Не успеть

Панси её _ненавидела_. Каждой клеточкой своего тела: кончиками пальцев, волосками на руках, горечью на языке, невольной дрожью при виде неё. Но, о боже, ненависть так схожа с желанием. Приятное тепло спускается по низу живота, пока гнев клокочет в груди, а потемневшие — от возбуждения ли или от ярости — глаза метают молнии. А Гермиона спокойна. Гермиона скрещивает руки на груди, Гермиона поднимает упавшие книги, Гермиона пишет свои конспекты. Кажется, что ей всё равно. Ничего у неё в груди не ёкает, под классической рубашкой не заходится боем часов сердце. О, как же больно! Панси сжимает кулаки и закрывает глаза. Представляет дом. Время, когда её ещё не волновали Тёмный Лорд, война, предчувствие смерти, когда все ещё были живы. И время, когда не хотелось так отчаянно сжать Гермиону в объятиях и никуда не выпускать. — Надо любить сейчас. — говорит ей Драко, приобнимая за талию Асторию и целуя её в висок. — Смерть прямо за нашими спинами. А Панси смотрит на них и чувствует не радость за друга, а зависть. Смоляную, заставляющую прикусывать язык, чтоб не наговорить лишнего, зависть. Им хорошо. Они уже несколько лет как вместе. А эта чёртова Грейнджер… Ей будто бы никто не нужен, кроме её книжек да уроков Нумерологии. Она не из тех, кто обжимается в тёмных коридорах, и не из тех, кто гуляет под луной, нашёптывая на ухо возлюбленному всякие романтичные глупости. Гермиона рациональна. А Панси — в огне. Панси и есть огонь. Целое пожарище, сжигающее деревни и сотни невинных жителей. Да только не хочет она никого сжигать, как бы её ни заставляли. Пусть Тёмный Лорд приказывает что пожелает — она откажется. Она не Эйхман. Она не те маглы, что участвовали в эксперименте Милгрэма. Она не посредственность, подчиняющаяся приказами, сколь бы ужасными они ни были. Панси умрёт. Очень и очень скоро. Потому что тьма сгущается, тени слетаются к её голове, стучат глубоко в черепушке словом «Конец». Панси умрёт, не успев поцеловать Гермиону. Она не зароется в её волосы, не очертит линию её губ, не увидит, как Гермиона выгибается и стонет. Боже, как бы сладки были её стоны! Панси вздыхает. Откладывает учебник и смотрит в пустоту, сидя в гостиной своего факультета. Трещит камин. Все остальные давно разошлись спать. Хочется забиться в один из неуютных углов гостиной и плакать, пока не надоест. Но Паркинсон не такая. Не будет она ни сокрушаться, ни страдать, ни писать грустные стихи про неудавшуюся любовь. Она поднимается на ноги и смотрит кругом замутнённым, уставшим взглядом. Снова берёт в руки учебник и вырывает одну из страниц. Комкает бумагу, кидает куда подальше. К чёрту. Всё к чёрту. Панси берёт учебник под мышку и направляется спать. Ничего ей больше не нужно. Пусть так и будет. Впереди одна лишь смерть, но Панси её не боится. Наверное, касания Смерти будут куда нежнее, чем любые другие.