Голодный

Итачи, в отличие от большинства членов своего клана, нравилось местоположение квартала Учих. Рукой подать до края деревни, а за ним лес, тишина, только шелест листвы и долгожданное умиротворение. Однако он признавал, что это положение было и несколько уязвимым. Например, если кто-то хотел влезть в окно спальни старшего сына главы клана, он мог довольно легко это сделать. Вопрос был только в том: кто бы осмелился это сделать, точно зная, что не умрет? Итачи знал только одного человека. Сердце забилось быстрее, и он вскинул голову с подушки, приподнимаясь на локте. — Я вернулся, — Шисуи улыбался широко, пусть и чуточку устало. Миссия была долгой и изматывающей, что легко читалось на его лице, хотя оно заметно смягчилось, когда их взгляды пересеклись. Он присел на колени рядом с футоном, чтобы говорить тише, но не успел больше сказать ровным счетом ничего — Итачи сел рывком, схватил его за высокий воротник форменной кофты и вжался в обветренные губы своими, теплыми, мягкими. Рука потянула его за хвост, скорее по привычке, чем чтобы отстранить, решил Итачи, потому что Шисуи затем пропустил его волосы сквозь пальцы и положил ладонь на щеку. «Скучал». «Я рад, что ты цел и невредим». «С возвращением». Слова висели между ними, озвучивать их не было необходимости — с годами их умение читать мысли друг друга и предугадывать каждый вздох стало совершенным. Хотя Итачи все же отпрянул, чтобы точно убедиться — цел, а Шисуи снова растянул губы в улыбке, радостно щурясь. — Я пойду. Зашел, чтобы сказать, что вернулся, — прошептал он и уже собирался подняться, как Итачи схватил его за рукав. — Останься. Казалось, что вот-вот Шисуи отстранит его руку, виновато улыбнется и молча уйдет, но вместо этого тот стыдливо отвел взгляд и неловко почесал щеку. — В последний раз я мылся в реке два дня назад. Итачи не стал ничего на это отвечать, только смотрел внимательно, выжидающе, и под этим тяжелым взглядом Шисуи цыкнул, сдаваясь. — «Мне плевать, я бы спал с тобой хоть в грязи, как тогда на миссии у границы», — пробубнил он с укором, цитируя чужие мысли, пока расстегивал жилет и стягивал водолазку через голову. Уголки губ дернулись в мимолетной улыбке — Шисуи всегда попадал в точку. Ну, и удовлетворение от того, что его послушались, Итачи скрыть не мог. — Так и знал, что сначала нужно было к себе. «И тем не менее, ты всегда сначала идешь ко мне», — Итачи этого не сказал, но не сомневался, что эта мысль пронеслась у них обоих. Форма джоунина теперь была на полу вместе с повязкой Конохи, а сам Шисуи устроился на футоне, прижимаясь, сплетаясь ногами, скользя ладонью под футболку. Он пах землей, чем-то паленым — наверняка от огненных техник, сталью и немного сыростью, но главное было не это. А то, что Итачи мог чувствовать все эти запахи, чувствовать, как тот дышит, горячее сильное тело рядом с собой, в своих руках. Живой. Позволив себе полную облегчения улыбку, он уткнулся в макушку Шисуи и закрыл глаза. Утро наступило слишком быстро. Солнечный свет, лившийся в окно, щекотал лицо, и обычно выбирающийся из-под одеяла с первыми лучами Итачи сейчас недовольно нахмурился, отказываясь открывать глаза. В отличие от него, Шисуи наверняка во время миссии спал урывками и, оказавшись в теплой постели и крепких объятьях, был физически не способен проснуться от какого-то там солнца. Иногда Итачи позволял себе мысль: вот бы оказаться в мире, где ему не пришлось бы убирать с себя ласковые руки больше никогда, где ни ему, ни Шисуи не пришлось бы покидать деревню надолго, где на их таланте и глазах никто не зацикливался, где они были оба вольны выбирать свой путь. Может, Шисуи стал бы учителем в Академии. Он всегда умел находить общий язык с детьми. Может, сам Итачи стал бы инструктором-джоунином и получил бы свою команду из трех жизнерадостных генинов, ходил бы на миссии ранга D или С и каждый вечер ужинал бы с семьей. Вместе с Шисуи. Эта мысль была трусливой, как будто бы он ставил свое благополучие выше блага деревни, поэтому он не озвучивал ее даже наедине с Шисуи. И сейчас заставил себя открыть глаза. Он мог бы пролежать под одеялом хоть до полудня, но в этом доме существовала установленная рутина, и ее нарушение грозило вопросами, на которые Итачи не хотел бы отвечать. Не из-за стыда. Скорее просто потому, что его отношения с отцом и так держались лишь на умении старшего сына вовремя промолчать, а чем старше становился Саске, не отличавшийся таким же умением, тем больше самому Итачи хотелось наконец откусить руку, неизменно сжимавшую его плечо. Сжимавшую не по-отечески. Не в поддержке. А ради контроля. Он задвинул эти мысли подальше и приподнял руку, рассматривая лицо спящего. Ночью он не заметил уже почти заживший порез на щеке. Кого это Шисуи так близко подпустил? Специально? Возможно, обманный маневр? Хотя… Зная его, Итачи скорее поверил бы, что всему виной была ветка дерева, а не чей-то кунай. Кончиком пальца он проследил царапину, ее угол, длину. Не оружие точно. Он провел выше и аккуратно, почти невесомо коснулся длинных темных ресниц. Это не должно было разбудить Шисуи, но тот медленно приподнял веки, не пугаясь, не пытаясь понять, где находится, а тут же находя сонным взглядом лицо Итачи и неизменно улыбаясь. Тот руку не убрал. Положил ее на щеку, а большим пальцем пригладил взъерошенную бровь. — Останешься на завтрак? — он знал ответ заранее, но вопрос все равно сорвался с языка. — Фугаку будет спрашивать, — Шисуи сгреб его ближе, уткнулся в шею и шумно втянул носом воздух, наполненный запахом Итачи. Нарываться на конфликт с главой клана сразу после миссии, когда едва успел отоспаться, было не лучшей идеей — они оба это знали. Как бы ни была сильна тяга его отца закрывать глаза на очевидные вещи прямо под его носом, с годами ему стало все сложнее игнорировать происходящее между Шисуи и его старшим сыном. Возможно, однажды настанет утро, когда Шисуи все же останется и осадит любые осуждающие высказывания Фугаку, а Итачи наконец решится укусить руку, сжимавшую его плечо. — Тебе придется отпустить меня, чтобы я смог наконец добраться до дома и принять ванну. Итачи запоздало понял, что позволил нежеланию это делать отразиться на лице в виде надутых губ и сведенных к переносице бровей. Похоже, не только Саске перенимал от него привычки и ужимки, но и наоборот. Шисуи, к счастью, этого не увидел. Для того, кто хотел сбежать из чужой спальни, пока людей на улицах было не так много, он что-то не торопился, касаясь обветренными губами теплой шеи. — Шисуи, — Итачи дернулся, когда на коже игриво сжались зубы, и отстранился. Тот улыбался и щурился весело, словно спрашивал: «Ну и что ты мне сделаешь?». — Иди, пока… — Пока?.. — он подался вперед, укладывая Итачи на спину, и навис сверху, вжимая его запястья в футон. — Пока я это разрешаю. Брови Шисуи дернулись в удивлении, но оно быстро сменилось чистейшим восторгом. — Итачи-и, я чего-то все-таки о тебе не знаю? Тот фыркнул, отворачиваясь, а его скулы тронул приятный румянец, и губу пришлось прикусить, чтобы не улыбаться. — Что ж, раз есть риск, что меня здесь оставят силой, накормят и отмоют…. И может, напишут за меня отчет… Итачи посмотрел на него искоса, и Шисуи сел на пятки, подрагивая от беззвучного смеха. Конечно, это была не более чем шутка. Да, они умели подделывать почерк друг друга и оба знали, какие детали обычно важны для отчета, а какие нет, но никто из них без необходимости не посвящал другого в подробности своих миссий. Так лучше. Меньше тревог. — Мне лучше сбежать, — закончил он, потянувшись к разбросанной на полу форме. — Я приду позже, — пообещал Итачи, наблюдая, как тот одевается торопливо и небрежно, идет к окну и оборачивается, чтобы привычно подмигнуть напоследок правым глазом и исчезнуть. Итачи улыбнулся и перевернулся на живот, утыкаясь обратно в подушку, хранившую теперь на себе запахи земли, сырости, дыма и стали. На кухню он пришел не последним — Саске пытался казаться бодрым, но темные круги под глазами и медленное моргание выдавали его с потрохами. Никто, правда, это комментировать не стал, только мама бросила обеспокоенный взгляд, когда ставила перед ним миску с рисом. И только после завтрака, когда братья вышли за порог, младший позволил себе душераздирающе зевнуть и потереть глаза. — Шисуи ночью заходил? — вдруг спросил он, заставив Итачи закрыть глаза на выдохе и улыбнуться. Ясно. — Вернулся с миссии, — не стал отрицать он. — Ты опять тренировался ночью? — Скоро экзамен на чуунина, — Саске насупился и посмотрел на брата исподлобья, но лицо его быстро смягчилось. — Раз Шисуи вернулся, попрошу его потренировать меня. — Я передам ему, — кивнул Итачи, и, что ж, он не признал бы этого вслух, но когда младший брат был им доволен и смотрел так открыто и радостно, это не могло не греть его изнутри. Иногда он беспокоился, что отец переключится с него на младшего сына в попытке вырастить идеального наследника, идеального шиноби, идеального Учиху, но, к счастью, уже было поздно. Саске было двенадцать, он являлся членом команды, и его куда больше стало занимать соперничество с Наруто, чем нравоучения отца. К тому же Саске обладал качеством, которого не должно было быть у «идеального шиноби» — он всегда задавал вопросы и требовал ответы на них. За этими размышлениями и под оживленную речь младшего брата о том, как Шисуи обещал его научить технике мерцания тела, Итачи не заметил, как они дошли до выхода из квартала. Саске махнул ему рукой и сбежал, оставив брата наедине с попыткой вспомнить, зачем он вообще решил покинуть квартал Учих. Ах, точно. Рынок. Не сказать, что он торопился, просто в нем нарастало нетерпение с того самого момента, как ему с разочарованием пришлось отпустить Шисуи утром. Он прокручивал в голове чужие привычки: они оба предпочитали разделаться с письменным отчетом в первую очередь, чтобы поставить точку в миссии. Это освобождало мысли, позволяло выдохнуть и заняться обыкновенной рутиной мирной жизни. Дверь предсказуемо была открыта, но за собой Итачи ее запер на замок, снял обувь и сразу прошел на кухню. За месяц поверхности здесь должны были покрыться пылью, но кое-где они все еще были влажными после быстрой уборки, окно распахнуто, а на столе выделялось свежее чернильное пятно. Стерев его, Итачи раскрыл дверцы шкафчика и потянулся за сковородкой. — Я думал, «позже» это не сразу после завтрака, — в голосе Шисуи отчетливо слышалось веселье, и Итачи не сомневался: если обернется, точно увидит широкую солнечную улыбку. И он обернулся, но только после того, как закрыл шкафчик и придвинул к себе пакет с овощами и упаковку яиц. Хозяин дома лениво привалился плечом к косяку и скрестил руки на голой груди — ни единого шрама, ни единого пореза, с волос на широкие плечи капала вода, и взгляд Итачи устремился ниже, на расслабленный торс, темную дорожку волос, уходившую за пояс серых спортивных штанов. Вернув взгляд к лицу Шисуи, он произнес: — Ты же голоден, — не вопрос, не уточнение. Своеобразное оправдание для самого Итачи. Он хотел быть здесь и при этом иметь благовидный предлог. —Да,— согласился тот, и Итачи видел, как черная радужка меняется на кроваво-красную, и эти глаза действительно отражают голод, правда, направленный совсем не на овощи. Глаза Шисуи были сокровищем клана Учиха, ценным инструментом Конохи, вызывавшим страх и благоговение у соседних стран. Любой, на кого падал взгляд его шарингана, неизменно испытывал желание спрятаться, бежать, вырезать свои собственные глаза, лишь бы не попасть под действие гендзюцу. У Итачи под этим взглядом по спине бежали мурашки, а от затылка до копчика прошлась горячая волна предвкушения. Пакет рядом с раковиной зашуршал — из него выкатился помидор, но пола достигнуть он не успел. Шисуи поймал его и выпрямился в опасной близости к Итачи, и тот, сохраняя внешнее спокойствие, бросил взгляд на усыпанные каплями воды плечи. — Саске тебе за такое обращение с помидорами голову бы откусил, — весело произнес он, и в уголках его снова темных глаз собрались морщинки. Итачи тихо засмеялся, признав, что отвлекся слишком сильно, но разве его можно было винить? Когда он так долго томился и ждал, и когда Шисуи наконец-то стоял перед ним, взяв его лицо ладонями и глядя завороженно с нежной улыбкой, от которой внутри все трепетало. — Я так скучал по этому звуку, — признался он, и Итачи погладил его предплечья, потянувшись за коротким поцелуем. Как он и думал, простого соприкосновения губ было мало, но Шисуи уже отпустил его лицо. — Саске видел, как ты пробрался ко мне. И хотел с тобой потренироваться перед экзаменом. — Опять сбегает на тренировочную площадку ночью? — Шисуи молниеносно понял, почему его заметили, и тяжело вздохнул. — Ты же говорил ему, что ночами надо спать, пока он имеет такую возможность? — Да. Теперь твоя очередь ему это объяснять. — Боюсь, от меня это будет звучать неубедительно. Ладно, давай-ка я помогу… Он едва успел протянуть руку к пакету, когда Итачи с силой толкнул его к столу и с нажимом провел ладонью вверх по груди. Терпение Шисуи, видимо, тоже подошло к концу, потому что он снова взял чужое лицо ладонями и прижался к губам, громко втянув воздух носом. В их движениях присутствовала срочность, несмотря на то, что торопиться им было некуда: хотелось ощутить прикосновения, прижаться кожей к коже, сцеловывать дыхание с губ и каждой клеточкой чувствовать взаимное желание. Итачи зарылся пальцами в еще влажные и сильнее вьющиеся из-за этого волосы, и в ответ Шисуи стянул с его хвоста резинку, позволяя их губам разъединиться, только когда Итачи вжался в его тело. Мало. Этого было катастрофически мало. Сорвать футболку с гербом клана и швырнуть ее в сторону, в ответ получить укус в шею, запрокинуть голову на выдохе, когда язык коснулся плеч, усыпанных каплями воды, толкнуться бедрами — и этого было недостаточно. Шисуи сложил печать, и материализовавшийся рядом клон рванул в спальню. Итачи, конечно, бросил понимающий взгляд ему вслед, после чего рывком опустился на пол, глухо ударившись о доски коленями. — Не трать чакру, — невозмутимо произнес он, потянув концы завязок штанов и глядя снизу вверх в алые глаза с тремя томоэ. Зрачок в них был по-хищнически узким. Ответное желание отдалось сладкой пульсацией в паху. — А что, мне придется сегодня тратить ее на что-то еще? — Шисуи улыбнулся, не сводя с него глаз, и вытянул руку в бок: клон вернулся, вложил смазку ему в ладонь и исчез облаком дыма. — Кто знает, — отозвался тот серьезно, но не смог сдержать мимолетную улыбку, тронувшую его губы, перед тем как наконец потянуть чужие штаны вниз. Он нарочно делал это медленно, оголяя сантиметр за сантиметром, прикусывая кожу рядом с пупком и опускаясь губами по дорожке темных волос. Закрыв глаза, Итачи прижался лицом к дрогнувшему животу и вдохнул запах этого тела: больше никакой земли, никакого дыма, никакой стали, никакой сырости, только легкий аромат мыла. Рот наполнился слюной, и больше Итачи медлить не стал — рванул штаны до колен и тут же обхватил головку качнувшегося члена губами. Он любил ощущать на языке этот вес, бархатистость кожи, рельеф проступающих вен. А еще любил наблюдать, как из-за него Шисуи теряется в удовольствии: как жмурится, как жалобно сводит брови, как приоткрывает влажные зацелованные губы в беззвучном стоне, как запрокидывает голову и пытается не мешать, хотя то и дело его бедра порывались навстречу. Итачи отодрал вцепившуюся в край стола руку и положил себе на голову — намек был предельно понятен, и пальцы тут же зарылись в темные волосы, прошлись по затылку, и самой этой руки без давления хватало, чтобы Итачи тихо застонал прямо с членом во рту и двинулся дальше, пропуская головку в горло. И чем сильнее он расходился, тем крепче становилась хватка в его волосах, пока Шисуи вовсе не намотал их на кулак и не отстранил Итачи рывком. Тот громко хватанул воздух ртом, глядя удивленно снизу вверх и чувствуя остывающую слюну на своих губах. Грудь Шисуи вздымалась от частого дыхания, и смотрел тот ошалело, губы снова растянулись в улыбку, и он потянул Итачи наверх, заставляя себя разжать кулак в волосах. Темные пряди рассыпались по плечам, и в который раз Шисуи был заворожен их контрастом с бледной кожей. Он уже потянулся к ключицам, чтобы украсить это молочное полотно цветами укусов, но Итачи отстранился, стащил с себя штаны вместе с бельем и отошел к кухонной тумбе. С приоткрытым ртом Шисуи наблюдал, как тот встает на цыпочки, поднимает одну ногу и кладет колено и голень на столешницу, прогибается и бросает наполненный желанием взгляд через плечо. Он торопился в деревню с миссии, как мог, потому что его достало спать на земле и деревьях, достали безвкусные, хоть и питательные пайки для шиноби. А еще потому что его ждал Итачи. И еще как ждал! Секс между ними был скорее инструментом: показать, как скучал, как изголодался по прикосновениям, как сильно был привязан. Однако это не умаляло силу отчаянного желания, который каждый из них испытывал сейчас. — Шисуи, — окликнул его Итачи, и тот тряхнул головой, избавляясь от оцепенения. Он вытряхнул ноги из штанов и шагнул вперед, на ходу выдавливая смазку на пальцы. Он хотел бы долго, неторопливо гладить, кусать, в который раз исследовать чужое гибкое тело языком, но это позже, когда голод не будет ощущаться так остро, когда можно будет позволить себе лечь в постель и сделать вид, что остального мира не существует. Итачи запрокинул голову на выдохе, ощутив в себе пальцы, и с удовлетворением прикрыл глаза. Он обожал это чувство. Быть шиноби — это терпеть боль, игнорировать ее, даже когда все тело ломит, или немеет, или горит, и даже когда болит совсем не тело, но из-за того что он знал, каково это, ощущения и эмоции, которые наполняли его рядом с Шисуи, становились в тысячу раз острее. Трепет от поцелуев, страсть и вожделение, готовая пролиться через край любовь. И то самое чувство, когда ты мог стать абсолютно единым физически с человеком, который и так являлся частью тебя. Он обожал чувствовать в своих волосах дыхание, губы на своей коже, и то, как Шисуи чертил носом по шее, как длинные ресницы щекотали ее, как горячий язык касался там, где часто бился пульс, и то, как крепко Шисуи обхватывал сильной рукой поперек живота и двигался плавно, словно хотел растянуть удовольствие, оставаться внутри как можно дольше. Они оба молчали, иногда позволяя себе шумное дыхание — они шиноби, они привыкли быть тихими, даже если хотелось кричать. Отчего-то эта мысль заставила Итачи нахмуриться, а затем улыбнуться. Когда Шисуи был внутри него, он не хотел держать себя в руках, поэтому приоткрыл рот и на очередном толчке позволил голосу вырваться из горла. Шисуи замер, и Итачи понимал, насколько это было неожиданно для него, поэтому посмотрел через плечо, задорно щурясь, и прямо на его глазах беспокойство на чужом лице сменилось облегчением и широкой улыбкой. Ни вопросов, ни возражений, ни шуток не последовало — Шисуи воспринял это все как должное и как будто заведомо знал, что стоны — это своеобразный манифест свободы: они могли ничего не скрывать друг перед другом, быть как оголенный нерв. Собрав волосы Итачи в хвост, он вновь намотал их на кулак, но не потянул — лишь удерживал на месте, сжимая зубы на загривке и упиваясь каждым новым звуком, которые теперь наполнили небольшую кухню его дома. Каждый стон отзывался у него в паху, заставляя двигаться сильнее, вбиваться в тело перед собой, только чтобы услышать, как еще мог звучать голос Итачи. И тот отвечал несдержанно, словно в нем копилось это с той самой первой ночи, проведенной вместе. Золотистый закат, прохлада последнего дня лета, запах сырой земли, горячие губы Шисуи, несмелые прикосновения — он все это помнил отчетливо. Может, потому что у обоих в желании отметить каждую мельчайшую деталь был активирован шаринган, а может, потому что эта ночь многое поменяла. Не в его жизни, но в нем самом. И он помнил сбивчивое дыхание Шисуи, и как кусал свои губы, чтобы не издать ни звука, хотя любые стоны мог бы заглушить водопад. Рука легла на его горло, вырывая из воспоминаний, отчего Итачи ахнул и слегка запрокинул голову, сглатывая. Кадык дернулся под ладонью, но пальцы не сдавливали, не мешали дышать. Шисуи просто хотел чувствовать вибрации — понял Итачи и сладко застонал. Сзади тоже послышалось сдавленное мычание, и Шисуи сжал зубы на плече. На этот раз Итачи вскрикнул, прогибаясь, запрокидывая голову еще сильнее и чувствуя, как толчками из его члена сперма выплескивается прямо на недавно протертую столешницу кухонного гарнитура. В кои-то веки его голова была совершенной пустой, легкой, а губы сами растягивались в счастливую улыбку. Он не хотел открывать глаза, когда Шисуи обнимал его обеими руками за плечи и прижимался взмокшим лбом к его уху, горячим дыханием обдавая шею. Итачи погладил его по предплечью и медленно выдохнул — жаль, что даже послеоргазменная нега в их тренированных телах длилась не так уж и долго, и вот Шисуи куснул мочку уха, снова пытаясь подразнить. С другой стороны, Итачи был совсем не против. — Переберемся в спальню? — Сначала… — голос звучал чуть сипло, и будто заканчивая мысль за него, живот Шисуи громко заурчал. Секундное замешательство переросло в тихий смех, затапливающий своим теплом все пространство вокруг, и Итачи сложил еще один момент в копилку воспоминаний, от которых веяло светом и счастьем. С Шисуи таких было много.