theseus's paradox

– Кугисаки? Она… Растопка трещит и пощёлкивает, объятая жадными пламенными языками, искрами плюётся прямиком в ночное небо. Разруха покрывает город поясом беспросветной темноты, жёлто-оранжевое пятно костра кажется единственным источником жизни на мили опустевших зданий, битых витрин, в спешке брошенных автомобилей. Где-то там Оккоцу-семпай высматривает очередную стаю выползших из какой-нибудь дыры проклятий. Они же остались здесь вдвоём. На лице Итадори – исчерченном шрамами и как будто бы осунувшемся, – пляшут тени. Порой из-за этого оно делается абсолютно неузнаваемым и Мегуми отгоняет навязчивую мысль, что напротив него, подобрав одну ногу под себя, сидит чужак. – Умерла, не приходя в сознание, несмотря на первую помощь и усилия доктора Иэйри. – Вот как. Оба замолкают. Смысл разводить болтовню, когда обоим понятно, что смерть – это смерть, и сколько языком не чеши, погибших не вернёшь. По крайней мере, Мегуми повторяет это как мантру каждую ночь – чтобы не забыть, не дать вине пустить корни глубоко в сердце. Маги – не супергерои, и даже последним не всегда удавалось спасти всех. Главное, говорить это себе почаще. Возможно, тогда привязанный к шее валун кошмаров-смерти-ответственности не сразу потащит на дно. Мегуми снова смотрит на Юджи. Чужие глаза опущены, шрамы под ними кажутся уродливыми рубцеватыми полумесяцами или тянущимися в вечной улыбке ртами. Мегуми почему-то – ха, как будто бы и так непонятно! – становится страшно, нечеловеческий холод сдавливает внутренности кулаком и тянет образовавшийся ком куда-то в живот. Он вздрагивает, когда Юджи поднимает голову. – Знаешь, я постоянно вижу её лицо. Мегуми знает. Был в морге, у накрытого простынёй тела. Тогда он, не выдержав, отдёрнул полотно – иррациональная часть его хотела схватить Кугисаки за плечи и встряхнуть, выдав идиотское “подъём, заканчивай уже прохлаждаться!”, но получилось только застыть среди металлических полок. Единственным живым в комнате, полной мертвецов. На обратной стороне век клеймом выжжена пустая глазница и бескровное недвижимое лицо. Он думает о том, каково Итадори было находиться с ней в самый худший момент, точно так же стоять над сломанным телом, сжимать липкие от крови кулаки, хотя на деле руки перепачканы по самый локоть, и не оборачиваться, не смотреть-не смотреть-не смотреть – на обращённый пылью район и множество загубленных жизней. Валун на шее сокурсника гораздо тяжелее душащего Мегуми (под таким весом вышло бы только сломаться), и это даже не проявление сочувствия – констатация факта. Он думает о Цумики. О безумии, в которое она оказалась втянута. О смертях, которые им всем ещё предстоит пережить и принять. Он говорит: – Я тоже. И напряжение между ними, скрытое, пропитывающее каждое мгновение неуютной тишины, сыпется словно карточный домик. Губы у Юджи дрожат, он зажимает нижнюю часть лица ладонью, давится то ли всхлипом, то ли истеричным смешком. У Мегуми болезненно сжимает в груди – хочется сказать что-то кроме пресловутого "ты не виноват, ты не мог ничего сделать", да только не получается ни вдохнуть, ни оторвать распухший, непослушный язык от нёба. Перед чужим надломом он преступно беспомощен. Юджи не плачет, только трясётся и несколько раз пытается что-то сказать, в итоге лишь немо открывая рот. Горбится – усталость просачивается сквозь истрескавшуюся оболочку, прикидывающуюся пятнадцатилетним парнишкой обманку. Человека, встреченного Мегуми в сендайской школе, больше нет. Юджи – не-незнакомец; корабль, в котором составные части заменялись новыми до тех пор, пока от старого судна не остались лишь воспоминания. А ещё он по-прежнему его друг. Поэтому Мегуми поднимается и, обойдя кострище, садится рядом. Ладонь ложится на каменное от напряжения плечо, сжимает. Правильные слова подбирать непросто, не являясь знатоком человеческих душ. – Не могу представить, что ты перенёс. Никто не может, Итадори, но есть кое-что, о чём ты должен знать: мне жаль. Правда. Крепко-накрепко зажмурившись, Юджи качает головой – вымученно, но признательно. И с протяжным выдохом распахивает веки, всматриваясь в огонь. Глаза у него пустые-пустые. – Давай двигаться вперёд, пока можем. Давай поможем твоей сестре, Фушигуро. Мегуми улыбается – вернее, выдаёт слабый намёк на улыбку в приподнятых уголках губ, – и отныне твердит себе каждый вечер новую вещь: пересобранный из новых частей корабль всё тем же кораблём и останется.