(не)вышитые иконы

Нервы — Кофе мой друг

      Погода — ёбаное блядство.       Синоптики хоть и предупреждали вчерашним вечером об ухудшении погоды в первой половине июля, но ни разу не заикнулись о том, что циклон настигнет город именно первого числа.       Как раз, когда у Фёдора Достоевского в рюкзаке нет зонтика. У Фёдора есть пропитавшаяся пóтом спортивная форма, зажигалка, невскрытая пачка сигарет, купленная в магазинчике «на углу», карандаш, ручка и зачётная книжка.       Фёдор обречённо глядит на небо сквозь окно университетского фойе и не наблюдает даже намёка на просвет. Выдыхает не менее обречённо, но, плотно сжав ворот толстовки, включает заезженный плей-лист и шагает на улицу.       Ближайшее укрытие — открывшийся совсем недавно подземный переход, ведущий короткой дорогой до нужной автобусной остановки. Главный из его минусов — толком неубранный, ещё пропитанный запахом смеси для разведения плиточного клея. Из его плюсов — теперь достаточно широкий и освещённый, но, возвращаясь к минусам, уже успевший застроиться киосками со всякой бесполезной мелочёвкой и разливайками кофе на вынос, в которых разливают, что угодно, но точно не кофе — и пробовать не стоит.       И переход этот неожиданно слишком многолюдный для такого часа.       До окончания рабочего дня ещё пахать и пахать, но Фёдор своё уже отпахал. Сначала — наворачивая круги по спортивному залу, чтобы получить последний оставшийся проклятый зачёт по физкультуре, а после — наворачивая круги по этажам университета, как последняя оставшаяся на кафедре информатики молодая рабочая сила.       Неуютно и суетно. Сквозь играющую в наушниках музыку с другого конца перехода Фёдору слышатся хлопки и крики браво. Фёдор морщится и трёт виски, стараясь протиснуться к противоположной стороне перехода через застрявшую поперёк пути очередь за кофе.       Безветренно и накурено. Фёдора подташнивает от голода, желудок сводит, но поддаться влиянию толпы и закурить, приблизив тем самым развитие язвы, хочется почти непроизвольно. Да и выбора у него не сказать, что много. Либо сейчас, либо в подъезде прямо перед тем, как зайти домой и показаться на глаза матери.       Фёдор останавливается в закутке газетного киоска неподалёку от галдящих. Ждёт, когда тучная женщина заберёт сдачу и брошюру с сотней новых судоку, и выуживает из рюкзака заветную пачку. А чтобы скрасить перекур, пробует разглядеть главный источник шума.       Поначалу источник шума выглядит как свалка из разноцветной ткани. И только прищурившись Фёдор различает человеческий силуэт. Прислонившись спиной к стене, ровнёхонько между лестницами, ведущими наружу, на дорожной сумке сидит парень с гитарой наперевес. На первый уставший взгляд вроде даже и ровесник, а на второй…       Хрен разберёшь. Помимо того, что лицо парня почти полностью скрывает широкий капюшон худи, мимо него хаотично снуют люди и стряхивают дождевые капли с зонтов. А дети, которым любая погода — потеха, радостно вереща перепрыгивают крошечные лужицы. Да и толпящиеся полукругом зеваки обзору «свалки» не способствуют.       Но перед парнем всё же выделяется открытый и ровно подвёрнутый кофр , серебрящийся редкой мелочью и шуршащий на совсем слабом сквозняке бумажками десяток. Скудновато. Но, наверное, этого улова хватит на акционный дошик и банку пива.       Размяв запястья под просьбы зевающих «давай ещё одну», парень приобнимает гитару, как нечто родное, и ударяет по струнам.

…кофе — мой друг, музыка — мой drug

      Фёдор делает звук в наушниках громче парой нажатий и, привычно прикрывая зажигалку от ветра, наконец прикуривает. Не чувствует вкуса никотина вопреки трёхлетней привычке и дышит сизой отравой, впитывая её в лёгкие получше кислорода.       Живительная затяжка сухо дерёт горло, тошнота немного, но всё-таки притупляется. С отросшей чёлки мерзко капает, неприятно липнут к ногам джинсы, в кармане которых телефон бесшумно вибрирует новыми сообщениями из чата.       Хочется спать. С каждой затяжкой усталость всё сильнее даёт о себе знать; в унисон грубому вокалу завывают мышцы, о существовании которых Фёдор и не подозревал. Он достаёт телефон, смотрит на часы — до отправления автобуса можно выкурить ещё одну.

…и всё, что вокруг, я могу сыграть

      А телефон продолжает назойливо вибрировать, что может означать только одно — парни затеяли очередной срач. С чёлки продолжает капать. Первый выброшенный сигаретный бычок разлагается в стаканчике вместе с чьим-то недопитым кофе. Прикуривается вторая за день сигарета, а третья отдаётся «на здоровье» парню, раздающему листовки.       Почти не тошнит. Зато теперь хочется пить, но если Фёдор встанет в очередь за водой, то пропустит автобус, а в нынешней ситуации это попросту недопустимо — всё его разваливающееся нутро тянется к дому.       Кто-то из толпы разрывает кривой полукруг и сбрасывает мелочь в кофр, кто-то пританцовывает и, возможно, умудряется подпевать. У Фёдора с новой силой ноют виски, но Фёдор ни за что не сделает музыку в наушниках тише.

…дорога — мой дом, небо — моя тетрадь

      Вообще, Фёдор не из тех, кто останавливается, чтобы послушать песни уличных музыкантов и уж тем более, чтобы закурить в неположенном месте и с его повышенным уровнем неудачи попасться полицейскому патрулю. Обычно, надев на уши «уши», он проходит мимо, отрешённо следуя по выученной схеме дом-универ. Он флегматично игнорирует реальный несущийся куда-то (вероятно, в пропасть) мир в той же степени, как и реальный (пропащий) мир игнорирует его.       Но       сегодня погода — блядство.       Прохладное пасмурное утро начинается с не зазвонившего вовремя будильника, левой ноги и пропущенного завтрака.       А потом утро превращается в душный день, главным героем которого становится физрук. От него разит на весь зал смесью никотина и взяточного коньяка. И он принимает зачёт с таким видом, будто Фёдор лично оскорбил своим бегом каждого легкоатлета страны.       А потом кажущийся бесконечным день заслоняет небо тучами из свинца, разрождается к удивлению не свинцовыми каплями-пулями и стремится к вечеру. И в котором уже декан, преисполненный радостью, что хоть кто-то на потоке метит на красный диплом, нагружает Фёдора никому не нужной в конце семестра волокитой с бумажками, которыми в пору разве что подтереться.

…пока мы вдвоём, мы точно не будем спать

      Меж тем парень доигрывает последний аккорд, песня по заявкам заканчивается. Кофр пополняется ещё парой десяток. Кто-то не скупится и дарит полтос. Наверное, у парня в копилке уже две банки пива и что-то посытнее дошика. Но эта мысль приходит так же быстро, как и уходит.       Новый поток вибрации телефона отрезвляет Фёдора. Он сверяется со временем, топит второй бычок вместе с первым и вновь покидает укрытие, отдавая неприкрытые голову и плечи ровным каплям-пулям.       Автобус — ожидаемо — битком. Форточки наглухо закрыты потому, что одним дует, а на других капает. В качестве дыхательной смеси без права на выбор чужой пот и сырость.       Фёдор находит местечко в круге гармошки и нехотя открывает чат, подозревая, что переписка займёт всю дорогу до дома. Пролистывает почти сотню сообщений и ждёт, когда его заметят онлайн.

чат «мёртвые писатели»

      Маяк: бля Федь нам пизда       Фёдор: Что опять гитараст из группы ушёл?       Маяк: да как ты нах понял?       Во-первых, Маяк, он же Володя Маяковский, всегда использует «нам пизда», когда дело касается его рок-группы; во-вторых, только его рок-группа последние полгода вызывает такой неумолимо бурный поток обсуждений.       Маяк: мож ты все же научишься играть на гитаре?       Фёдор: Ни в жизнь.       Фёдор вяло печатает ответ, но отправляет его быстрее, чем Маяк задаёт вопрос.       Маяк: вечно ты на хуй обламываешь       и где нам найти нового?       у нас первое выступление уже в сентябре       Фёдор: Как будто у тебя знакомых гитаристов нет.       Маяк: они все уже в где-то играют       да и брать гитариста на времянку отстой как не посмотри       Фёдор: А у Сени с Лёвой что?       Сеня, он же Сергей Есенин, и Лёва, он же Лев Толстой, одногруппники Маяка и ритм-гитара, и барабаны соответственно. В то время как Маяк гордо носит звание басиста.       Маяк: тухляк пока что             да и они по ходу не смогут никого найти       хоть объявление на фонарные столбы блядь вешай       а я как последний лох носился за менеджером бродяги с нашей демкой. ну ты знаешь короч       Конечно, Фёдор знает. Это именно его личные сообщения атакуются первыми, когда дело касается либо отношений Маяка с его рыжей психанутой зазнобой, с которой они попеременно то расстаются, то снова сходятся; либо состоянием его рок-группы, у которой всё ещё нет даже намёка на вменяемое название.       И конечно Фёдор помнит, как Маяк не оставлял попытки убедить менеджера клуба, что им просто жизненно необходима постоянная группа на разогрев. Как плёл чушь о том, что так клуб получит большую популярность, что группы из соседних районов будут чаще давать там концерты и прочий никаким образом не относящийся к реальности бред.       Фёдор скорее бы согласился с тем, что клуб получит большую известность, если сменит название. Над входом поздними вечерами и беззвёздными ночами неоном пафосно горит «Stray Dog», но никто, даже будучи без памяти и в нетрезвом уме никогда клуб так не называет.       Все, как один, выбирают более лаконичное и простецкое — «Бродяга».       Но менеджер «Бродяги» всё-таки сдаётся и соглашается, чему Фёдор нисколько не удивлён. У Маяка подвешенный язык, приемлемый уровень харизмы, и развитое чувство эмпатии. И наверное, именно поэтому они с Фёдором и дружат по сей день с первого класса школы — Маяк всегда точно улавливает момент, когда нужно замолчать, отвалить и оставить Фёдора в зоне добровольного отчуждения.       И конечно Фёдор знает лучше других о проблемах с поисками соло-гитариста.       Казалось бы. Их — этих гитаристов — как собак не резанных. Иди в любой переулок-подъезд (подворотню) загляни за угол и вуаля найдёшь себе гитариста в группу. Ведь гитара, как показывает статистика влиятельных интернет-ресурсов, борется с фортепиано за звание самого популярного музыкального инструмента, что, кстати, только доказывает тот бродяжка-парень из перехода.       Но вот Маяку с его товарищами-бунтарями как-то в этом отношении не фартит. Один притаскивается на все репетиции исключительно с водкой и без гитары, второму нужен махач с кровью и перебитыми костяшками, третий не хочет играть «этот ваш дряхлый панк», четвёртому… тоже что-то нужно и это что-то мало связано с группой.       Хоть Маяк с Сеней и Лёвой — распиздяи, но распиздяи с сердцами поэтов прошлых столетий. И справедливости ради, играли парни ладно. Неоднократно и Фёдора пытались заманить в секту любителей заучивать аккорды, но — кроме Маяка в состоянии крайней степени отчаяния — оставили попытки.       Фёдор обменивается с Маяком ещё парой сообщений и закрывает вкладку чата.       Пытается покемарить. Безуспешно. Поэтому в компании нестихающих аккордов чужих гитар безынтересно смотрит за расползающейся под кедами лужей.       К моменту, когда Фёдор пешком добирается до одиннадцатого этажа и копошится в рюкзаке в поисках ключей, в арсенале чувств остаётся только едкое раздражение. Его будто нарочно задевают плечом на нижней ступени автобуса, подъездная дверь выломана и потому поддаётся только с усилием, свежая жвачка пристаёт к подошве.       И лифт естественным образом не работает.       Но стоит лишь проникнуть в полумрак квартиры, Фёдор тут же погружается в то состояние, которое можно назвать спокойствием.       Отключает почти закончившийся трек, сворачивает змейкой влажные провода наушников и откладывает те вместе с телефоном на тумбочку. Подмечает справа, стягивая насквозь промокшие кеды, тонкую полоску жёлтого лампового света.       Мама дома, опять за работой.       Она не произносит ни слова либо всё же привыкнув, что никто кроме неё и Фёдора уже давно не вхож в эту квартиру, либо просто увлечена отчётами.       И тот и другой вариант, на самом деле, в равной степени имеет место быть.       Нарушить тишину сухим хрипом собственного голоса Фёдор тоже не спешит. Отправляет мокрую одежду в стиральную машину, а себя в душ. После него и целого стакана воды — чувствует себя чистым, но нисколько не посвежевшим.       Приоткрыв дверь в мамину комнату, Фёдор остаётся на пороге, как провинившийся.       Поджимает губы, подпирает костями плеч дверной косяк, сложив руки на груди, и наблюдает.       прослеживает       За плавными движениями кисти, держащей гелевую ручку с чёрными чернилами.       улавливает       Почти неразличимый скрип кончика ручки о бумагу.       Каким-то магическим образом ничем не примечательное, даже обыденное действие ещё с детства всегда его успокаивало.       Успокаивает и сейчас и дарит системное ощущение стабильности. Но движение прекращается, ручка откладывается в полупустой пенал. Мама замечает Фёдора раньше, чем ему бы этого хотелось. Надо было — как в том же детстве, когда всё кажется потехой — подкрасться и подсмотреть.       — Снова зонтик забыл, — звучит вместо «ну, я же предупреждала», но с теплотой и мягкостью, и не требует утвердительного ответа.       Зачётку, как и в конце прошлого семестра, не спрашивает. И так знает, что дряблыми руками преподавателей на разлинованных полях выведено четыре раза отлично. Только снимает рабочие очки и потирает оставшийся от них на переносице след. Только поправляет выбившуюся из пучка прядь волос с совсем редкими серебряными проблесками и улыбается, глядя светлыми глазами на Фёдора так, как могут лишь тогда, когда очень гордятся.       Но       иначе и быть не может.       Фёдор уже давно для себя решил, что не имеет права на иначе.       Он — мамина радость, мамина гордость.       — Ребята хотят отметить окончание первого курса. В субботу. У Лёвы дома.       — Постарайся повеселиться, но будь осторожен.       Безусловно. Ведь сумма из студентов, алкоголя и отсутствия взрослых равняется беспорядочным половым связям, которые в свою очередь могут породить ненужные последствия. Но её беспокойство напрасно.       Ведь Фёдор — мамина радость и мамина гордость, которая никогда не придёт домой и не скажет знакомься мама это (вставить нужное имя) моя девушка. Мамина радость и мамина гордость, которая никогда не скажет поздравляю, ты скоро станешь бабушкой.       Мамина бракованная радость и мамина бракованная гордость.       — Ладно, — пусто соглашается Фёдор, отмечая, как мама с изяществом морщит нос.       Почуяла всё же запах курева, но в очередной раз промолчала. Лучше бы упрекнула — такого плохого, неблагодарного, отвратительного сына — что это не лучшая плата за родительскую заботу. Припомнила бы то бессчётное количество ночей, которые провела около его постели, когда болел и трясся в ознобе.       Лучше бы накричала и наказала, как делают все родители.       Заперла бы его в комнате (в идеале — на всё лето), чтобы не пришлось идти на вечеринку, и чтобы друзья начали забывать о его ведущем в никуда существовании.       лучше бы ударила       Возможно, тогда Фёдора хоть немного бы отпустило, возможно, тогда он бы хоть на одну блаженную секунду почувствовал себя таким же, как и другие.       Но       она никогда и ни за что так не сделает       На уме у неё что-то другое. И в глазах какой-то неопределённый блеск, и на губах какая-то решительно по-хитрому взрослая то ли ухмылка, то ли насмешка.       Мама уточняет, нужны ли Фёдору карманные деньги (нет, мне пока хватает); подсказывает, на какой полке в холодильнике ему найти ужин (хорошо, я всё доем); напоминает ему о том, чтобы он повеселился на вечеринке (хотя до неё ещё несколько дней, и она всё равно повторит те же слова перед тем, как закроет за Фёдором дверь)        А потом как бы ненароком, как бы ненавязчиво роняет, когда Фёдор уже разворачивается в сторону коридора:       — Договорились, Мышонок?       детское прозвище       Вот оно что — вместо тирады слов — одно, но бьющее прицельно по решившей взбунтоваться совести.       Это и прогресс, и тупик.       Фёдор лениво, но целиком съедает оставленный для него ужин, моет за собой посуду, выносит мешки с мусором, вешает на балкон постиранную одежду и обещает завтра помочь с уборкой, потому что он хороший сын.       Закончив с домашними делами, закрывает дверь в свою комнату-крепость, с каждой из четырёх стен которой на него торжественно смотрят похвальные листы и грамоты, а с полок — шахматные кубки.       Фёдор обессиленно валится на кровать и зарывается под одеяло.       мышонок       тупое детское прозвище, из которого он тщетно пытается вырасти       Фёдор, глубоко вздохнув, выныривает из-под одеяла, когда тишину рассеивает вибрация телефона, а темноту — подсветка.       Маяк ни с того ни с сего безапелляционно даёт всем понять, что их ожидает самое лучшее в жизни лето. Следом пишет Фёдору в личные сообщения и добавляет, что ему как в том году не отвертеться. Что его отмазки про экзамены, усталость, надо маме помочь и я заболел теперь не прокатят.       А может, думает Фёдор, это и к лучшему. Пусть мама привыкает к тому, что он не всегда будет рядом. Когда-то же он всё равно найдёт работу, снимет комнатку (желательно на отшибе этого мира), и с тяжёлой душой съедет. Будет так же ссылаться на усталость, занятость и другие «взрослые» супер важные безотлагательные дела, чтобы лишний раз не появляться дома.       А с друзьями его и так разведёт по разным сторонам жизнь. Его первый настоящий товарищ Антон Чехов уйдёт с головой в медицину, а Маяк… Еле-еле, кое-как, со скрипом закончит университет, если ему не помешает эта дурацкая идея фикс с рок-группой.       Фёдор поворачивается лицом к стене, прижимает колени к груди и незаметно проваливается в пустой холодный сон с мыслями о том, как же ему пережить самое лучшее в жизни лето.       лучше бы она его ударила