить. Однако сейчас появилась надежда, потому что Мастер работал над пьесой о Мольере. Дитер достал из внутреннего кармана мундира портсигар и поместил сигарету между губ. Поднеся зажигалку к самому краю бумаги, наполненной табаком, он вдруг прямо посмотрел на своего собеседника и довольно улыбнулся одним уголком губ. Мастер опустил взгляд. Огонь вспыхнул и задымил сигарету. Дитер протянул раскрытый портсигар мужчине и вопросительно приподнял брови. Писатель кивнул и взял одну. Гестаповец помог ему прикурить, но с места не встал. Мастеру пришлось приподняться и перегнуться через стол, чтобы достать до зажигалки в тонких руках. Внимательный, но игривый взгляд не отступал от лица эмигранта.       — Вот видите, мы почти друзья, — с усмешкой сказал немецкий офицер, убирая портсигар. Двумя пальцами он отнял сигарету от лица и выдохнул дым. — Я слышал, что бармен назвал вас «Мастер». Почему?       — Это старая шутка. Он зовёт меня так, потому что я пишу пьесы. Они не обязательно ему нравятся.       — Вы не возражаете, если я буду звать вас также?       — Ведь вы не видели моих пьес.       — И всё же?       — Как вам угодно, штурмбаннфюрер Хельшторм. — натянуто улыбнувшись, сказал Мастер.       Дитер наигранно обиженно скривил лицо.       — Ну зачем вы так? Я хочу, чтобы мы подружились, поэтому давайте оставим фамилии в стороне, Мастер. Поскольку вы, несомненно, знаете, как я оказался во Франции, — Дитер указал рукой, держащей сигарету, на себя. — То я бы хотел установить немного равенства между нами и узнать как вас занесло в эту прекрасную страну вина и круассанов. — Немец коротко, но открыто рассмеялся.       — Так же, как и всех остальных русских, я полагаю, — бежал от большевиков. Видите ли, моя мама француженка. Она познакомилась с моим отцом в Вене и уехала вместе с ним в Россию. Поэтому, в двадцать втором году мы бежали на её родину.       Дитер кивнул с пониманием, но нисколько не выглядел удивлённым такой судьбе. Наверняка, он сам видел тысячи таких же, как его новый знакомый.       — Что ж, теперь все прояснилось. Но… Я все еще хотел бы знать… — Он помолчал, сделал еще один маленький глоток пива из своего бокала и взглянул на русского. — Что вы пишете в вашей книжечке? — Снова ухмылка на малиновых губах и острый взгляд, почти бросающий вызов. Для него это было похоже на игру, словно Дитер поспорил сам с собой сможет ли он заглянуть в записную книжку.       — Это всего лишь наброски идей, окружения. Возможно, что-то пойдёт дальше в мои рукописи, но, как правило, это можно считать просто писательским упражнением, чтобы рука не отвыкла. — Мастер затушил сигарету о стеклянную пепельницу. Дитер проделал тоже самое, на мгновение с интересом взглянув на закрытую записную книжку.       — Могу я взглянуть?       Мастер тоже посмотрел на свои записи. Оба прекрасно знали, что происходит. Дитер заметил, что иммигрант пишет что-то в записную книжку и посматривает на него. Он мог бы оказаться кем-то из Сопротивления, но действовать напрямую, видимо, у гестаповца не было настроения или интереса, поэтому он затеял весь этот разговор. Мастер же очень бы не хотел, чтобы штурмбаннфюрер увидел, как он письменно воспевает его тонкие черты лица, морщинку между бровей, длинные ресницы, изящный рот и намеренно сводящие с ума родинки. Однако, Мастер также понимал, что долго эти кошки-мышки продолжаться не могут и рано или поздно терпение у гестаповца лопнет, а доводить дело до отделения совершенно не было в интересах эмигранта. Поэтому он медленно и неуверенно кивнул и придвинул записную книжку к немцу.       Дитер победоносно улыбнулся, когда русский наконец согласился отдать свой блокнот. Он наклонился вперед на стуле, взял книгу в руки и взглянул на первую страницу. Немец быстро пролистал блокнот, просматривая страницы и не находя в них ничего криминального.       — Что значит «bessil'ny»? — уточнил немец перевод русского слова.       — Значит, нет сил.       Дитер удивлённо хмыкнул. Вдруг, его взгляд застыл на странице с описанием его собственного лица. Он слегка приподнял бровь, вчитываясь в строчки и перешел к следующей странице.       Мастер едва дышал, смотря куда-то на руки немца, но не на его лицо. Вряд ли его могли арестовать за написанное, но его заинтересованность в Дитере была настолько очевидна, что проигнорировать её никак нельзя было. В конце концов, Мастер не хотел бы получить кулаком по лицу.       — «Bezukorisnenno»?       — Безупречный… — глухо, теряя собственный голос, подсказал Мастер.       Дитер пролистал еще несколько страниц, нашел несколько набросков, слов и идей. Он тихо усмехнулся и покачал головой, не отрывая взгляда от страниц блокнота. Через несколько минут он поднял глаза на автора.       — Кажется, у вас есть нюх на детали, — сказал немец и тихо засмеялся, все еще пристально глядя на писателя. — Так много слов, чтобы описать меня… — Дитер захлопнул книжку и положил на стол перед русским, подперев подбородок той же рукой и глядя на писателя, который теперь смотрел куда-то на стол, заметно покраснев. Губы немца растянулись в довольной улыбке, как будто перед ним положили большой шницель. — Вы написали все, просто посмотрев на меня? — Саркастически спросил он игривым тоном.       — Как я и сказал, это просто упражнение…       Дитер слегка улыбнулся, он не очень-то поверил в этот ответ, однако все же это немного позабавило его.       — Хм… Интересное упражнение… — Шутливо прокомментировал он и вернулся к записной книжке, просто чтобы еще раз перечитать описание своей внешности. — Это действительно ваша писательская практика или… — Дитер помолчал, словно раздумывая, спрашивать об этом или нет. — Я ваша муза? — насмешливо спросил немецкий офицер и криво улыбнулся, бросив внимательный взгляд на писателя поверх исписанных карандашом страниц.       Голубые глаза Мастера вдруг пристально и смело посмотрели на немца. Он не мог понять издеваются над ним или нет, но Дитер выглядел очень довольным и нисколько не оскорбленным.       — Как писатель, я нахожу красоту в самых неожиданных местах. Даже в офицере ГЕСТАПО. — Что ж, это была правда, а с тем, чтобы говорить правду у него никогда проблем не было.       Брови того, кому были обращены эти слова, сдвинулись к переносице. Вот сейчас Мастера и арестуют, и он больше никогда не увидит света. Даже расстреляют его ночью.       — Я польщён! — Вдруг губы Дитера растянулись в улыбке. — Даже гестаповец способен оценить русскую литературу, — продолжил он намеренно вежливо. — Быть может, меня переведут в Россию и я смогу насладиться её красотой?       — Я слышал, Сталинград красив в это время года.       Их глаза встретились, обоюдно пронзая друг друга, желая уколоть. Дитер выпрямился, его расслабленная улыбка испарилась с вдруг стиснувшихся губ.       — Интересно, сможете ли вы увидеть ту же красоту, о которой пишете, проведя ночь в моей камере? — Голос холоден, как ночи в гестаповских застенках.       Мастер не мог ничего с собой поделать, кроме как ответить правду:       — Пожалуй, что так. Роза пахнуть розой не перестанет от того, что я провел ночь в вашей камере.       На губах Дитера вновь появилась усмешка.       — Поверьте мне, далеко не всё пахнет розами. — Мужчина бегло, видимо, по привычке, оглядел паб и показал бармену Эрику два пальца — большой и указательный, как-бы делая фигуру пистолета, направленного вверх. Через минуту две пинты пива уже стояли перед мужчинами на столе. Мастер сопротивляться не стал и сделал глоток. — Возможно, это придержит ваш язык ненадолго, — предупреждающе, но одновременно забавляясь, сказал он, наблюдая за своим оппонентом.       — Или развяжет его достаточно, — ответил писатель, не удержав на губах усмешку.        — О, не волнуйтесь, я знаю много способов заставить ваш язык замолчать, — сказал Дитер, слегка понизив тон, его ухмылка теперь стала более хищной.       Мастер почувствовал как краснеет, чего не случалось с ним очень давно. Теперь он окончательно запутался в том, что происходит. Мужчина прочистил горло и поспешил скрыть растерянность, прильнув к прохладному напитку. Дитер положил ладонь на записную книжку и пододвинул её к владельцу, не убирая ладони.       — Прочел ли я все, что было интересного? — Одна бровь немца взметнулась вверх.       — А вы бы хотели прочесть что-то ещё? — Мастер нахмурился.       — Я всего лишь хочу убедиться хороший ли вы писатель. До сих пор вы прекрасно справлялись с тем, чтобы описывать… меня. Хочу сравнить.       Автору всегда трудно удержаться, когда хотят поговорить о его работах и Мастер здесь не был исключением, пусть даже разговаривать приходилось с гестаповцем, пусть даже и таким красивым.       — Я пишу пьесу. О гражданской войне в России. По правде говоря, это единственное, чем я горжусь.       — Вы написали про себя? — с интересом спросил Дитер, на этот раз нисколько не играя.       — Нет. Не совсем. Про нас, про тех, кто сражался и уехал… — Мастер мотнул головой, словно отгоняя морок. — Такое вас бы заинтересовало, герр Хельшторм?       — На самом деле, да, безумно! — Он искренне улыбнулся. — Я всегда находил это трагедией — то, что случилось с Россией.       — По крайней мере, в этом у нас есть что-то общее: мы оба ненавидим большевиков. — Мастер коротко, устало рассмеялся. Дитер подхватил его смех, но тот звучал раскатисто, как будто бусины побежали по лестнице. Его взгляд смягчился.       — Что ж, — начал немецкий офицер, отсмеявшись. Он вытер костяшкой указательного пальца уголки глаз. — Шутки в сторону, — наигранно серьёзно сказал он, положив обе руки на стол, ладонями вниз и поддавшись ближе к собеседнику, нависая над столом. — Скажите мне, вы — белый офицер?       — Мой отец. Я был слишком мал.       Самое яркое воспоминание у него об отце, почему-то было то, где он сидел у него на коленях и смотрел на золотые аксельбанты на его мундире. Сильные руки в белых перчатках крепко держали его, а вокруг было множество высоких гостей в таких же аксельбантах, и его мама что-то играла на фортепиано. Мастер смахнул воспоминание одним движением ресниц. Воспоминание было ярким, но все ещё походило на сон, которого никогда не было и только мать подтверждала его, рассказывая, что в тот вечер они были на приёме у великого князя, и она играла Чайковского, Вальс цветов. Но теперь и эта смелая женщина стала воспоминанием и больше некому говорить Мастеру, что его детство не было сном.       — В последние годы мы редко его видели, он был генералом и всегда был то на одной, то на другой войне.       — Мой отец был таким же. — Дитер откинулся на спинку стула, его рот исказился застарелой обидой. Длинные пальцы пробежались по деревянной поверхности стола. — На войне он и остался.       — И что же? Вы решили последовать бравому отцовскому примеру?       Дитер слегка наклонил голову к плечу и нагло улыбнулся. Он откинулся на спинке стула, лениво скрестив руки на груди.       — Вы можете называть меня идеалистом, но я пошел в армию не из-за своего отца. Я хотел исправить то, что натворили такие люди, как мой отец. Я спасаю свою страну не меньше, чем пытались ваши белые, Мастер. — Дитер сказал это совсем немного высокомерно, его улыбка была насмешливой.       — Спасаете от кого? Евреев? Книг? — сказал Мастер с едва скрываемым презрением.       Глаза Дитера слегка сузились. Немецкому офицеру это не понравилось, но он постарался сохранить хладнокровие. Он на мгновение стиснул зубы и слегка сжал пальцы на предплечьях.       — Тебе следует следить за своим языком. Особенно в моем присутствии. — Его тон был твердым и немного предупреждающим. Немец слегка понизил голос. В его темных глазах была угроза. — Что ж, ты испортил хороший разговор политикой, — небрежно сказал он, скорчив преувеличенно обиженную гримасу. Дитер достал из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и вытащил на свет божий несколько рейхсмарок. Мастер понял, что теперь он будет свободен. Банкноты упали на стол. Офицер встал из-за стола и надел на голову фуражку. — Тем не менее, мне интересно почитать вашу пьесу о Гражданской войне. Как вы думаете, вы могли бы это устроить? — Он почти заигрывающе склонил голову к плечу и улыбнулся острой улыбкой.       Мастер растерялся и не обнаружил никаких слов под рукой, поэтому просто кивнул. Дитер достал портсигар и закурил. Вспышка пламени озарила его лицо на пару секунд. Он сделал глубокий вдох и втянул щёки. Оставшийся сидеть за столом, неудавшийся француз смотрел как дрогнули длинные ресницы под тенью фуражки.       — Рукопись у меня дома…       — Отлично! Значит, я буду у вас дома завтра в шесть.       Дитер не остался ждать согласия или уточнение адреса, вместо этого твёрдыми армейскими шагами направился к выходу из паба. Мастер ещё чувствовал на себе изумленные любопытные взгляды оставшихся пройдох и пьяниц какое-то время. Он закурил свои собственные сигареты, которые держал в заводской пачке, за неимением портсигара, давно обмененного на десяток яиц. Что ж, молодой мужчина завязал совершенно не нужное и опасное знакомство, от которого не знал как избавиться. Он мог только понадеяться, что штурмбанфюрору попросту наскучит с ним возиться и он оставит его в покое.

***

      Весь следующий день Мастер посвятил вычитке и исправлению рукописи. Она ещё не была окончена, но он попытался привести её в какой-никакой порядок. По какой-то причине он чувствовал волнение, словно ему хотелось, чтобы пьеса понравилась Хельшторму. Мужчина одёргивал себя. Никто не хочет разозлить штурмбанфюрера СС, вот и всё. Мастер вообще не хотел, чтобы тот приходил. И всё же, у пьесы появится её первый и пока единственный читатель.       Русский эмигрант жил в старом, двухэтажном доме, когда-то принадлежавшем его дедушке-французу. Он помнил, что в детстве часто приезжал сюда с матерью на лето, а жилище всегда было полно гостей и радости. Теперь дом пустовал, большинство комнат не использовалось, и он уже давно не видел в своих стенах никаких гостей. За пять минут до того, как стрелка на больших, деревянных часах с метрономом, пробила шесть вечера, Мастер обошёл дом, убирая залежалый мусор и вещи по своим местам и вообще придавая приличный вид месту, в котором жил. Дитер Хельшторм объявился на пороге ровно в шесть вечера с бутылкой отличного французского вина. Он оставил фуражку висеть у входа и прошёл в гостиную, где на кофейном столике его уже ждала рукопись.       Немецкий офицер спокойно осмотрел старый дом, в котором жил русский иммигрант, словно искал контрабанду или запрещенную литературу. Он не делал никаких замечаний, но ему показалось, что тот находился в неплохих условиях, несмотря на нынешнее состояние жизни во Франции. Эсесовец оглядел гостиную, молча изучая интерьер, прежде чем, наконец, увидел рукопись, которую так ждал. Он медленно подошел к столу, взял тетрадь, повертел её в руках и взглянул на первую страницу. Пока Дитер приступал к чтению и усаживался на старую софу, которую покупал ещё дед Мастера, хозяин ушёл на кухню возиться с вином и закусками. У него завалялся небольшой кусочек сыра и шоколад, чего вполне было достаточно. Вернувшись в гостиную с двумя фужерами, открытой бутылкой вина в одной руке и с тарелкой с закусками в другой, он обнаружил, что офицер откинулся на спинку софы, закинув ноги в высоких кожаных сапогах на кофейный столик.       — Признаться, я удивлён, что вы знаете русский язык. — Мастер поставил всё, что было в его руках на кофейный столик и сам сел на другой конец софы.       Немецкий офицер перевел взгляд на русского, слегка приподняв бровь в ироническом удивлении.       — Я думал, вы похвалите мое знание русского или, по крайней мере, поблагодарите меня за то, что я знаю русский. Но вместо этого вы ведете себя грубо.       — Я не хотел быть грубым, прошу прощения.       Дитер сделал небольшую паузу и потянулся к столику, чтобы взять бокал вина. Он внимательно посмотрел на русского, затем внезапно ухмыльнулся и сказал:       — Хорошо, что вы хороший писатель. Потому что как собеседник вы ужасны, — с сарказмом в голосе произнес немец.       Он вернулся к чтению пьесы с бокалом вина в руке. Мастер вежливо ждал, когда тот закончит, но не мог сдерживать себя и иногда посматривал на читателя, чтобы по лицу понять его реакцию. Иногда Дитер ухмылялся или издавал смешки и тогда писателю становилось спокойнее. К тому моменту как штурмбанфюрер закончил, Мастер осушил третий бокал. Немецкий офицер медленно отложил рукопись и поднял глаза на русского. Некоторое время он ничего не говорил, погруженный в свои мысли.       — Могу я кое-что сказать? — Спросил Дитер, нарушая молчание. Между его губ на мгновение показался розовый язык. Его голос теперь звучал не так высокомерно и холодно, но он был серьёзен.       Мастер вздрогнул и выпрямился, как будто ожидая вердикта суда.       — Пожалуйста, не стесняйтесь. — Он сделал пригласительный жест рукой.       Дитер слегка понизил тон и продолжил говорить. Он внимательно наблюдал за русским, желая увидеть каждую реакцию на его лице.       — Ваша пьеса… Это потрясающе, лгать не буду. Даже будучи чуждым немецкой литературе, вы удивили меня. Каждое слово, написанное здесь, — Мужчина положил ладонь на тетрадь так, как будто она была сакральной. — поразительно. Но что же будет дальше? — Дитер с жаром поддался ближе, как будто желая поймать ответ глазами и ушами как можно раньше.       Мастер не ожидал такой эмоциональной реакции, но приятное тепло разлилось по всему его телу. Он слишком давно не слышал похвалу своему творчеству. Блеск в серых глазах вдруг стал стоить для него очень много.       — История знает, что было дальше, — меланхолично ответил Мастер. — Они переплывут Чёрное море и сгинут в чужой земле, обречённые.       — Нет-нет-нет, это слишком грустный финал! Ведь вы говорили, что пишите о вас, о тех, кто сражался и уехал. Не много утешения вы им предлагаете, дорогой Мастер, — горячо проговорил Дитер.       — Какое есть, — ответил мужчина, пожав плечами.       — Просто сделайте его другим! Вы можете дать им надежду. Вы можете сделать их смерть благородной. — Дитер говорил слишком высокомерно, его слова были резкими, но в глазах по-прежнему был искренний интерес. Немец внимательно наблюдал за писателем. Он поднялся с места и встал напротив Мастера, вынуждая того смотреть снизу вверх. Носки военных сапог почти касались мужских туфель. — Вы бы могли обессмертить ваших героев!       Атмосфера в комнате изменилась вместе с Дитером Хельштормом. Мужчины смотрели друг другу в глаза. В одних был запал и жажда хищника, а в других тлели угли.       — Будет вам! Вы ведь чёртов писатель. Вы можете сделать конец их истории благородным и достойным уважения. Они умирали с честью за свою Родину. Разве это не стоит чего-то? — Дитер облизал свои малиновые губы и взгляд Мастера невольно зацепился за это. Хельшторм вдруг протянул свободную от вина руку, взял сидящего мужчину за подбородок двумя пальцами и развернул его лицо так, чтобы смотреть прямо в голубые глаза. Голос немца звучал слегка насмешливо. Он сделал полшага ближе, вынуждая Мастера раздвинуть колени, чтобы встать между ними.       Тонкие пальцы слегка погладили подбородок Мастера, двигаясь от челюсти к уху, нежно касаясь кожи. Дитер проследил взглядом за траекторией. В глазах была легкая насмешка. Писатель же поджал пальцы на ногах от напряжения. Жар медленно накрывал его. Мастер гадал, были ли действия эсесовца злой шуткой, но ответа не находил. Вместо того, чтобы разозлиться, он принимал своеобразную ласку и смотрел в такое живое лицо, которое и привлекло его с самого начала.       — Вы пришли сегодня, чтобы прочесть мою пьесу? — спросил он хриплым голосом.       Дитер усмехнулся. Большой палец проследил линию челюсти и рука опустилась ниже, подушечками едва касаясь шеи.       — А вы что думаете? — Его губы изогнулись в едва заметной улыбке. Рука полностью легла на гладковыбритую кожу и слегка сжалась вокруг шеи, предупреждающе.       Волна жара накрыла Мастера и он понял, что возбуждён.       — Я думаю, что ваши намерения поменялись, какими бы они не были изначально.       — Очень наблюдательно, как и положено писателю. — Голос Дитера стал ниже и грубее. Он быстрым движением облизал свои губы, словно змея. Немец осушил бокал вина, который всё ещё держал, и бросил его куда-то в сторону, беспощадно разбивая его вдребезги, едва обратив на это внимание.       Мастер всё же проследил взглядом за печальной судьбой фужера.       — Смотрите мне в глаза, когда я с вами говорю, — командным тоном сказал Дитер, сжимая хватку на горле писателя чуть сильнее. Мастер послушался его.       — Вам привычнее отдавать приказы или их соблюдать? — хриплым голосом поинтересовался писатель, желая уколоть.       Хищная улыбка стала ещё шире. Язык медленно прошёлся по внутренней стороне нижней губы. Дитер сделал шаг назад и освободил гостеприимного хозяина от своего прикосновения. Мастер не сдержался и разочарованно выпустил задержавшийся воздух из своих лёгких. Он наблюдал, как немец отходит к кофейному столику и берет в руки пару ломтиков шоколада, как кошки разочарованно наблюдают за едой на столе, которую им запрещают есть. Дитер откусил дольку, не разрывая зрительного контакта. В тишине комнаты было отчётливо слышно, как белые, ровные зубы, достойные арийца, медленно перемалывают шоколад. Офицер взял оставшийся в одиночестве бокал и сделал пару глотков вина, запивая съеденное.       — Французы знают толк в вине и шоколаде, этого у них не отнять, — сказал расслабленно Дитер, едва всё проглотив. В его рот отправилась следующая долька.       Мастер провел по лицу рукой, в надежде стереть с себя наваждение, и уже намеревался встать с софы, чтобы сходить за новым фужером, как вдруг его осекли в процессе:       — Разве я разрешал вам встать? — холодным тоном воскликнул Дитер, выставив руку с вином вперёд.       Мастер вздрогнул и остался сидеть как был, слегка удивлённо смотря на своего приказчика, тем самым вызвав удовлетворенную усмешку на малиновых губах.       — А вам нравится соблюдать приказы, дорогой Мастер? — риторически спросил немец и снова откусил ломтик шоколада. Он выпрямился перед сидящим в кресле и стукнул каблуками, как будто перед ним был важный генерал, а не русский иммигрант. Однако приветствия отдано не было. — Вам нравится эта форма? — спросил Дитер расслабленно, доедая оставшийся в руке шоколад.       Мастер не отвечал, но рассматривал каждую серебряную пуговицу и ремень из черной кожи.       — Женщинам она нравится, — продолжил Хельшторм. — Как и некоторым мужчинам. Знаете ли вы, что означает эта форма? — Он выпил до дна вино, что было у него в руке, Мастер вздрогнул, ожидая новый звон разбитого хрусталя, но вместо этого Дитер вернул бокал на столик. — Это форма достойного мужчины и настоящего немца. Это дисциплина и честь.       — Я видел как эти «настоящие немцы» опускаются до состояния скота в пределах одной ночи, — язвительно выплюнул Мастер.       Лицо Дитера продолжало оставаться расслабленным.       — Я никогда вас не оскорблял, прошу заметить, — сказал он, сделав шаг вперёд.       — Я никогда не вторгался в вашу страну.       Ноги Мастера все ещё были широко расставлены, что позволило Дитеру поставить между ними свою стопу, прямо на бархат прекрасной софы. Писатель вздрогнул и вжался в спинку дивана, но страх быстро перекрыл вернувшийся жар. Немец наклонился к нему, положив предплечье руки на свое колено, и наигранно сердобольно улыбнулся, состроив брови домиком.       — Во Франции мне нравятся не только гастрономические удовольствия, но и удовольствия иного рода. Поразительно расхлябанная страна, надо полагать. Белые шлюхи трахаются с обезьянами, еврейской поганью и Бог знает с кем ещё. Однако же это не страшно, пока они нам не мешают. Ах да, о чем это я? Вам нравится эта форма, дорогой Мастер?       — Я её ненавижу.       — Хм… Я этого не заметил, когда читал ваш блокнот. Впрочем… — Дитер как будто задумался на мгновение. — Я могу её снять. — Он оттолкнулся ногой от софы и снова встал напротив Мастера. Его длинные пальцы принялись ловко отстегивать пряжку ремня на поясе вместе с кобурой, в которой покоился вальтер. Чёрная кожа с глухим стуком рухнула на ковёр.       Мастер наблюдал, как с крепкой фигуры уходит чёрный китель, отозвавшийся лязгом серебряных наград, а за ним освобождается шея от захвата чёрного галстука и узкого воротника. Дитер выправил рубашку из-за пояса галифе и, встретившись взглядом с мужчиной перед ним, расстегнул пуговицу за пуговицей. Следом на пол отправилась и белая безрукавка, оставляя торс немца полностью обнаженным. Мастер издал судорожный вздох, не в силах противостоять представшему перед ним зрелищу. Дитер, как и подобает офицеру, был крепок и хорошо сложен. Он подошёл так близко, что писатель смог протянуть руку и прикоснуться костяшками пальцев к гладкой коже в области пресса. Дитер мягко улыбнулся столь нежному прикосновению и положил ладонь на затылок Мастера, собирая в кулак его короткие волосы, но не причиняя боли, а нежно почёсывая короткими ногтями, вынуждая его поднять голову. В голубых глазах отразилось удивление вперемешку с чистой нежностью. Дитер хищно улыбнулся, взял чужую руку, что ласкала его так осторожно, и положил её себе на грудь, там, где было его сердце. Подстёгнутый таким дозволением, Мастер продолжил исследовать уже двумя руками обнаженное тело, поглаживая спину, бока, везде, куда мог дотянуться.       Дитер опёрся ладонями на спинку софы по обеим сторонам от русского иммигранта, и оседлал его бёдра, поставив колени на мягкий бархат. Его лицо нависало над лицом Мастера, опаляя раскрасневшиеся щеки своим дыханием. Несмотря на возбуждение, которое охватило обоих мужчин, взгляд Дитера оставался таким же проницательным и изучающим, как если бы они также, как и прошлым вечером вели разговор за столом в пабе.       — Положение для настоящего немца, — поддразнил Мастер, не сумев сдержать свой острый язык.       Офицер обхватил тонкими пальцами его челюсть и, приблизив собственные губы к чужим, твёрдо прошептал:       — Заткнись, пока я не откусил твой длинный язык.       Дитер, наконец, поцеловал Мастера, обхватывая его податливую нижнюю губу. Словно все цепи были сброшены и шлейки отпущены, потому что тогда писатель со страстью ответил на поцелуй, слегка кусаясь и крепче сжимая пальцами бледную кожу немца. Дитер, слегка отстранившись и разорвав поцелуй, расстегнул пуговицы на галифе, чем не замедлил воспользоваться Мастер. Его руки спустились ниже, проскальзывая под пояс галифе, чтобы обхватить упругие ягодицы мужчины. Он целовал немца в уголок губ, в линию челюсти, под ней, зацеловывал шею, усыпанную родинками. Штурмбаннфюрер откинул голову, подставляясь ласкам, сжав в пальцах чужую изношенную рубашку.       Мастер поймал взглядом тот момент, когда лицо Дитера расслабилось, сохраняя на себе лишь блаженствующую улыбку без всякого высокомерного самодовольства. Это лицо сделалось почти юношеским, нетронутым ядом войн и человеконенавистнических идей.       — Дьявол, как ты красив, — сказал Мастер по-русски, не сдержав вздох восхищения.       — Расскажи мне, писатель, как я красив? — вторил ему немец на неродном языке, выпрямляясь, но прижимаясь ещё ближе. Он положил голову на плечо мужчины, лукаво заглядывая в его глаза, слегка выгнувшись дугой как наглый кот.       Мастер нежно улыбнулся, одной рукой обхватывая спину Дитера, а другую запуская в ширинку его галифе. Штурмбаннфюрер издал судорожный выдох, как будто кто-то ударил его в грудь, слегка прикрыл глаза, а затем тихо простонал, когда почувствовал движение.       — Если бы я писал про тебя книгу, а я мог бы написать про тебя десятки томов, мой дорогой, я бы написал про твои невероятные губы, которые умеют издеваться и одновременно пленять своей непорочностью. Я бы написал про твои невероятные родинки, особенно вот про эту, над твоей губой, — В подтверждение своих слов, Мастер поцеловал её. — Она придаёт всему твоему образу дерзости, словно ты всегда насмехаешься над этим миром. Она кричит, она манит к себе, она сводит с ума, я уверяю тебя. Я не знаю, чтобы я делал, если бы она вдруг исчезла с твоего лица. Твои глаза… Я никогда не видел, чтобы человек так смотрел. Я никогда не видел такого проницательного взгляда. — Мастер, не отрываясь, завороженно наблюдал, как меняется мужчина, сидящий на его бедрах.       Дитер уже не смотрел на него, упираясь лбом в чужое плечо. Его волосы намокли от пота и прилипли ко лбу, вискам и шее. Он часто облизывал губы, неровно дышал и жмурился, но было очевидно, что он внимательно слушал. Мастер ускорил движения, чувствуя как короткие ногти впиваются в его свободное плечо. Немец укусил его куда-то в область трапециевидной мышцы рядом с шеей и приглушенно застонал, пряча всю громкость в мокрой от пота и слюней рубашке. Мастер ещё держал его, целуя виски и макушку — куда мог дотянуться, пока Дитер приходил в себя.       — У тебя когда-либо были… — тихо спросил Хельшторм, наконец отлипая от чужого плеча.       — Нет. Только ты.       Дитер выпрямился от удивления. Он обхватил обеими руками голову Мастера, и вновь на его губах появилась усмешка.       — Я был уверен, что ты… как я, — сказал мужчина, прижавшись лбом ко лбу писателя.       — Нет, я знал, но никогда не пробовал.       — От чего?       — Пожалуй, я боялся.       У него были женщины. И даже когда-то жена. Мастер попросту не хотел открывать ту дверь, что обещала его погибель. Было проще жить в самообмане, чем с такой правдой.       — Ну теперь у меня просто нет другого выбора! — Дитер, наконец, освободил его бёдра, которые стали порядком затекать, огляделся по сторонам и подал Мастеру салфетку со стола, чтобы тот вытер руку.       Едва немец оказался на своих двоих, как тут же опустился на колени, удобно устроившись между коленями другого мужчины.       — Дитер, чт-       Но он уже расстегнул ширинку на шерстяных брюках и обхватил полувставший член рукой. На этом всякие разговоры прекратились. Мастер откинулся на спинку софы как только такие арийские губы накрыли его головку. Дитер слегка пососал её, но почти сразу взял глубже, расслабляя челюсть и горло. Он вёл головой вверх и вниз, не торопясь, плотно сжимая горящую плоть. Мастер запустил ладонь в растрёпанные волосы немца, но не чтобы перехватить инициативу, а чтобы чувствовать движение головы партнёра. Головка члена коснулась задней стенки горла, Дитер быстрыми движениями прошёлся головой вверх и вниз, а затем резко вобрал его во всю длину, почти упираясь носом в пах. Бедра Мастера напряглись, он простонал какое-то проклятье на русском языке, тогда немец почувствовал как его рот наполняется семенем и сразу же его проглотил.       Приходил в себя Мастер под клацанье ремней и застёжек на черной как смоль форме. Последним штрихом была фуражка с черепом спереди. Мужчина постарался отогнать от своей груди пустоту и отчаяние, что начали туда наползать, и просто улыбнулся. Он ведь даже не знал увидит ли когда-нибудь этого немца снова. Дитер вдруг посмотрел на него тем самым проницательным взглядом, словно прочёл все до единой мысли Мастера и криво усмехнулся. Он сделал два шага вперед, наклонился и обхватил пальцами одной руки челюсть писателя. Его дыхание опалило кожу Мастера.       — Я найду тебя, Мастер, так что даже не думай прятаться.       — Я плох в прятках.       — Хорошо. До скорой встречи, мой писатель.       И Дитер ушёл. С прямой спиной и солдатским шагом, отшлифованным за годы службы в элитных войсках. Довольно скоро в их городе началось копошение — готовились к приезду фюрера. У штурмбаннфюрера появилось много работы, поскольку он отвечал за безопасность. Должна была состояться какая-то кино-премьера. Мастер не вникал в разговоры соседей и коллег. Они успели увидеться всего несколько раз, так что прятаться ему не пришлось. Дитер всегда приходил сам, всегда с хорошим вином, но неизменно уставший и с головой, загруженной работой. Затем, однажды вечером, любимый паб Мастера был закрыт, а вокруг него стояло много чёрных машин и людей в такой же чёрной форме. На следующий день поползли слухи о большой перестрелке. Что был убит кто-то важный, кто-то из СС. Мастер не хотел вникать.       Лишь потом он узнал из газет кого убили в тот вечер. А затем закончилась война. Потому что сгорел кинотеатр, а вместе с ним и фюрер и вся его шайка. Тело штурмбаннфюрера отправили родным в Германию. Так что у Мастера не было ничего, что могло бы напомнить ему о Дитере. Ничего, кроме собственных пометок в записной книжке. Он не надеялся. Не смел надеяться на другой исход. Это было бы невозможно. Не пуля, так тюрьма. Но он оплакивал его, никому об этом не говоря. Лишь на страницах его нового романа, опубликованного через пару лет, он мог рассказать о сводящих с ума родинках, искривленной улыбке и невероятно пронзительных глазах.

Конец