То, что я не смог сказать тебе утром печального мая

Вряд ли этот день мог хоть что-то изменить. Асфальт плавился. Тень источала невыносимый жар. Невыносимый — таким он ощущал себя всё сильнее день ото дня. Невыносимый — это саторовский бесконечный бубнёж о том, каким он стал крутым, чуть ли не бессмертным. И Сугуру делалось невыносимо стыдно перед лучшим другом за раздражение, вызванное непомерно раздувшейся, как гнойный нарыв, завистью. — Там и одного меня хватит, не парься, — говорил Годжо, молодецки поправляя очки, и оставлял Гето одного снова и снова. В нём ведь ничего принципиально не изменилось: те же ноги да руки вертлявые, раскачивающаяся на гибкой шее растрёпанная голова, связка милых сердцу дурацких шуток и не сходящая с лица самодовольная ухмылка. Тогда почему каждый день в колледже с Сугуру говорил весёлый незнакомец с пришитым лицом Сатору? Сильнейший, ему отныне никто не нужен. Он где-то там — высоко-высоко над этим миром, что ему ползающие букашки вокруг? Нет, наверное, слишком грубо. Слишком преувеличенно. Глупое ребячество. Но почему оно так ранит? Год. Ровно год они не говорили о смерти Аманай — о чём-то очень важном. Сугуру иногда видел во сне её ясное юное лицо, слышал дерзкие шуточки и беззаботный смех. Но, просыпаясь, не мог вспомнить, какой Рико была при жизни. Ничего. Лишь алый бисер крови, огибающий девичий лоб, застывшие тонкие руки, похожие на веточки срубленного деревца. Лучше бы он забыл гул аплодисментов, похожий на стук сотни молотков по крышке гроба. Эти безобразные твари понятия не имели, как звонко смеялась Рико, как трогательно дулась, как забавно выбрасывала кверху указательный пальчик, заходясь высокопарными речами, и какой смелой она была ради близких. Чему они хлопали? Смерти ни в чём неповинного ребёнка? Это ради их жалких жизней он рискует собой, страдает от омерзения, глотая тошнотворных проклятых духов? Сугуру отговорил Сатору убивать их и теперь отчаянно надеялся, что друг тоже отговорит его от... Нет, он, наверное, и вправду сходит с ума. «Заметь меня. Пойми. Разубеди меня, — думал Гето, вглядываясь потухшими, пустыми глазами в лицо Годжо, — иначе будет уже ничего не вернуть. Иначе будет поздно сожалеть». — Чего такая морда кислая? Навернул испорченной собы? — прятал беспокойство за нелепыми шутками Сатору. Прятал? Может, он вообще ни хрена не замечал! Ничего и никого, кроме себя. «Я не сержусь, я понимаю тебя, — мысленно лгал себе Сугуру. — С каждым днём ты всё сильнее. Тебе нужно больше воздуха, чем всем нам, чтобы достичь новых высот. Мы больше не дети и не будем вместе до самой смерти... Которая, вероятнее всего, придёт, когда мы будем слишком молоды, чтобы умирать». Май был печальным и душным. Сегодня он слишком устал, чтобы куда-то идти. Хайбара позвал его с ребятами прогуляться по Синдзюку. Не Сатору. — Сегодня без меня, ребят! Нужно ещё кое над чем поработать, — весёлым безразличным тоном пробормотал Годжо, стоя посреди тренировочного поля в непонятной науке и здравому смыслу позе. — Что он таким образом пытается освоить? — скептично насупившись, поинтересовался Сугуру у дымящей сигаретой Сёко. — Понятия не имею. — Она флегматично прыснула и сбросила в урну кончиком пальца истлевших пепельных мотыльков. — Он кажется таким чудаковатым в последнее время... Ну, чудаковатее, чем обычно, в смысле: как будто люди вокруг перестали существовать. — Думаешь? — Не знаю. Может, просто накрутила себя. Забе-е-ей, — протянула Сёко и похлопала его по плечу. Да, сегодня он слишком устал. Устал от безразличия. — Сугуру, ты домой уже? — виновато толкнулось ему в спину издалека. Сугуру обернулся и увидел приближающегося к нему Сатору. С чего вдруг эти вопросы? Этот почти робкий тон? Плевать. Он не станет ни смягчать углы, ни стыдить балбеса. — Ты всё равно не идёшь в город, а здесь мне делать нечего. — Можешь полюбоваться моими успехами! — шутливо проговорил Сатору, раскинув в стороны изящные сильные руки. Юность так ему к лицу! К его красивому, свежему лицу. В ворохе пушистых снежных ресниц и на кончиках длиннющих пальцев дрожит лёгкость, словно вот-вот отправит Годжо в полёт. Юность плюётся и зевает при виде угрюмых глаз Сугуру, путается в тускнеющих день за днём смолистых прядях. Проклинает его отсутствием аппетита и мрачными мыслями о бесполезности существования. Неужели ему никогда не отправиться в полёт вместе с дорогим другом? — Хм... — Сугуру снисходительно улыбнулся Сатору — как заигравшемуся ребёнку. — Как-нибудь потом обязательно посмотрю. Пока. Отвернулся, махнул на прощание рукой и спешно отправился в сторону дороги. Не дойдя до развилки, где нужно было свернуть к железнодорожной станции, Сугуру замедлился и зашагал вдоль вереницы частных домов небольшого жилого района. Перед усталым взором неслось молодое оголтелое лето, кусало за цветущие лодыжки весну, трещало голосками неугомонных цикад, дышало в лицо густыми ароматами глициний и пионов. Голова шла кругом. То ли от жары, то ли от себя. «Ничего, сейчас покачаюсь немного и буду в норме». Это был его любимый ритуал. Стыдно, конечно — семнадцатилетний лоб на качельках. Но этот ритуал приводил в порядок ум и нервы, отбрасывал в беззаботное детство. Да и успокаивало, что Сугуру не один такой дурак: ещё черноволосая конопатая девчонка со скучающим забавным лицом, всегда обрамлённым парой тяжёлых кос. Они частенько встречались, но ни разу не говорили друг с другом. Живущие здесь люди как будто забыли про существование этих старых качелей из канатных верёвок и шины грузовика, так что черноволосая с Сугуру завели одно негласное правило: если кто-то из них двоих приходил отдаться размышлениям, но «свято место» было уже занято, каждый спокойно ждал в сторонке, когда оно освободится. «Смешная такая», — с теплотой на сердце думал Сугуру, глядя, как девчонка иногда подкармливала или забирала с собой бездомных кошек во время ожидания своей очереди. Как лениво покачивала покусанными мошкарой ногами, поедая мороженое: она всегда, вот просто всегда заляпывала платья с футболками, но пофигистично махала рукой, кривя рот. Курила дурёха так же — весь пепел на коленках. Снова взмах кистью, снова неловкий смешок и кривая улыбка. Вряд ли эти ничтожные провалы могли хоть сколько-нибудь её расстроить. «Мне бы твоё простое отношение к неудачам», — с умилённым восхищением думал Сугуру в эти мгновения. Ему нравилась её сила — мягкая, он к такому не привык. Сила — это нечто грубое, животное, состязательное, нередко через боль и кровь. Мир шаманов переполнен до краёв такой силой. А лучший друг переполнен ею больше прочих. Сугуру захлёбывался под тяжестью силы Сатору — покорёженный, впечатанный в собственную зависть. Но когда он смотрел на эту смешную девчонку, то вспоминал, что благодаря силе можно дышать. Со временем Сугуру стал замечать, что черноволосая иногда оставляла внутри шины книгу или томик манги, а порой старательно завёрнутые в целлофан конфеты с запиской, где рисовала смайлик с чёлкой, как у него. Тронутый её добрыми жестами Гето принял правилы игры и отвечал взаимностью. Безмолвный диалог по душам. Он ни к чему не обязывал, никого не мог ранить, разочаровать или вызвать скуку. Им было этого достаточно. Наверное. Шаг за шагом. Сугуру увидел худую черноволосую фигурку ещё издалека. Подойдя почти вплотную, он заметил, что сегодня девчонка была задумчивой и квёлой. Она и не качалась вовсе — просто сидела с неначатой сигаретой во рту, оттягивая коротюсенький подол местами замызганного грязью жёлтого платья. Даже головы не подняла, не обернулась на звук шагов. Сугуру несколько минут изучал в тишине её опущенные загорелые плечи и волны чуть растрёпанных кос, считал веснушки и мысленно касался полумесяца угольных ресниц. Затем достал из кармана широченных брюк зажигалку, которую таскал в основном для Сёко, и поджёг сигарету девчонки. Благодарный вздох. Шипение тлеющего табака. Над черноволосой головой взвился дымный змей и растворился в трепетной листве. — Ты сегодня угрюмее, чем обычно, — произнесла вдруг девчонка. — Ерунда. Всего-навсего следствие глупой мальчишеской зависти и осознания собственной никчёмности... Не бери в голову. — Звучит весьма смело и... нетривиально. — Она выразительно опустила уголки губ и закивала — в духе пьяных философствующих мужиков средних лет: явно подхватила этот жест от отца или какого-нибудь родственника. — Хотя, на мой взгляд, излишне драматично. — Я не собирался щеголять байронизмом. — Но тебе идёт, — добавила она, после чего издала умильный смешок, полный печали. — И безразмерная белая футболка с огроменными штанами: ты кажешься слегка небрежным и безразличным, а в этом есть своеобразная поэзия. — Так вообще говорят с незнакомцами? — смущённо поинтересовался Сугуру. — Мы не незнакомцы. Ты книжки мои любимые читал! Считай, всё равно что без трусов меня видел. Его резиновый рот, носящий одно и то же резиновое выражение весь последний год, вдруг растянулся в сердечной улыбке. — Я даже имени твоего не знаю, девочка с книжками и без трусов. — И с конфетами ещё! — Она деловито подняла кверху указательный палец. — Луиза. Но зови меня просто Лу. — Я Гето Сугуру. — Какой серьёзный ты, Сугуру. — А ты почему-то грустная. Никогда прежде тебя такой не видел. — Да я тут, как бы выразиться... В говно, короче, наступила. Лу выпустила последнюю порцию дыма, слезла с шины и взяла у корней дерева керамическую пепельницу в форме кота, которую месяц назад подарил ей Сугуру, чтобы она не пихала по карманам окурки, которые не могла сразу донести до дома. — В говно, значит. И как его зовут? — Джун. Смазливая скотина с ангельским лицом, которая любит прибрехнуть. К сожалению, его любовь к вранью была не худшим в наших отношениях, но об этом как-то стыдно и мерзко говорить малознакомым людям. Лучше тебе не знать. — Прости, если мой вопрос был неприличным. Лу снисходительно усмехнулась и свела к переносице брови. — Не люблю этих стерильных разговорчиков, в которых люди не общаются, а только боятся «как бы чего не вышло». Нет, ты не подумай, что я грубиянка, которая не понимает, что с людьми надо бережнее. Я всего лишь не выношу пародию на общение, понимаешь? — Я не буду осуждать, Лу, — он произнёс её имя с наслаждением хранителя нового священного знания. — Мне кажется, в этом мире слишком мало откровения, чтобы я имел наглость придушить его в тебе. Она вдавила окурок в дно пепельницы, поставила её обратно и, плавно приблизившись, заглянула в глаза Сугуру с участием и нежностью. — Говоришь так, словно мучаешься от невозможности быть откровенным. — Не знаю... Может, штука откровенности в том, что не всегда она и нужна? — Выгораживаешь сейчас кого-то? Друга или девушку, должно быть. Сугуру тяжело выдохнул и поник. — Всё сложно. И мне не хочется винить во всём одного Сатору или... Он осёкся и от неловкости почесал лоб выгнутым большим пальцем. — Сатору — это друг твой, что ли? — Ага. Лучший. Мы были вместе с первых дней в колледже, а потом произошло много всякого дерьма, и у нас несколько разладилось. Но дело в том, что так считаю, наверное, один лишь я. Сатору будто не видит проблемы, к тому же зациклился на себе больше обычного, это всё сильнее раздражает... Он поднял глаза, побоявшись, что был недопустимо открыт или говорил о себе чересчур долго. Лу до сих пор внимательно смотрела на него и даже не думала перебить или перевести разговор на себя. — Что такое? Ты не хочешь говорить об этом? — только и спросила она. — Да нет, напротив... — Что-то мне подсказывает, что этим речам не помешает алкоголь. — Лу тихо рассмеялась. — Мой дом буквально в километре отсюда, родителей не будет всю неделю, и я позавчера рассталась со своим стрёмным парнем... А ты мне нравишься, Сугуру. Хочу выпить с тобой, послушать музыку, поговорить о всякой ерунде, а там как пойдёт. — Как пойдёт? — заворожённо повторил он, не веря собственным ушам. Лу кивнула в сторону, смущённо обняла себя за плечи и двинулась к дому. Выйдя из тени дерева, подняла кверху голову, и тяжёлые горячие лучи лизнули веснушки на её щеках. Сугуру глядел ей в спину, и ему вдруг показалось, что едва случившегося разговора между ними никогда не существовало, что он всё выдумал и теперь просто наблюдал, как его знакомая незнакомка уплывала в свою знакомо незнакомую жизнь. Он сделал неуверенный шаг, затем ещё. Выпрямился, сунул руки в глубокие карманы необъятных брюк и побрёл следом. «Так странно. Я знаю, зачем иду за ней, и она это знает. Словно нам уже совсем не семнадцать. Хотя едва ли подобные мгновения определяют взросление, скорее, просто являются его необязательной частью. Но до чего всё-таки странно... Я знаю, чем закончится этот день, и, пожалуй, гораздо интереснее то, что будет до. Если, конечно, я не лукавлю перед самим собой». Сугуру всё не сводил взгляда с заляпанных засохшей грязью кед Лу и царапин на её щиколотках. Его зубы рефлекторно сжались, когда он подумал о том, какой гаденькой и мерзенькой была боль от этих ничтожных травм. Сам не зная почему, Сугуру мысленно поцеловал ободранную кожу девичьих ног, и в горле застрял комок от бессилия перед лицом чужих страданий. — Где поранилась? И платье всё грязное. — А? Да это я за Малинкой бегала. — Она буднично махнула рукой. — Малинка — это кошка. В общем, я состою в волонтёрском центре и три раза в месяц езжу помогать старикам... — Тебе нравится помогать людям? — Не знаю. Кому может прямо вот нравиться проводить время со стариками? — Лу издала добрый смешок. — Они все очень разные, нередко ворчливые и капризные. Но у них никого нет, а я чувствую себя морально более целой от того, что могу быть кому-то полезной. — По своему опыту, могу сказать, что такое чувство долга перед обществом та ещё ловушка. Люди неблагодарны. Особенно, если чужая помощь ничего им не стоила. — Ну да, хреново, — согласилась она. — Когда не получаешь ответа на свою доброту, кажется, что сливаешь себя в пустоту по частям. Но если подумать, безвозмездная помощь помогает развивать цивилизацию, сплочает нас как вид. Однажды такую помощь могут оказать и тебе. — Звучит очень умно. И благородно. — Да ну! Я не считаю себя благородной из-за того, что трижды в месяц развожу еду и подгузники старикам да слушаю занудство под тихо пускаемые ими газы. — Лу расхохоталась и отбросила на спину косы. — А вот что мне реально нравится, так это помогать животным! Малинка — кошка одного милого старика, который ко мне привязался. Он умер, и я забрала его белоснежную пушистую красавицу себе. Она перенервничала на новом месте, поэтому свалила через балкон. Я искала её по канавам, на участках соседей, и в конечном итоге эта дурында нашлась: сидела с глупой рожей на дереве у дороги и истошно орала. Пришлось снимать непутёвую, а потом нежно обнимать и целовать в нос. Она обернулась и улыбнулась расколотой улыбкой, на дне зелёных глаз с поволокой дрожали зыбкие искорки. Пожалуй, именно глаза делали её старше своих лет. Сугуру вновь захотелось прикоснуться к Лу, очертить линию губ и тяжёлые дуги густых низко посаженных бровей. Он отчётливо представил то, о чём она говорила, особенное внимание уделяя её нежности. Нежность. Это что-то бархатистое, убаюкивающее, желанное. Нежность — это то, о чём Сугуру почти забыл. Он давно не ощущал чьей-то нежности. И ему до болезненно-сладкого спазма в животе было приятно думать, что нежность — нечто естественное для Лу. — Пришли, — огласила Лу, указав на частный дом в самом конце дороги, у кромки рощи. За невысокой оградой пестрел крохотный душистый палисадник, где цвели азалии и розы, а садовый гном почему-то валялся кверху задом: того гляди — пьяно прихрюкнет носом в луже. Сам дом был небольшой, но в глаза Сугуру первым делом бросился широкий открытый балкон с балюстрадой из тёмно-синего стекла. Ему представилось, как, должно быть, здорово позависать там с сигареткой, пустыми разговорчиками или в блаженном одиночестве на закате. Лу открыла входную дверь, поманила за собой гостя, и ей навстречу вылетела жалобно мяукающая Малинка, принявшись тереться о её исцарапанные грязные ноги мягкими бочками. — Обувь здесь справа можно оставить, — по-хозяйски объяснила она. — Ты будешь чай, кофе? Или сразу покрепче налить? У родителей много бухла в серванте припрятано. — Э-э... Ну, можно налить чего покрепче в чай или кофе. — Уголков губ Сугуру коснулась заговорщическая улыбка. — Тогда налью джин в кофе! — Лу деловито взмахнула кулачком. — Зато можно успокоить себя, что мы не малолетние пьянчужки, а настоящие эстеты-ценители кофе по-голландски. Так безыскусно, так смело и легко! Словно сегодня и правда всё случится. Как она может быть столь беззаботна и мила, понимая это? Сугуру глубоко вдохнул. От кончиков пальцев рук и до самых стоп расползлась колючая дрожь предвкушения. Прихватив из серванта в гостиной бутылку алкоголя, Лу направилась в кухню. Сугуру с любопытством оглядел прихожую, полки которой были забиты хламом и виниловыми пластинками; на видавшем виды комоде стоял проигрыватель, тихонько плюющийся современным джазом, а со стен на гостя глазели пожелтевшие от времени детские рисунки и захватывающие фотографии диких животных. Хаос, беспорядок, старомодица — отпечатки наслоившихся друг на друга былых лет. Полное безвкусие. Оно грело сердце Сугуру своей приземлённостью. После смерти Рико он не мог отделаться от стыда за то, что родился в семье не-магов, и насколько мог отстранился от общения с людьми. Он лгал себе, что не скучает по привычным человеческим мелочам. Но в этот миг его душа, рыдая и причитая, рвалась куда-то в детство, навстречу воспоминаниям о младшей школе и старых друзьях, которым Гето давно перестал звонить. Он вдруг услышал из кухни раздражённый голос Лу. Инстинктивно решив, что он в чём-то виноват перед ней, Сугуру прошёл в кухню, но застал Лу, захлопывающей телефон. — Что-то случилось? — спросил он. — Да бывший звонил. Мудила... — Лу тяжело выдохнула. — До чего удивительно, что внутри одновременно могут жить два столь разных чувства вроде любви и омерзения... — Она разлила из турки ароматный кофе и тут же добавила в обе кружки по небольшой порции джина. Затем обернулась, протянула одну кружку гостю. — Наверное, ты к своему Сатору чувствуешь что-то похожее? Сугуру крепко сжал керамическую ручку и опустил глаза. — Я бы не назвал соседствующее с любовью чувство омерзением. Или злостью. Это какая-то непонятная мешанина, приправленная завистью и ревностью. И если зависть я могу себе внятно объяснить, то вот ревность Сатору к его новой жизни, где наша дружба больше не имеет для него прежней ценности, вводит меня в замешательство. «А вот у меня тоже было...» — мысленно перебил себя Сугуру голосом Лу. Но она молчала. — Раньше мы с ним во всём были лучшими. Всегда вместе. И несмотря на присущее ему самодовольство, Сатору искренне интересовался моей жизнью, моими успехами и горестями. Я привык, что наши отношения работают именно так: он двигается вперёд, а я направляю. Направляю — беру на себя роль зануды, который разжёвывает и держит всё в рамках правил, морали и прочей скучной хрени, за которой следить просто нет времени у таких, как Сатору. Мне, пожалуй, нравилась мысль, что его эгоизм и бесшабашный индивидуализм могут сыграть с ним злую шутку: так я чувствовал себя морально взрослее. — Он нервно сглотнул. — Но оказалось, что я всего лишь наивный идиот... Сугуру поднял голову и посмотрел в глаза Лу. Он давно не видел в ком-либо такого участия и сопереживания. Ведь это он всегда слушатель — безмолвный, никому не интересный. Так почему она до сих пор молчит? — И не заговоришь о себе? — с подростковой язвительностью заметил Сугуру. — Почему я должна говорить о себе? — Все любят говорить о себе. Это нормально. Даже неизбежно. — Да, нормально. Пусть все говорят о себе. Я хочу слушать тебя. Брови Сугуру жалобно сошлись к переносице. Он пытался поверить услышанному. «Наверное, причина столь нарочитой самоотдачи лежит так глубоко и так сильно саднит... Хотя по Лу не скажешь, что её что-то без конца терзает. Но и по мне тоже». — Так что дальше? — вернула его к разговору Лу. — Наверное, дело не в одном лишь Сатору? — Было бы нечестно во всём винить его. Повторюсь, я был идиотом. Ребёнком, живущим иллюзиями. И пока я фантазировал о том, как следование правилам вознесёт меня на вершину, Сатору вознёсся туда исключительно из-за эгоизма. — М-м-м, богатенький отличничек, наверное, да? Всем достойный пример, — с иронией проговорила Лу, забавно выставив вперёд нижнюю губу. — Я так понимаю, вы учитесь в какой-то крутой частной школе? — предположила она, пытаясь пробраться через дебри пространных объяснений своего гостя. — Э-э-м... Типа того. Только вот... — Он призадумался в попытке изобрести ложь, которая звучала бы наиболее близко к истине. Сугуру тошнило от мысли, что приходится врать Лу о мире магии. — Я не из богатой семьи и рос совершенно в другой среде. Пришлось много трудиться, чтобы стать своим в новой школе. И там, оторванный от прежней жизни, благодаря одному трагическому случаю с моей подругой, я вдруг увидел безобразие этой прежней жизни. — Он в несколько глотков осушил свою кружку, ощутив приятное жжение на языке. — Ты права, дело не только в моей зависти к лучшему другу или в том, что у нас расходятся взгляды. Меня как никогда разрывает от того, что я не понимаю, к какому своему окружению теперь принадлежу. А мы с Сатору отдалились, и я целый год чувствую себя одиноко. Лу плеснула в кружку Сугуру джина — без кофе и полумер — и кивком намекнула выпить. Он подчинился. Пожалуй, такая бунтарская беспечность сейчас была как никогда кстати. «Наверное, я похож на претенциозного страдающего кретина! Сам себя едва выношу. Как только она слушает это да ещё и не перебивает? — лихорадочно спрашивал себя Сугуру. — Дело ведь не только в том, что она "хороший человек", уж тем более не в моей милой мордашке! Которую и милой-то можно назвать разве что под дулом пистолета... Я без конца жалею собственную шкуру, но ни черта не знаю о ней». — А ты не думал о том, что не обязательно рвать себя на части? — вывела его из раздумий Лу. — Принадлежать к разным мирам тяжело, я понимаю, но так ли важно определить пресловутую сторону? Знаю, пафосно прозвучит, но есть что-то почти возвышенное в том, чтобы быть проводником между этими самыми разными мирами — своеобразным мостиком понимания и сочувствия. И того и другого преступно мало в нашем мире. — Звучит слишком прекрасно, чтобы это было осуществимо в реальности. — А ты попробуй ради разнообразия. Лу усмехнулась и приложилась к горлышку бутылки, сделав смачный глоток. — Блин! Я руки не помыла и ноги грязные, как у бомжа, — засокрушалась вдруг она, глянув вниз, на свои испачканные щиколотки. — Да и ладно, у меня тоже, — ласково улыбаясь, сказал Сугуру. — Не, так нельзя. У меня в ушах аж голос бабушки Рафаэллы зазвучал, которым она ругала меня, шестилетнюю мелкую жопу, если я садилась за стол с грязными руками после прогулок по деревне. Она обхватила Сугуру за запястье и повела в ванную комнату. Пока они сидели на краю ванны, задорно шевеля пальцами ног и брызгая друг в друга из душевой лейки, Сугуру вновь внимательно вглядывался в лицо Лу. «Бабушка Рафаэлла: звучит очень... по-итальянски. И вправду же, Лу не похожа ни на одну девчонку из всех, кого я знаю. Может быть, именно поэтому она сразу и зацепила меня? Она как лекарство от всего унылого, занудного и полного предрассудков. Такого, как я». — А откуда ты родом? — придерживая расшалившуюся Лу за предплечья, спросил Сугуру. — О... Так сразу и не ответишь. — Я ныл тебе весь последний час, уж как-нибудь потерплю долгий рассказ о семье. Лу слезла с ванны, вытащила из настенного шкафчика чистое махровое полотенце и бережно промокнула вьющиеся от влаги волосы Сугуру, разметавшиеся по плечам. Она неотрывно изучала лицо напротив, и её губы смущённо дрогнули, когда Лу обвела средним пальцем линию лба Сугуру, очертила изящный разлёт тонких бровей. «Её глаза похожи на покрытые мхом камни, которые омывает лесной ручей туманным утром... Только не вздумай произнести вслух этот бред, кретин!» В ноздри забились запахи сырости, мокрого песка, стирального порошка и сладковато-пряный запах кожи Лу — мешанина настолько плотная и обыкновенная, что могла бы запросто вернуть почву под ноги, лети Сугуру вниз с высокого обрыва. Широкие ладони впились в край ванны: он не посмеет прикоснуться к её спине. — Моя мать итальянка, а у отца франко-японские корни, — заговорила наконец Лу. — Так что я чуднáя смесь хрен пойми чего с неведомо чем. — Она засмеялась, но Сугуру показалось, что будто бы через боль. — Родители познакомились у южного побережья Средиземного моря, где фотографировали местную подводную флору и фауну. Они у меня фотографы-анималисты, вон – даже дом увешан фотками животных, которых они снимали в командировках по всему свету. Короче, предки страстно полюбили друг друга и стали брать заказы вдвоём. Правда, папе приходилось разрываться между Италией и Японией, где у него остались пожилые родители. — Лу замолчала, повесила полотенце на трубу для шторы и кивнула в сторону двери. — Пойдём покурим на балконе? — Я и так весь день иду куда скажешь, — мягко усмехнувшись, ответил Сугуру. И вновь покорно отправился следом. На балконе стояли два шезлонга, один из которых уже облюбовала Малинка. Лу почесала кошачью макушку, после чего небрежно зажала губами только что подожённую сигарету, а вторую сунула в рот гостю и чиркнула зажигалкой. — Я родилась во Флоренции и бóльшую часть детства провела под негой солнца тосканских деревушек. Семейка у меня, особенно бабушка с дедушкой по маме, прямо вот клишированные итальянцы из массовой культуры: загорелые, громкие, откровенные, а бабуля ещё и по-южному размахивает руками во время разговоров. — Лу тут же спародировала это для наглядности, состроив гримасу. — Дедушка-то флорентиец, всю жизнь проработал местным гидом и часто брал меня с собой на экскурсии, привив тем самым любовь к искусству и локальный патриотизм. — Она рассмеялась на последней фразе. — Так странно, что он выбрал бабулю — шумную южанку, которая Микеланджело от Макиавелли не отличала, зато обожала танцы и готовку. Но она во всём была ему опорой и поддержкой, наверное, в этом дело... — Хах, чем-то напомнило историю с моими предками. — Правда? Прикольно. — Мама была из довольно обеспеченной семьи, которая отказалась от неё, когда она вопреки желанию отца вышла за моего папу — интеллигентика из семьи простых школьных учителей. И вряд ли она о чём-то жалеет: у них с папой до сих пор страсти кипят, когда они думают, что я не вижу. Перед Сатору даже пару раз было неловко, когда он в гости приходил. Хотя он вообще-то их обожает! Сам такой же бесцеремонный. Говорит, между своими родителями столь тёплой любви никогда не видел — лишь чинное взаимоуважение. Я раньше не задумывался, что кто-то вообще может переживать о такой мелочи, тем более Сатору. — Вот видишь, не такой уж он и неуязвимый, как ты думаешь! Сам небось втайне мечтает о детях и сопливой любви, как в кино. — Уж это вряд ли. — Может, он и из-за вашего разлада тоже переживает? — Лу выпустила изо рта густое дымное облачко. — Вообще, я хочу верить, что внутри каждого человека, какой бы ни казалась оболочка, есть сладенькое и мягкое пралине. Да, звучит дебильно, но хорошая же концепция, согласись? — Мне кажется, она чересчур утопична, — угрюмо отозвался Сугуру и потушил окурок о блюдце. — Смотрю вот на тебя и пытаюсь понять: ради чего ты до последнего веришь в людей? Они вообще-то умеют и нож в спину воткнуть. Потечёт твоё пралине, а их панцирь останется целым да невредимым. Хотя, наверное, я просто не дослушал то, что сам же и спросил. — Он выпрямился и сунул руки в карманы. — Почему ты заботишься обо мне? И я не только про сегодня — вообще, всё то время, что мы передаём друг другу подарки в нашем месте. Знаю, что не потому что я какой-то неотразимый красавчик. Поэтому мне интересно... Он явно застал её врасплох. Лу склонила голову набок хмельным движением, её глаза влажно заблестели, губы едва заметно дрогнули. Она молчала. — Прости, если лезу в душу, а тебе это не нужно. Может, кино посмотрим? — попытался реабилитироваться Сугуру. Лу пожала плечами и направилась внутрь. Покопавшись на полке с дисками, она одобрительно закивала со странным и забавным выражением лица, после чего подлетела к Сугуру и показала ему обложку выбранного фильма. — «Баффало 66»¹, — прочитал он название на английском. — Ты не смотрел? — Её голос и без джина звучал пьяно, немножко в нос, а теперь Лу и вовсе начала глотать слова. Но ей отчего-то шло. — Это какое-то инди-кино? Оно хотя бы с субтитрами? — Сугуру скептично улыбнулся. — На оба вопроса ответ — «да». Этот фильм очень печальный, абсурдный, местами смешной, но при этом романтичный. Люблю такое искреннее и простое кино. У нас одинаковый вкус на книги, вдруг и здесь сойдёмся? Как будто им было мало алкоголя — Лу достала бутылку сладкого ликёра и принесла из кухни тарелку различных закусок. Сугуру раскидал на диване декоративные подушки, которые собрал по всей гостиной, и включил телевизор. Они перестали говорить о себе. На смену взрывному желанию быть откровенными явился страх перед откровением. В хрупких, неопытных сердцах трепетали нежность и любопытство, но разум настойчиво повторял вслед за Сугуру: «Люди умеют воткнуть в спину нож, люди умеют воткнуть в спину нож... О, они умеют, ещё как умеют! Держите свои неуклюжие и сбивчивые чувства при себе, глупые дети, тогда будет вам счастье». Теперь с ними говорило одиночество — прямо с экрана, почти два часа. Одиночество, детские травмы, равнодушие и предательски затесавшиеся сострадание и доброта. Тарелки опустели. Экран телевизора погас. Снаружи разгулялась темнота. Как будто им было мало алкоголя — Лу и Сугуру выпили по два стакана разбавленного ликёра, после чего валялись на полу, уставившись в потолок и споря о том, кто из них сильнее пьян. А в самом неприметном, тесном и наивном уголке души Сугуру мечтал, чтобы этот день, как и у главных героев фильма, стал особенным — приключением беспечной, непутёвой молодости. Через открытую дверь балкона донеслась песнь ночных насекомых. Воздух посвежел. Потолок захороводил. Картинки-мысли бухнулись с него в разгорячённые юные головы. Вдруг Лу повернулась набок — несовершенство и истинная красота. Её лицо оказалось так близко, что Сугуру на мгновение перестал дышать. Подложив кисть под щёку, она всхлипнула и сделала длинный трепетный выдох. — Я забочусь о тебе, потому что разглядела на твоём лице печаль одиночества. Сразу. Как только впервые увидела. Кто вообще может качаться на этом жалком подобии качелей в забытом всеми богами уголочке пригорода Токио? — Претенциозные идиоты-страдальцы вроде нас с тобой, — со смешком пробубнил Сугуру. Лу рассмеялась в ответ и флегматично утёрла слезу. — Но дело вовсе не в том, что мне стало, видите ли, жалко тебя: я ничего о тебе не знала. Наверное, мне стало жалко себя в тебе. Ты спросил, откуда я родом — в этом-то всё и дело. Я родом из того детства, которое провела под солнцем тосканских деревушек. Деревушек, где все были друг другу как родные, где не стыдно и не неприлично говорить чересчур откровенно или по душам, ходить часто в гости и шуметь. Я могла кого-то повстречать утром, а вечером уже подружиться и сохранить эту дружбу на долгие годы. — Слёзы заструились по её лицу, огибая переносицу. Лу зажмурилась и сжала под щекой руку в кулачок. — Мне было двенадцать, когда мы переехали в Японию. Такой возраст жуткий! И без того тяжело: чёртовы месячные впервые пришли, о которых здесь вообще никто принципиально не разговаривает, несмотря на изобилие всевозможных менструальных приблуд на полках магазинов, а ещё подростковые загоны, прыщи, неуверенность в себе... Ну и, конечно, в школе находились придурки, которые дразнили меня за то, что я полукровка. Ещё и японский тогда был плоховат, хорошо хоть акцент не ярко выражен. Не, спасибо учителям за то, что они как могли старались поддерживать здоровую атмосферу, но это не помогало. Поэтому я либо висела на телефоне со старыми друзьями, либо подыхала от одиночества. Чаще, конечно, второе. Мобильная связь недешёвая, родители просили быть поэкономнее. Ночами я ревела, вглядываясь в темноту, и воображала, как праздно плетусь по родным флорентийским улочкам, любуюсь мутной водой реки Арно или бегу сквозь высокую траву в деревне у бабули с дедулей... Ещё тяжелее стало, когда я начала привыкать к новой жизни, завела подругу здесь и первые отношения. Я начала спрашивать себя «кто ты такая?», но никак не могла выбрать. Хах, подсунули ж мне предки задачку! Но визит в Италию к родне расставил всё по местам: я не что-то одно — я всё разом, по отдельности и вместе. Не нужно выбирать, нужно стремиться примирить себя прошлую и нынешнюю. Это сложно. Я до сих пор учусь. Сугуру неотрывно смотрел на Лу и видел её словно впервые — ставшую понятнее и роднее. — И когда я впервые увидела тебя, Сугуру, ты был грустным. И во второй, и в третий раз... Отчего-то мне казалось, что я понимаю истоки твоей тоски. Это так глупо. Мне хотелось избавить тебя от гнетущего одиночества хотя бы этими дурацкими подарками и книжками. А потом пригляделась к тебе — ты оказался симпатичным. И я пригляделась получше — ты, блин, красивый! — Я? Красивый? — удивился Сугуру, насупив брови. — Наивное и приятное открытие. — Красивый — это всегда было про Сатору, я в нашем дуэте считался умным. — Он смутился и засмеялся. — Покажи хоть этого своего Сатору! А то одни разговоры только... У тебя же есть фотки? — Ну, на восьмидесяти процентах из них он строит рожи. Или ест. Сугуру открыл галерею в телефоне и продемонстрировал несколько снимков, где был вдвоём с другом или в компании Сёко. — Ух ты боже, какой сахарный пирожочек! — смеясь, прокомментировала Лу. — Я с такими уже обжигалась: больше никаких смазливых красавчиков. Джун был вторым и точно последним из хорошеньких подонков. — Она нервно потеребила кончик косы. — Весь вечер, кстати, названивает, но у меня уже нет сил брать трубку и слышать его сраный дрожащий от стыда голосок. Лу смежила веки и шумно задышала. Призрак улыбки всё ещё дрожал в уголках её губ. Сугуру бережно коснулся костяшками пальцев её бархатистой щеки и прочертил линию до кончика подбородка. — Я так и не поблагодарил тебя: за то, что пригласила к себе, ненадолго избавив от грёбаного одиночества. Я тоже хочу кое-что сказать и, наверное, такое же глупое, как и то, что я красивый... По большей части я занудный и замороченный, не умею мириться с поражениями. Но наблюдая за тобой, видел в мелочах сотню раз, с каким достоинством принимаешь поражения ты. — Ты про порванные колготки и пепел на одежде? Тоже мне — достойно принятые поражения! — Даже то, как ты говоришь о своих провальных отношениях, о трудностях в принятии себя — мне такое недоступно. — Его голос вдруг сорвался. Проклятые аплодисменты, словно рой цикад, затрещали в голове. Сугуру стиснул зубы и зажмурился. Громче. Громче. Нестерпимо. Он безотчётно обхватил запястье Лу и поднёс к губам, припал к тёплой коже жадным, ищущим поцелуем. Шорох ткани. Тепло близости. Её губы запечатлели поцелуй на лбу Сугуру. Долгий-предолгий. Упоительный. Он не заметил, как уже часто дышал у её груди, как липкие горячие слёзы катились по щекам, и становилось то ничтожно, то сладко. Мир магов не прощает слабость. Но Лу на слабость плевать. Сугуру сжал её в объятиях что было сил и издал неподконтрольный всхлип. Лу всё ещё целовала его лоб. В ушах зазвенела блаженная тишина. Они проспали на полу до двух часов ночи. Открыв глаза, Сугуру увидел вернувшуюся с балкона Лу. От неё пахло сигаретами и ночной свежестью, подол платья измялся, но вся она источала какое-то непостижимое удовлетворение. Плюхнулась на колени подле Сугуру, нависла над ним, щекоча кончиками кос сонное лицо, и хитренько улыбнулась. — Сходи умойся, откисни и давай ещё кино смотреть. — Я бы сперва немного прошёлся по улице. — Как хочешь. На улицу, так на улицу. Поднялась и ускакала на кухню. Сугуру долго умывался и полоскал рот в ванной. Хмель выветрился из головы, сменившись лёгкой тяжестью. Зато на душе стало спокойнее, несмотря на то, что его нещадно накрывало от страха перед чрезмерным откровением. День казался бесконечным и топко утягивал в трясину новообретённых ощущений и чувств. Сугуру было страшно себе признаться, что Лу нравилась ему сильнее с каждой минутой. Он был готов заклеймить это чем угодно, лишь бы хоть немного сбить температуру пылающего сердца. Лу ополоснулась в кухонной раковине, как кошка, и позвала своего гостя, когда дошла до прихожей. Они вышли наружу и брели по дороге, каждые несколько минут шикая друг другу быть тише, чтобы не разбудить соседей смехом. Ладонь в ладони. Так просто нужно. Так необходимо. И уж всяко приятнее, чем врозь. Они размахивали замочком из рук, запрокидывая головы, чтобы досыта надышаться ночным ветром и поглазеть на россыпь звёзд. —...Ну и вот, представь себе, атмосфера лени в деревне была настолько всеобъемлющая, что чёртовы двери снаружи, ведущие в гостевые комнаты, никто не привинчивал обратно, наверно, с моего рождения! Там просто какие-то шторки ободранные висели. Лу ярко жестикулировала свободной рукой, пытаясь всеми доступными средствами погрузить Сугуру в воспоминания из своего детства. — Короче, это было моё последнее лето дома, мне стукнуло двенадцать, и я уже потихоньку начинала понимать нечто такое, о чём с родителями не говорят, а с друзьями — смущённым шепотком... Нет, я привыкла к наготе: в деревне жило много художников, рисовавших с натуры, да и на пруду я нередко видела соседей, купающихся голыми, местные парни ходили без футболок, а девчонки не надевали под топы лифчики и носили коротюсенькие шорты, врезающиеся в задницу. Но тот вечер был особенный! Мамина младшая сестра привезла с собой бойфренда, и я частенько слышала, как они там кувыркались внизу. В общем, иду я как-то раз мимо вереницы этих тряпок, заменяющих двери, и вижу тётю с хахалем: он та-а-а-к высоко задрал в процессе её короткие ноги! За лодыжки держал, мускулистые руки все напряглись, покрылись вздутыми венами — я просто остолбенела. Это не было ни красиво, ни мерзко — обыденно, что ли... Хотя вообще задорно, — со смешком добавила она. — Я секс иначе воображала — нарочито, как в порнушке, которую я тырила у родителей. — Я, конечно, видел, как папа мог типа незаметно маму по заду шлёпнуть или что-то в этом духе, но такое... Даже представить трудно! Хотя воровством порно-кассет у предков я тоже промышлял. — Самый сок истории в том, что бойфренд тёти спалил, как я наблюдаю. У него на лице сразу такая стыдливая лыба нарисовалась, и этот дурень зачем-то мне подмигнул! Лу захохотала так громко, что Сугуру пришлось через собственные сдавленные смешки накрыть ей ладонью рот. Она с благодарностью чмокнула его чуть солёные пальцы и беззаботно продолжила: — Я даже понимала, что в этом подмигивании не было ничего пошлого: он не заигрывал со мной, всего-навсего хотел сбавить градус неловкости. С того момента я стала относиться к сексу как к неотъемлемой части жизни, не как к чему-то запретному. Это здорово помогает понять других людей, знаешь ли: ну, когда воспринимаешь чужие пристрастия просто как капризы природы и следствие не закрытых потребностей. — Но вдруг она призадумалась и нахмурилась. — Хотя некоторые пристрастия могут быть и губительными... — Ты про наркотики и алкоголизм? — Не-а. — Понял — не лезу. — Да нет, я, пожалуй, могу рассказать. Теперь могу. Это связано с Джуном. Собственно, причина, по которой я и бросила его. — Лу кивнула в сторону своего дома, желая вернуться. Дома они первым делом покормили орущую Малинку, после чего долго гладили её по макушке и чесали за ушами. Сугуру чувствовал каждой клеткой тела счастье и радость быть понятым, нужным. Он не скучал ни секунды и постоянно ловил себя на мысли, что ему хочется знать о Лу больше и больше, даже что-то неприглядное. Его не так уж часто мог по-настоящему заинтересовать другой человек, но если Сатору говорил о своей скуке прямо, Сугуру предпочитал лгать собеседнику и самому себе, чтобы не выглядеть грубияном. Сегодня он не следил за «чистотой мыслей» и позволил себе проживать абсолютно все чувства. — Так что там с твоим бывшим? Что он натворил? Лу молчаливо разлила по стаканам ликёр, разбавила и протянула одну порцию Сугуру. — У меня уже были до Джуна отношения — детские, несерьёзные. Он же стал моим по-настоящему первым. Сладкая мордашка, отличное чувство юмора и весёлый нрав — от таких быстро теряют голову! Да, эгоист. Да, забывал о том, что для меня важно, и устраивал эмоциональные качели. Но тогда ничего не имело значения. Мне стукнуло пятнадцать, я была по уши влюблена, думала, что и он тоже: так быстро познакомил меня с семьёй... Это сейчас я понимаю, что дело было вовсе не в серьёзности намерений. Каждое её слово было пропитано отвращением и разочарованием. Лу было тяжело говорить, но Сугуру чувствовал, что ей, как и ему, было необходимо найти того, кто выслушает без осуждения и не закроет в ужасе уши. — Несколько дней назад я пришла к нему домой, пока Джун ещё спал. Мы часто так делали, когда просто хотелось побыть рядом, даже без разговоров. Хах, видимо, он меня не ждал. Никого не ждал... Я тихонько вошла в спальню, хотела взять наушники от компьютера со стола, чтобы послушать музыку, но случайно бросила взгляд на раскрытую там тетрадь. Оказалось, это его личный дневник. И нет, я не узнала, что мой парень трахает кучу девок или сидит на наркоте. Господи, это было бы в сто раз понятнее! Оказалось, что в мои славные пятнадцать первым заприметил меня вовсе не Джун, а его отец. Я понятия не имела, насколько это властный человек: он из жены и сына послушных овечек лепил много лет. И он потребовал, чтобы Джун завёл со мной роман, дабы в будущем самому прибрать меня к рукам. — Прости, что перебиваю, но, кажется, у меня голова закружилась от омерзения, и это не фигура речи. — Мне замолчать? — Нет-нет! Я не жаловался. Просто... хотел, чтобы ты знала, что я разделяю твои чувства. Да, наверное, так... — Спасибо, Сугуру. — Её голос из-за подступивших слёз сорвался на хрипотцу. Лу нежно откинула назад с его плеча прядь и взяла за руку, будто искала опору. — Вспоминаю, как его папаша обожал сажать меня к себе на колени, и выворачивает. Дура с розовыми очками! Это не моя семья и не мои родные края, где подобные прикосновения — это про уют и безопасность, а не грязные приставания. Как я могла не видеть? Аж по башке себя охота стукнуть за беспечность. Он так хитро посмеивался ещё грудным смехом, пока лапал мои ляжки. Хвастался сыну после этого, дескать, вот глупая макаронная сучка, совсем ни черта не понимает, что ли? — Поганая старая обезьяна, — шепнул Сугуру, и его взгляд сделался мёртвым и пустым. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. — После скандала с долгим откровенным разговором Джун таки признался, что действительно меня любил и бла-бла-бла, но мне было уже плевать. Не хочу больше иметь ничего общего с этой семейкой. Даже не знала, как в полицию с этим прийти, ведь Джун не собирался бросать в тюрьму сраного папочку, поэтому дневник мне не отдал. Но самое гадкое — я чувствую, будто могу сдаться и простить его, потому что правда любила все два года, что мы были в отношениях. Я хочу быть сильной и прежде всего любить себя... Хочу отдаться чувствам к тебе, потому что боялась их, пока была с ним. — Лу глубоко вдохнула и запрокинула голову, тяжело всхлипнув. — Хочу забыть этот проклятый ужас и просто млеть от счастья рядом с хорошим парнем. «Это я-то хороший? После всех навязчивых жестоких мыслей и неутешительных умозаключений? Приглядись внимательнее, крошка Лу: ты сидишь рядом с тем, кто в шаге от падения в непроглядную бездну... Хах, бездну? Как слащаво-поэтично! Скорее уж в вонючую выгребную яму», — кричал про себя Гето. Он был смущён. Кажется, она это заметила. Сугуру до смерти хотелось заключить Лу в утешающие объятия, но отчего-то он продолжал себя спрашивать, имеет ли на это право. Несмотря на то, что он с самого начала знал, зачем сюда шёл, несмотря на всё крепнущую близость, сомнения и наваждение вели внутри его сердца непрерывную борьбу. Сугуру целомудренно погладил большим пальцем её кисть, покоящуюся в его ладони. В глазах проницательной Лу снова зажглись серебристые огоньки, своим мерцанием словно говорившие о том, что она раскусила страхи своего горе-собеседника. Лу подскочила к полке с компакт-дисками, но на сей раз с противоположной стороны — где была музыка — и вытащила оттуда полный сборник песен The Smiths². — Одобряешь? — с ухмылочкой спросила она. — Да я их обожаю! — Вау, ты первый среди моих японских ровесников, кто вообще о них слышал. И это при том, что в западной поп-культуре они легенды! — негодовала Лу, размахивая руками. — Как я тебя понимаю... — Неужели даже пирожочек не слушает такое? — Сатору в принципе не то чтобы большой ценитель музыки. Сомневаюсь, что он Моррисси³ от Кобейна⁴ отличит. Это я боготворю обоих. — Сугуру затрясся от тихого смеха. — Да и подумаешь — ерунда, с ним и так есть о чём поговорить. К тому же в нашей, эм, школе... в общем, не до музыки там: слишком много занятий. Снова нужно изобретать нелепую ложь. На Сугуру накатила усталость. Смириться и перетерпеть эту гаденькую условность, твердил он себе, но распахнутое настежь сердце протестовало изо всех сил. Смириться и перетерпеть. Неужели он до конца своих недолгих дней будет верен подобной чуши? Неужели до конца своих бесценных и ничего не стоящих дней будет удобным мальчиком, что чтит законы и правила? — Музыка для мечтательных, грустных и одиноких интеллектуалов, — задумчиво пробормотала Лу с шутливой высокопарностью, затем поставила диск в магнитофон. — Мне кажется, она тебе к лицу. С балкона дохнуло свежестью дождя. Лу и Сугуру снова курили в предрассветном сумраке и тщетно заполняли болтовнёй потребность в прикосновении. Несколько дурашливых фото, запечатлённых «Полароидом». Шипение табака на кончике сигареты, шумные вздохи, угловатые перетаптывания звенящей гитары из динамика магнитофона, барабанная дробь капель дождя — симфония душевных метаний юности. Она не могла заполнить растущую с каждой секундой пустоту. Знакомая обоим переливчатая гитарная трель. Меланхоличный баритон. Они вдруг открыли Сугуру глаза.

«Забери меня сегодня ночью, Туда где музыка и люди, И они молоды и жизнерадостны...»⁵

— Давай потанцуем, — поднявшись с дивана, уверенно предложил Сугуру и протянул руку Лу. «Давай потанцуем. Потому что я больше не хочу притворяться, будто не слышал, как нравлюсь тебе», — не произнёс он вслух. — Я танцую как пьяная гусеница. — Лу состроила жалобную гримаску и вдавила окурок в дно пепельницы. — Я танцую ещё хуже. — Выходит, мы без шансов опозоримся друг перед другом? — Уверен, нам даже понравится. Лу мягко рассмеялась. Стоило ей ухватиться за предложенную руку, как Сугуру привлёк её к себе так близко, что между их телами не осталось и миллиметра. Пламенно обвив крепкими ручищами хрупкие плечи Лу и уткнувшись лицом в её тёплую шею, он неказисто и трогательно покачивался с ней из стороны в сторону. Назло одиночеству и тоске, что так долго брели по пятам, отравляя разум. Назло смерти, назло грёбаным аплодисментам, назло предрассудкам и тошноте!

«Забери меня сегодня ночью, Забери куда угодно, Мне наплевать, наплевать, наплевать. Еду в твоей машине, Я никогда-никогда не захочу домой, Потому что дома у меня больше нет, Больше нет».

Рот Сугуру беззвучно повторял роковые строки, а душа разрывалась от боли. «Ни мать с отцом, ни Магический колледж, ни даже Сатору — ничто, никто из них мне больше не дом. Больше никто».

«И если двухэтажный автобус Врежется в нас, Умереть рядом с тобой — поистине райский способ смерти...»

Вздёрнув голову и мазнув губами вверх, он наконец нашёл губы Лу. Сугуру целовал её глубоко, нежно и отчаянно. Словно встретил Лу на краю собственной преждевременной гибели. Сжал её крепче, жарче — будто она без того не достаточно близко! Притёрся щекой к бархатистой скуле, нетерпеливо простонал и поцеловал ещё. Лу наградила его пыл ответной лаской, сделавшись в объятиях Сугуру податливой и участливой.

«О, этот свет никогда не погаснет, Этот свет никогда не погаснет...»

Его повело от сладостного томления, и Сугуру плюхнулся на диван, привлёк к себе разгорячённую танцем Лу, уткнувшись лицом в её грудь. Она прижала к себе его голову и целовала в макушку, расчёсывающими движениями пальцев гладила по разметавшимся волосам. Нетерпеливые, жаждущие руки скомкали жёлтую ткань платья на её талии, чуть скользнули вверх. — Пойдём ко мне? — чуть дыша прошептала Лу. Дивный, немыслимый сон. Он только его. И она вся его. По крайней мере, пока не наступит утро. Сугуру снова шёл за Лу. В темноте было страшно обо что-нибудь споткнуться и опозориться перед ней — в такой-то момент! — Может... может, тебе нужно в душ? — заботливо предложила она. Её язык заплетался от волнения. — Я точно забегу на пять минуточек! — Не знаю, наверное... После тебя тогда. Должно быть, со стороны они нелепы и неловки, несексуально замарачиваются над пустяками. В кино всегда происходит не так: охваченные страстью и непрерывно целующиеся герои сворачивают всё, что попадается на пути в спальню, после чего падают на кровать и пламенно отдаются друг другу под романтичную поп-музыку. Они не герои кино. И ни черта не понимали, как должно быть красиво и правильно. Они всего лишь хотели друг друга — трогательно и нескладно. Лу усадила Сугуру на кровать в своей спальне, всучила большое полотенце и умчалась в ванную. У него забарабанило в висках от безжалостно зашедшегося сердца. Нервически наглаживая махровую ткань, Сугуру оглядел небольшую спальню с обоями в зелёно-бежевых тонах с изящным рисунком. В открытом платяном шкафу был беспорядок, за письменным столом тоже, хотя в целом было довольно чисто, но без фанатизма. Кровать тоже была не заправлена: её хозяйка явно любила поваляться днём или попросту не беспокоилась о подобных пустяках. Он жадно вбирал взглядом кусочки жизни, которую почти не знал. Но знать которую безмерно желал. Когда Лу пришла обратно в комнату, Сугуру улетел в ванную быстрее пули и вернулся, почти не успев обсушиться. Его трясло, как в лихорадке, даже казалось, что вдоль позвоночника искрит. — У меня тут, в общем... осталась пачка резинок, но я не знаю, подойдут ли тебе такие. Лу застенчиво показала Сугуру упаковку, и его щёки покраснели. — Честно говоря, понятия не имею. Я никогда не... У меня это впервые. Извини. — За что ты извиняешься? — В её лице читалось непонимание. Затем она ласково улыбнулась. — В общем, давай попробуем. Если что, как-нибудь выкрутимся, хотя это и жутко безответственно. Кинув пачку на одеяло, Лу сплела руки вокруг шеи Сугуру и нарисовала на ней языком влажную линию. Затем припала тёплыми губами. Кончики её волос игриво щекотали кожу. Пьяняще. И страшно. Приятная, будоражащая неизвестность. Чтобы ощутить хоть какую-то опору, Сугуру опустился на край постели. Неуверенным движением потянул за край полотенца и обнажил Лу. Вскинув голову, он разглядел в глубине её глаз ожидание. «Она хочет, чтоб я действовал решительнее?» За окном становилось светлее. Сугуру ясно видел, как обворожительна была Лу — вместе со всеми родинками, царапинками и шрамами. И, словно поцелуи далёкой родины, на её теле воздушными мазками запечатлелась красота Ренессанса: до чего очаровательно был слегка округлён низ её живота! Стройная, изящная, линии рук и талии плавные. Грудь небольшая, с крупными ареолами тёмных сосков — так и тянуло попробовать их языком, жадно вобрать в рот. Затолкать бы куда подальше грёбаную робость, стать наконец ближе! Сняв полотенце с себя, Сугуру почувствовал, как бесстрашие разлилось по венам, будто крепкое вино, и устремилось вместе с закипающей кровью вниз. Резко выдохнув, он смял беззастенчивыми ручищами покрытый каплями воды зад Лу. Ещё и ещё. Смелее, развязнее. Под пальцами натянулся край кожи нижних губ, и Сугуру почувствовал проступившую между ними тёплую вязкую влагу. Припав ртом к груди, он принялся самозабвенно облизывать то один, то второй напрягшийся сосочек. Лу тихонько застонала, подалась вперёд, едва держась на носках, и откинула со лба Сугуру мокрую прядь. — Такой большой и уютный, — умильно пролепетала она. — Я как стебелёк в твоих руках. Желанная и трогательная. Хотелось не то вознести её, не то испачкать в пороке. Наверное, просто любить. Юрк! Сугуру спустился ниже, поцеловал мягкий прохладный лобок с небольшим треугольником аккуратно подстриженных чёрных волос. Как странно. Как хорошо! Лу чуть развела пальцами розовые складки кожи, и Сугуру с жаждой вонзил меж них язык, пробуя на вкус терпкость тела, смешанную со свежестью цветочного геля для душа. Затем стал нежно касаться руками: то раскрывал её, проникая внутрь, то выводил кончиками пальцев круги поверх клитора. Он не очень-то понимал, как делать правильно. Хотя Сугуру ответственно пытался, изучая в интернете статьи на столь деликатные темы. А ещё прошерстил кучу женских форумов: ему было любопытно узнать из первых уст что-то более информативное и достоверное, нежели дурацкие бравады сверстников, которые чаще оказывались нелепыми юношескими фантазиями. Лу гладила его по волосам на затылке, ненавязчиво направляя. Едва ли она рассчитывала на какую-либо техничность Сугуру, потому спокойно позволяла ему делать что хочется. Напряжение в ней возрастало, бёдра закачались в такт ласкам. Всё быстрее и быстрее. Лу перехватила руку Сугуру, плотно прижала его пальцы чуть ниже лобка и показала несколько интенсивных движений, которые он повторял до тех пор, пока она не содрогнулась, сладко захныкав. Упоение, в которое не верилось. «Это я с ней сделал?» — неуверенно спросил себя Сугуру. Он целовал низ её живота, тёрся о него щекой, желая продлить миг удовольствия Лу. — Я тоже хочу тебя попробовать, — полушёпотом сказала она, отстранившись, и опустилась перед ним на пол. Развела его ноги, приблизилась и провела языком вверх от основания члена, затем принялась нежно и увлечённо посасывать головку. Лёгкие распирало от переполненности воздухом, в стопах покалывало до дрожи. Сугуру издал громкий стон, за ним ещё один и насилу заставил себя стать тише, испугавшись, что звучал слишком развратно. Его пальцы неистово ухватились за пододеяльник. — Тебе хорошо? — тихо спрашивала Лу всякий раз, когда меняла вид или темп ласк. Какого дьявола она спрашивает? Как это вообще может быть плохо? Да у него в жизни не было ничего подобного! К чему ненужная щепетильность? «Только бы не кончить прямо сейчас, только не сейчас... Или всё-таки можно?» Из горла вновь вырвался звонкий стон, но Сугуру попытался его удержать и едва не захлебнулся воздухом. — Если нравится громко, делай это громко. Здесь нет никого, кроме нас. Её голос донёсся будто из иного измерения. Шумно выдохнув, Сугуру рухнул спиной на одеяло, спрятал глаза за предплечьем и заскулил от блаженства. Освободиться. Отдаться. Он так давно этого хотел! Горящие щёки вдруг защекотали кончики гладких волос. Сугуру откинул руку и уставился в лицо Лу. Она лежала на нём, шкодливо улыбаясь, и осторожно перебирала его влажные пряди. Прижавшись промежностью к пульсирующей плоти, она заскользила по ней взад-вперёд. Приподнялась, упёрлась ладонями в широкую грудь и задвигалась быстрее, наблюдая за тем, как от конца члена до живота Сугуру протянулась короткая нить смазки. Наконец воспользовавшись брошенными рядом презервативами, Лу оседлала Сугуру. Он поднялся, обхватил её за зад и принялся насаживать на себя, вторя ритмичным движениям девичьих бёдер. Запрокинув голову, Лу одной рукой упёрлась в матрас, а второй обхватила шею Сугуру. Ни сомнений, ни тревог — лишь блаженная тишина на дне измученных сердец. Вверх-вниз, вверх-вниз, стоны, сбитое дыхание, неразборчивые нежные слова. Вот так. Глубже, быстрее. Вот так. Громче, малышка Лу! Покачивайся, хватайся коготками за мощную шею — она что угодно вынесет. Вот так — к чёрту тоску и стыд! К чёрту смерть, к чёрту усталость! К чёрту непутёвых близких! Низ живота охватил тёплый спазм, Сугуру сгрёб Лу в тесное-претесное объятие, отдаваясь разрядке, и едва не зарычал ей в плечо от удовольствия. В комнате — жарко. В комнате тяжело дышать. Пожалуй, дыхание им больше не нужно. И вообще ничего. Вот бы сидеть и сидеть так рядышком, тесно сплетясь, да целовать друг друга до смерти. Рассвет заплетал золотые косы лучей, протягивал их от окна до постели. В их торжественном свете кружили мошки-пылинки. Мечтательно склонив набок усталую голову, Лу приложила ладонь к ладони Сугуру. — Ручища широченная, как лапа у медведя! — со смешком резюмировала она. Забавная, хмельная от оргазма, к мокрой шее налипли выбившиеся из причёски пряди. Сугуру улыбнулся ей и чмокнул в нос, затем перехватил руку Лу и крепко процеловал каждый пальчик. «Этот свет никогда не погаснет», — пронеслось в его голове эхом пленительной ночи. Они задремали на пару часов, пока противно пиликающий будильник не напомнил Сугуру, что этим воскресным утром он обещал помочь отцу разобрать хлам в гараже. Но пока он вместе с Лу пил кофе на балконе, мысли в его голове становились всё лихорадочнее. Вдобавок к этому сама Лу была погружена в собственные мысли, мало говорила и казалась почти отстранённой, только цедила сигарету, глядя вдаль. Сугуру успокаивал себя тем, что на её лице всё-таки читались беззаботность и удовлетворение. «О чём она думает? Может, о том, что для меня случившееся мало значит? Но и я сам не могу знать, много ли это значит для неё... А ведь я мог бы и остаться. Гараж спокойно подождёт до вечера! Папа не обидится, если я предупрежу его звонком... Ведь я в самом деле до смерти хочу остаться! Ну же, скажи ей! — Сугуру впился пальцами в кружку. — А если она не захочет? Если я покажусь навязчивым?» Он наклонился и притёрся кончиком носа к виску Лу. «Могу ли я остаться?» Неспешно обувался, обводя прощальным взглядом стены прихожей. «Могу ли я остаться?» Остаться — сегодня, с ней ли насовсем — неважно. Ему хотелось остаться. Задержаться в мгновении человечности и счастья, задержаться, чтобы снова поверить прежним убеждениям. Задержаться, чтобы просто побыть с ней ещё хоть чуть-чуть. «Скажи ей!» Он всё молчал. — Что ж, до встречи, — перетаптываясь на пороге, пробубнил Сугуру. — Хоть бы поцеловал на прощание! — проворчала в ответ Лу. — Дурак... Она прижалась к нему, привстала на носочки и легко коснулась губами его губ. — Вот теперь до встречи. «Могу ли я остаться?» Свист захлопнувшейся входной двери. Он так и не сказал ей. Закинул на плечо рюкзак, сунул руки в карманы и побрёл к железнодорожной станции. «Кретин! Номер телефона не спросил... Ладно будет ещё время, не навечно расстаёмся. Всё равно у меня есть кое-что посолиднее — её адрес. Да и всегда можно оставить записку в шине на нашем месте. Порядок, нечего суетиться», — размышлял по дороге Сугуру, любуясь утренним светом, хрупко касающимся сочной майской листвы.

***

Терпкая нега первой близости шла за ним по пятам, пропитала собой всё вокруг. В каждом движении Сугуру дрожала нежность смелых прикосновениий. Даже обычная вода в стакане была на вкус как пальцы Лу. Прошло три дня с тех пор, как они виделись последний раз, и Сугуру неотвратимо скучал. Неотвратимо утопал под толщей всё разгорающихся чувств. «Неужели я влюблён? Неужели мне ничуть не страшно от этой мысли?» Страшной была мысль о неизбежной лжи. Если у них с Лу что-то получится, как быть с его жизнью мага? Как вообще совмещать отношения и... такое? Неудивительно, что совсем немногие в шаманском мире имеют семью, и лишь единицы из этих семей созданы по любви, а не ради взаимной выгоды и банальной передачи сильных генов потомству. Но Сугуру не представлял себе иной модели семьи, кроме той, что была у его родителей, и потому сходил с ума от того, что ещё даже не случилось и не факт, что вообще могло случиться. Понимая, что слишком торопит события в собственной голове, он всё равно не мог перестать думать наперёд и испытывал жалящую тревогу. Новые переживания наслаивались горькой плёнкой поверх того груза, что он нёс в себе с прошлого года. Но сегодня Сугуру впервые за долгое время заострил внимание на своём отражении в зеркале душевой общежития: он улыбался. Несмотря ни на что — улыбался. Лицо стало свежее, движения легки. А главное — вновь появились силы выносить тошнотворный вкус поглощаемых духов, прощать людям слабости, рождающие пороки и проклятия. «Смысл всё ещё есть. Я делаю это ради таких, как Лу», — твердил он себе день за днём. Он страшно соскучился. Но был рад, что почти сразу обменялся с Лу короткими письмами, которые они оставили друг другу в шине качелей. Снова пришлось врать, но Сугуру запер стыд на замок и продолжал сочинять ложь о том, как много приходится делать домашки и внеклассных заданий. Ложью это было лишь отчасти: он действительно постоянно был занят на миссиях. «Опять не спросил номер телефона, болван!» — сокрушался Сугуру, вертясь ночью под одеялом. Аплодисменты в голове раздражающе весело вторили ему «болван, болван, болван». Он зажмурился, накрыл ладонями уши. Хоть бы уже стихли, проклятые! «Ерунда, скоро они оставят меня, — возразил Сугуру неприятным воспоминаниям, глядя в зеркало душевой. — Надеюсь». Просушив волосы и одевшись, отправился на задний двор общежития магического колледжа. Он любил побыть здесь в одиночестве после миссий, чтобы прочистить голову: читал, слушал музыку, мечтал. Под раскидистой кроной большого дерева печали и тревоги ненадолго покидали Гето. Он сомкнул веки и погрузился в грёзы о первой ночи с Лу. Плюх! Сбоку от него опустилось разноцветное пятно, слопало что-то сладкое и тряхнуло головой. Сатору, одетый в домашние розовые шорты и голубую футболку, весь лохматый и взвинченный, о чём-то сходу залепетал, но его голос тонул в музыкальных волнах. Не получив ответа, он сунул к другу любопытную моську и прижался ухом к большому круглому наушнику. — Чё ты там такое слушаешь?! — завопил он и сделал глоток колы из только что вскрытой жестяной банки. — The Smiths, — ответил Сугуру, спустив на шею наушники. — А, это те твои любимчики, которые поют старые заумные песенки про геев? — Ещё про домашнее насилие, депрессию, свободу быть собой, лицемеров и глупых влюблённых... — Я всё равно не разбираюсь. — Сатору махнул рукой и состроил рожу, высунув длинный язык. — Кстати, я сегодня прогулял занятия и весь день бегаю от учителя Яги, — заговорщически сообщил он. — Чего это вдруг? — Меня снабдили сложными заданиями на целую неделю, но мне страшно захотелось проверить, справлюсь ли я с ними за сутки... В общем, я немного увлёкся, так что пришлось пожертвовать занятиями. Там всё равно уже не расскажут ничего нового! — оправдывался Годжо, неловко почёсывая затылок. — Ну, для меня точно. — Бессмысленно, по-моему, — посмеиваясь сказал Сугуру. — Если захочет, он найдёт тебя и настучит по непутёвой башке. — Но имею же я право оттянуть этот момент? — ответил Сатору и расхохотался вместе с ним. На душе сделалось легко и тепло. Смех лучшего друга когда-то был для Сугуру самым действенным лекарством, и оно вновь обрело живительную силу. Совсем как раньше. Идеальный момент, чтобы поделиться томлениями сердца. Перед острым носом Сатору затанцевала шустрая лимонница, рассекая пёстрыми крылышками душный воздух. Хлоп! Он заключил яркую красавицу в тесных полусферах ладоней и с любопытством уставился на неё. «Как жёлтое платье Лу», — подумал Сугуру, глядя на бабочку. Сатору плутовато улыбнулся, раскрыл ладони и выпустил заточённую малютку на волю. — Потрясное местечко, — вздохнув, проговорил Годжо. — Классно было бы пообжиматься здесь с красивой девчонкой! — Так в чём проблема? Желающих хоть отбавляй, в том числе киотских. Причём добрая часть из них думает, что ты фантастический любовник и переимел половину колледжа, включая преподавателей. И только я знаю, что ты, дурень, чист и нетронут, словно утренние росы! — Сугуру затрясся, давясь приглушённым смехом. — Чё? Сам-то голых девчонок лишь в порнушке и видел! — Я бы не спешил с утверждениями... Начал издалека для раскачки. — Ну и ладно! Всё равно последний год мне не до вот этого всякого было. — Сатору по-детски выставил вперёд нижнюю губу. Затем сощурился, деловито отогнул один наушник и присмотрелся к шее Сугуру. — У тебя тут что-то... Хах, как будто засосы кто-то оставил. Сугуру улыбнулся и приготовился к пулемётной очереди вопросов. Даже заготовил на них ответы и сдобрил подколами. — О! Забыл кое-что рассказать! — Сатору выпучил глаза и энергично поднял кверху указательный палец. — Наконец-то я немного продвинулся в расширении территории! Клянусь, её завершённый вариант будет подлинным совершенством. С большой долей вероятности освою уже к концу лета... или к середине осени. Как пойдёт. Сатору пламенно жестикулировал и в раже самолюбования вертел по кругу головой. Его слова превращались в белый шум. «Да когда же ты уже про себя наговоришься?!» — подумал Сугуру, и улыбка медленно сошла с его плотно сжатых губ. Ему больше не было тепло. Всё вокруг пропиталось гнилостью равнодушия. Равнодушие перешёптывалось в кроне векового дерева. Равнодушие дребезжало в оконных стёклах. От равнодушия смердело сладко-свежим запахом персиковых мотти, равнодушие весело и пренежно взирало лазурью из-под мягких белёсых ресниц. — Я в тебя верю. У тебя обязательно всё получится, — сказал Сугуру не то с искренней уверенностью, не то с искренним безразличием. Затем поднялся с травы и зашагал прочь. — Сугуру! Что случилось? — растерянно крикнул ему вслед Сатору. — Вспомнил, что обещал предкам вернуться домой пораньше. Всё нормально, — соврал он, не прилагая ни капли изобретательности. И шёл так быстро, как только мог. Не оборачиваясь. Не пытаясь больше понять.

***

Субботний день выдался сносный. Сугуру быстро разделался с парочкой лёгких миссий и со всех ног помчался к дому Лу. Дверь, правда, открыла незнакомая загорелая женщина с европейской внешностью и очень низким голосом, вся увешанная золотыми украшениями. «Кажется, её мама, — догадался Сугуру, — неловко-то как...» — Луизы дома нет, она вроде в приют для собак собиралась утром. Передать ей что-нибудь? — уточнила женщина после приветствий и спешных представлений. — Благодарю, ничего не нужно. Я как-нибудь позже загляну... Делать нечего. Да и скучно. Он поплёлся к станции, но по пути заскочил в придорожную раменную. Это был один из приятных гастрономических ритуалов, приносивший Сугуру временное умиротворение. Раменную держал семидесятилетний господин Ямамото, который сам готовил блюда и обслуживал посетителей на кассе. Всегда лучистый и приветливый, он был добрым дедушкой для местных школьников и старым другом для постоянных клиентов. На стеллаже в углу его уютного кафетерия можно было отыскать книгу или настольную игру по душе. Кругом — обшарпанные, но чистые столики и пластиковые стулья, в самодельном меню — ни единого слова по-английски, зато неизменно большие порции вкуснейших домашних блюд. «Туристы в такие заведения на окраинах почти не ходят, но если б они только знали, что именно здесь их накормят сытнее и лучше, чем в каком-нибудь дорогом ресторане в центре Токио», — отметил однажды Сугуру. Он частенько читал здесь после обеда книги и мангу, наблюдая за людьми или причудами погоды. Сегодняшний день не стал исключением: последняя глава научно-фантастического романа давно ждала своего часа. Была у этого местечка и забавная особенность. Основным здешним контингентом являлись старики, любившие посплетничать и поиграть в настолки, да работяги средних лет. В определённые часы здесь как по команде начинался всеобщий послеобеденный сон. Спали везде: кто прямо за столом, кто на диванчике у стены, некоторые даже приносили с собой складные стулья с набором удобств. Время будто замирало, а в тишине то и дело раздавались сопения, гулкий храп и застенчивые пускания газов впавших в «пищевую кому» мужичков. Вся эта незатейливая канонада отпугивала младших школьников, зашедших поесть после занятий, зато изрядно развлекала хихикающих старшеклассников, записывающих «симфонии» на диктофоны мобильников. Так что спустя час увлекательного чтения в священном безмолвии Сугуру услышал выученную наизусть ядрёную смесь различных звуков. — Да опять тут у них артобстрел! Лупят, как из «Максимов»⁶, старые пердуны... — возмущался на пороге кафетерия паренёк лет двенадцати и состроил своему однокласснику страдальческую гримасу. — Терпение, юные гости. Возраст нужно уважать и прощать, — поучительным тоном произнёс господин Ямамото, а сам меж тем засеменил открывать окна, дабы проветрить зал. Сугуру невольно засмеялся, после собрал грязную посуду и отнёс к окошку мойки. Он поймал себя на мысли, что ему давно не было так спокойно в обществе не-магов. «Может, как-нибудь привести сюда Сатору? Уж он-то найдёт себе здесь развлечение! И поест до отвала. Конечно, Сатору и старики вещи крайне несовместимые, но местные пожилые вообще безобидные цветочки, к тому же забавные», — рассуждал по дороге к выходу Гето. На пороге его ослепило солнце, дома и деревья перед глазами расплывались в знойном мареве. Под униформой скатывался липкий пот, тело начинало зудеть. В голове стало мутно от сытости и жары. Прямо на Сугуру летела запыхавшаяся Лу в зелёной футболке и коротком джинсовом комбинезоне. «Какой дивный мираж», — подумал он и взмахнул по кругу рукой. Мираж не рассеялся и всё приближался — счастливый, растрёпанный, повизгивающий от радости. Сугуру поймал Лу в жадные объятия, крепко обхватив за талию одной ручищей, и припал к её сухим из-за духоты губам влажным глубоким поцелуем. Она весело и сладко поскуливала, покачиваясь на носочках, стискивала ткань на рукаве Сугуру. «До чего хорошо! До чего хорошо! Я бы целовал и целовал тебя... Какой же идиот. Увяз уже будь здоров... Да и плевать. Только не уходи! Только целуй ещё! Будь я проклят всеми проклятиями на свете, до чего хорошо...» — Ой, божечки! — воскликнула Лу, насилу прервав поцелуй, и тяжело задышала. — Задохнёмся же сейчас, два дурака. — Я не против. — «Как вы гуманны»!⁷ — затеатральничала она, состроив смешную мину. — Я скучал. Очень, — скверно справляясь с дрожью, произнёс Сугуру. — И я. — Лу заговорила тише и покрутила пуговицу на его пиджаке. — Нравится твоя форма, — с улыбкой добавила она, — и чёлка. — Все говорят, что моя чёлка дурацкая и странная. — Пошли они! — выругалась Лу, откинув на спину одну из кос. Сугуру целовал её ещё и ещё. В нос, щёки, подбородок, шею. Лу посмеивалась и обнимала его крепче. — Кста-а-ти, — с важным видом протянула она, чуть отстранившись, — внутри уже начался «тихий час»? Ты поэтому снаружи? — Ты весьма догадлива, Amore mio⁸, — ответил Сугуру шутливым тоном. — Тогда я лучше попозже зайду, а то снесёт. Бегаю тут по своим делам как белка в колесе, вспомнила, что последний раз ела в рань раннющую... Надо будет обязательно выбраться вместе куда-нибудь, когда у обоих суета закончится. — Лу чмокнула Сугуру в щёку на прощание. — Я попозже напишу тебе. И умчала вверх по дороге. «Да куда ты напишешь, дурында? — опомнился Сугуру, когда фигурка Лу уже скрылась из виду. — Мы же опять телефонами не обменялись! А-а-й, ладно, забегу лучше к ней домой на днях и вытащу в кино».

***

Розы, розы, розы. Сладкий удушливый аромат омерзения забился в ноздри. Розы, розы... «В этих розах тот отвратительный скот любил заваливаться на неё». Омерзение не оттереть. Не отмыть. Сегодня Сугуру проглотил омерзение — проклятого духа, родившегося из страха одиннадцатилетней девочки, которую насиловал отец. Проклятие изгнано. Остальное — дело рук полиции, маги не имеют отношения к людским преступлениям. Он должен просто уйти. Уйти и отчитаться об успешно выполненной миссии. Сугуру казалось, что он никогда не сможет отсюда уйти. «Тот гнусный и слабый никчёмыш мог самоутвердиться лишь одним — надругательством над кем-то ещё более слабым. Весь человеческий род пропитан этой гнилью. Сильные у них не пожирают слабых: всего-то кучка слабых уродливо извивается, грызя друг друга в гигантском котле под названием жизнь, — размышлял Сугуру, бредя в тёплых сумерках. — И ради таких ничтожеств я стал магом? Это их я должен защищать?» Бессилие и пустота. Ноги несли его к дому Лу. Он понимал, что не сможет открыть ей душу, но чувствовал острую необходимость быть рядом. Может, сейчас там её родители? Плевать, он не намерен прятаться от них как трус. Без разницы, если они поймут, что он не ровно дышит к их дочери. Только бы скорее упасть в ласковые руки Лу! Наконец-то перед глазами замаячила знакомая оградка. Сугуру уже было толкнул калитку, но вдруг увидел на пороге дома Лу. Она была не одна. Её тесно прижимал к себе какой-то парень и причитал ей на ушко. — Джун, — жалобно и тихо позвала незнакомца Лу. В горле застрял тугой ком. Сугуру попытался справиться с оцепенением и убедить себя, что Лу неприятны объятия бывшего, но она стояла неподвижно — совершенно не пыталась его оттолкнуть. «Сейчас он уйдёт, сейчас он уйдёт», — словно заклинание, шёпотом повторял Сугуру. Но Джун и Лу уже скрылись за дверью. Сугуру продолжал стоять на том же месте. Он неотрывно смотрел на дом, умирая по частям и проваливаясь куда-то под толщу своих страхов. Минул час. Второй. На улицу пала тень, а в спальне Лу погас свет. Трухлявая лапа отчаяния раздробила грудную клетку Сугуру и беспощадно перемолола в ошмётки сердце. Обратно он брёл впотьмах, едва разбирая дорогу. Ноги словно утопали в склизкой черноте. Сугуру чувствовал себя идиотом, простаком, наивным неженкой. «Навыдумывал себе невесть что. Такие грандиозные планы строил. Ты, болван, ещё свадьбу и детишек нафантазировал бы!.. Одна единственная ночь. С девчонкой, для которой это был всего лишь секс, чтобы забыть гадкого и любимого бывшего. А ты уже размечтался, как посвятишь её в запретную часть своей жизни. Сам сегодня видел — люди слабы и убоги. И она точно так же слаба. Слаба никчёмными отношениями из прошлого», — мысленно выл Сугуру, заталкивая обратно в глотку рыдания. И утопал, утопал, утопал в черноте. Теперь ему хотелось всё отрицать. Хотелось выжечь из памяти одиннадцать дней томления и самообмана. Униженный, растоптанный, запутавшийся, Сугуру поминутно твердил себе: «Ничего не было, ничего не было. И её не было». Потом и твердить перестал. Поверил. Забылся. Бросился в сухие, шершавые руки лихорадочного пыльного лета. Изгнать. Поглотить. И ещё раз сначала. Ещё раз тошнота. Ещё раз печаль. Ещё раз одиночество и не выраженная скорбь. Никакой Лу и не было. Никогда не существовало. Был лишь круговорот изгнания, поглощения, зависть к Сатору напополам с любовью, лишь аплодисменты, лишь самоотречение, лишь только... — Ты Гето? Какие женщины тебе нравятся? Бестактно и непринуждённо. Чудачество, не стоящее внимания. Сугуру задумался всего на миг. Перед глазами пронёсся ослепительно яркий майский день. Пепел сигарет на жёлтом платье. Исцарапанные грязные ноги, к которым хотелось прикоснуться. О, этот свет никогда не погаснет!.. Ничего не было. Это ложь и иллюзии. Он сразу же о них забыл, поглощённый кровавыми фантазиями об идеальном мире без проклятий. И без людей. Госпожа Цукумо здесь ни при чём. Её голос лишь озвучил то, что давно шептали демоны в его беспокойной голове. С этого момента вглубине души Сугуру знал, что однажды придётся сделать выбор. Изгнать. Поглотить. И ещё раз сначала. Изгнать. Поглотить... Может, к дьяволу всё? Всё и всех. Он так устал. Убийство словно напитало его силой, подарило смысл. Неужели это так просто? Утопи в крови всё то, что ненавистно, и оно просто исчезнет, даже станет ложью, если пожелаешь! В смерти нет ничего хорошего и радостного, но вдоволь — упоительного. И если смерть отца и матери сотрёт в нём то, что он когда-то принадлежал к жалкому миру не-магов, Сугуру станет свободен. Быть может, почти счастлив. Быть может. Сатору переживёт это расставание. Он ведь сильнейший, значит, что угодно вынесет. Возможно, лучший друг его убьёт — пусть так, всё по-честному, в рамках магических законов, а Сугуру нарушил их, должно быть, с десяток. Плевать. Ему больше не нужно ничего, что напоминало бы о прошлой жизни. Ни родные, ни друзья, ни вещи. У него теперь новая семья и новый путь. А деньги? Деньги всего лишь временное средство. Когда-нибудь и они ему станут не нужны — в его прекрасном будущем без людей. Этот свет никогда не погаснет? На замызганном кровью паркете нового здания культа таяли смешные пьяные танцы в предрассветном сумраке, и призрак сердечного поцелуя на щеке рассекла алая нить. В испуганных придыханиях толпы растворилась широченная улыбка драгоценного друга и затерялась ласка матери с отцом. Такого себя он выбрал. — Обезьяны...

***

Приятный ноябрьский вечер переменился и обещал проливной дождь. Без разницы, дождь не помешает. Не стоит откладывать. Великий Гето больше не занимается пустяками. Великий Гето не носит модных тряпок, не слушает убогие песенки не-магов и не ходит по вонючим кафешкам. Великий он, конечно, всего каких-то полтора месяца, но разве это важно? Ноги Сугуру знали, как дойти до дома Лу. Не из-за тоски, не из-за любви — к чему сентиментальный вздор? Он здесь, чтобы завершить то, что не успел. Её убийство имеет смысл, всё просто и понятно: как с родителями. Он будет милосерден и сделает это быстро. Он уже так убивал. Знакомые стены и оградка, за оградкой — сонный облетевший палисадник. Небо хмурилось от накопившегося в тучах дождя, укрыло тенью прибитые к земле увядшие цветы. Садовый гном по-прежнему валялся лицом в луже, и Сугуру невольно улыбнулся. Тишь. Вокруг ни души. Никого, кроме ветра. Сугуру минуту постоял в бездействии, глядя себе под ноги, затем двинулся к калитке. Но тут на балкон вышла Лу: в широкой домашней футболке до колен и нелепых волосатых тапках; закурила и уставилась вдаль. Лицо угрюмое, плечи опущены — вся сгусток печали. Сугуру часто задышал, не отрывая от неё глаз. Он не видел Лу почти полгода, с того самого момента, когда застал её вместе с Джуном. Пряность гниющей листвы пьянила. Ветер трепал ему чёлку, холодил кожу щёк. Он продолжал стоять на месте. И вдруг Лу размашисто обхватила себя за плечи, закрыла глаза и, покачиваясь на месте, затанцевала — совсем как с ним в ту безумную ласковую ночь. Меж средним и указательным пальцами дымила сигарета, пепел слетал на рукав Лу, косы грустно елозили в складках ткани. Она всё та же — трогательная, нежная и смешная. «Ты не тоскуешь обо мне, ты не тоскуешь обо мне», — бормотал себе под нос Сугуру, лишь бы это поскорее стало правдой. Лишь бы грёбаное сердце прекратило биться так быстро. На обратной дороге разразился дождь. Белые носки извозились в раскисшей грязи. Сугуру никак не мог придумать для себя убедительную ложь. «Я не убил её, потому что ошибался: это всё-таки бессмысленно. Она ничего не значила, поэтому нет нужды напрягаться. Однажды всё равно будет уничтожена кем-нибудь из тех, кто примкнёт ко мне, или будет сметена волной выпущенных мной духов. Незачем вкладывать в это убийство эмоции». Не дойдя до развилки, он изменил маршрут. «Будь я проклят всеми проклятиями на свете!» И отправился туда — к забытым богом качелям из шины грузовика. Воспоминания проливались на Сугуру вместе с дождём, то согревали, то мучили. Теперь не сочинить кривую, доставшую его самого ложь. «Могу ли я остаться?» — качалось на мокрых ветках полуголых деревьев. «Могу ли я остаться?» — кричала ему в спину перечёркнутая кровью весна. «Могу ли я остаться?» «Могу ли я остаться?! Остаться! Остаться! Остаться вместе с тобой!» «В мире, что я собираюсь создать, ты больше никогда не сможешь выйти на балкон покурить, никого больше не спасёшь своей добротой, малышка Лу». Наконец он остановился. И долго вглядывался в торчащую из шины кипу писем, завёрнутых в прозрачные файлы и полиэтилен. Грудь нещадно жгло огнём. Сугуру приблизился, достал самое нижнее письмо и распаковал. «Ты не представляешь, кто вчера ко мне припёрся на ночь глядя! Мой скотина-бывший! Пьяный вдрызг был, еле языком молол, приклеился, как пиявка, и дышал на меня перегаром. Лепетал что-то о чувствах, прощения просил. Потом рыдал в кошку. Бедная Малинка, за что ей всё это? Я бы послала его на хрен, но он заблевал пол гостиной и отрубился... Пришлось до утра оставить его там же, на диване. Знаешь, вот глядела на него и даже злости больше не чувствовала. Как я могла любить такого недоумка, как Джун? Чёрт с ним. Отмучилась и ладно. Когда ты будешь свободен в ближайшее время? Мы с тобой, два дурака, даже телефонами не обменялись!!! Один склероз на двоих. Записала тебе свой номер на жёлтенький стикер. Не теряй. Целую крепко-крепко! И дую в твою красивую дурацкую чёлку». — Болван. Кусок кретина, — произнёс он вслух, жадно поглощая взглядом строчки, — вот уж кто настоящий недоумок... Письма, письма, письма, конфеты, парочка фото, что они сделали на «Полароид» в ту ночь. Везде «обожаю», «скучаю», «жду», «что случилось?», «тебе плохо?» размашистым почерком. Последнее письмо было положено сюда три дня назад. «Прости, если что-то сделала не так. Понимаю, ты, наверное, испугался, что всё происходит слишком быстро. Или... просто задепрессовал и ушёл в себя. Я тебя не виню. Хотя в голове так и мечется, как пойманная птичка, бабулино хмельное на мой пятнадцатый день рождения: "Не смей влюбляться, глупая девочка! Только не смей влюбляться!" Я всё спрашиваю себя, разве я влюбилась? Того времени, что мы друг друга знали, вообще достаточно? Как бы там ни было, я ни о чём не жалею. Никогда и ни с кем я так быстро не сближалась, как с тобой, Сугуру. Сегодня ночью мне снилась осень. Не здешняя, моя — тосканская. Мы гуляли с тобой по Флоренции, и я показывала тебе свои памятные места из детства. На мне был оставшийся дома в Италии красный берет. Он же настоящий!!! И потому мне так долго после пробуждения казалось, что всё это было с нами взаправду. Хотела бы я показать тебе свою родину. Если вдруг ты хочешь того же, не бойся мне написать или позвонить. Я не буду осуждать. Плевать, если ты запутался или испугался! Просто хочу знать. Вот. Целую крепко-крепко. Интересно, я ещё могу так написать? Неважно. Всё равно. Всё равно дую в твою красивую дурацкую чёлку». Из глаз одна за другой скатывались слёзы бессилия, затекали в рот вместе с холодным дождём. Сугуру больше ничего не отрицал. Он мог бы поговорить с ней! Всё было бы иначе. Но он выбрал другой путь, и уже ничего не вернёшь. Не надо сожалений. Для неё так будет лучше. «Сегодня я позволю себе быть жалким в последний раз. В самый последний раз буду тосковать по человеческому существу. И в самый последний раз стану лить жалкие слёзы. О том, что так и не смог сказать тебе утром печального мая...»