Желание из любопытства

Терпкий вкус вина играл на языке, возбуждая вкусовые рецепторы, обжигая их и расслабляя всё тело. Однако лёгкость появилась не только физическая — на душе вдруг стало так тепло и спокойно, словно вмиг исчезли все заботы — титаны, нескончаемые войны с другими странами, геноцид эльдийцев… Всё это казалось таким далёким и неважным. Мелисса дорожила подобными вечерами — безмятежными, даже идиллическими, и оттого крайне редкими. После вступления в ряды антимарлийских добровольцев девушка нечасто могла позволить себе забыться хоть на миг, однако сейчас… Мелисса поняла, что живёт здесь и сейчас, живёт чувствами и желаниями, и главной её мечтой стала Она. Елена крутила бордовый напиток на дне бокала, глядя на его переливы в приглушенном звёздном сиянии. Робкие порывы морского бриза колыхали короткие пшеничные пряди, скрывая строгие черты лица. О чём она думает? Мелисса отдала бы всё, лишь бы это узнать. Потому что её собственные мысли занимала лишь эта девушка. Почему она так привлекательна? Дело ли в её природной красоте и харизме? Пожалуй, лишь частично. Однако Мелисса ценила в ней иное: стойкие жизненные принципы, непоколебимую веру в собственные силы и главное — умение вести за собой. Не важно, что Елена предложит. Мелисса последует за ней даже в Преисподнюю. Когда-то именно в мечтах, стремлениях и надеждах марлийки Мелисса увидела и свои собственные желания — чтобы этот кошмар поскорее закончился. Чтобы не было бесконечных, пустых и бестолковых войн, чтобы люди проживали свои жизни, не боясь угнетения лишь за то, кем были рождены. Мелисса поистине восхищалась Еленой. Людям свойственно слепо следовать за распространёнными в обществе и стране идеями, поскольку зачастую им просто не хватает проницательности и мудрости для того, чтобы сформировать собственное мнение, чтобы принимать собственные решения. Однако Елена такой не была. Будучи марлийкой, она не разделяла взгляды своего народа и понимала, что внушаемая им ненависть… глупа. Да, ненависть к Эдьдийцам не беспочвенна — люди ненавидят лишь потому, что боятся. Боятся за собственные жизни и жизни родных, ведь титаны — угроза для всего человечества. Но эта угроза была создана искусственно самими же марлийцами. Именно марлийцы использовали и продолжают использовать безвинных и не желающих творить зло эльдийцев — накачивают их спинномозговой жидкостью, превращая в монстров, и натравливают на провинившихся. Эльдийцы лишь инструмент, оружие. Однако для того, чтобы выстрелить, нужно нажать на курок. Если ты умер от выстрела, тебя убила пуля или стрелок? — Мелисса? — Елена обеспокоилась чрезмерно длительным молчанием. Девушка тряхнула головой. Кажется, она слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Похоже, нужно выпить ещё. Осушив свой бокал, Мелисса рассмеялась и мягко улыбнулась. — Извини. Можно задам вопрос? Елена выгнула бровь и неожиданно ухмыльнулась. — Я вся во внимании. Прокручивая в голове всевозможные мягкие, нелепые, грубые и странные формулировки, а также реакции на них, Мелисса ненадолго умолкла. — У тебя… когда-нибудь… может быть… — начиная уж слишком иллюзорно, девушка замялась, однако новый судорожный, жадный глоток алкоголя придал толику смелости, — Возникало желание поцеловать девушку? Ни один мускул на лице Елены не дрогнул. Она скрепила руки в замок и опустила на них голову, глядя Мелиссе прямо в глаза. Уголки губ марлийки приподнялись в лукавой улыбке, но в ней не было вызова, лишь глубокая заинтересованность. — Ты имеешь в виду… Просто чтобы попробовать или… исходя из чистого желания? — Я… Не уверена, что моё собственное не исходит из любопытства. — Вот оно как… Кажется, Мелисса сказала слишком много. Но виду не подала. Однако проступивший румянец выдал все её чувства. Целовать девушку кажется так… Неправильно, неестественно. И оттого боязно. Но почему её губы не перестают манить?.. И страх не способен загубить желания коснуться их своими. Елена вдруг выпрямилась. Нарочито педантично принялась отставлять в строну их бокалы, бутылку вина и закуски. Мелиссе почудилось, что так она намекает на завершение их вечера, и взмокла, подбирая извинения за столь неуместный, бестактный вопрос, однако вдруг… Елена поднялась со своего места — такая высокая, с идеальной осанкой, словно натянутая струна, она нагнулась над столом и притянула лицо Мелиссы к себе за подбородок, взметнув его вверх, заставляя глядеть в её глаза. А затем поцеловала, смыкая свои губы на чужих. Лишь на секунду Мелисса почувствовала растерянность девушки, но она была столь мимолётной и блёклой, что не оставила после себя ничего, и Елена напористо углубила поцелуй. Он не был нежным, не был грубым. Не был ни изучающим, ни голодным. Он ощущался так естественно, наравне с размеренным дыханием. Мелиссе казалось, что если это и произойдёт, её сердце обязательно и непременно выскочит из груди, однако его биение сейчас ровное, и она слышит его. Этот поцелуй… Он словно раскрыл Мелиссе не Елену, а саму себя. А что до марлийки… Она знала, как воздействует на девушку. Знала, как влияет на неё, и лишь подталкивала спутницу к изучению собственных глубин. У них будет время открыться. Но сейчас, чтобы сделать первый шаг, нужно обрести уверенность. Елена приобрела её давно. Когда вдруг поймала себя на очередной мысли об этой девушке с таким глубоким и осмысленным взглядом. Однажды этих навязчивых мыслей стало слишком много, но они не были гонимы, и Елене не хотелось порицать себя за них. На людей Елена всегда смотрела с пониманием, однако не без доли наивности. Марлийка отчаянно стремилась углядеть в человеческих душах то же, что произрастало и в её собственной, но часто обжигалась, разочаровывалось, билась в глухие стены. Кто-то мог сказать, что это закалило её, сломало, зачерствело. Но это было не так. Хрупкое сердце скрывалось за строгим фасадом — её выдающийся рост и холодный, бесстрастный взгляд словно угрожающи твердили о неподступной дали глубинных чувств девушки, когда на самом деле достать до них было лишь вопросом смелости и искреннего желания. Отпрянув от губ Мелиссы, Елена провела указательным пальцем по очертанию её лица, а затем откинулась назад, глядя в небо, и рассмеялась. — Я удовлетворила своё любопытство. Только вот… — взгляд девушки зажёгся, — Желание не пропало. Мелисса вспыхнула — у неё самой внутри всё сжалось и вкус губ марлийки перебил терпкий винный. Что делать? Пора ли… Остановиться? Не хочется. Даже перспектива смерти кажется привлекательнее. — Чёрт… — Что такое? — Елена склонила голову набок и снисходительно улыбнулась лишь уголком губ. Глаза её смеялись и, похоже, ей понравился произведённый на девушку эффект. — Ты… Нравишься мне. Мелисса выпалила это с кротким выдохом, а затем ненадолго умолкла, противясь. Но всё же сдалась и окончательно смирилась: — Так сильно, что дышать становится трудно. И мысли в голове роятся и путаются, но это… — девушка запнулась, — Неправильно. Елена сощурилась, оценивая состояние спутницы — пьяна недостаточно, чтобы нести чушь, а потому… Говорит искренне, и этот разговор, наконец, можно развить. Изящная тонкая рука упокоилась на дрожащих сцепленных в замок пальцах Мелиссы, и та подняла свои растерянные глаза. Марлийка выглядела уверенно, и когда заговорила, в её словах чувствовалась сила: — С самого своего вступление в добровольцы твой образ взывал к моим лучшим, казалось, похороненным чувствам. И сейчас… Ты заставляешь меня думать о приятных вещах — о тепле, о доброте, о уюте… И хотя всего этого в моей жизни было ничтожно мало, рядом с тобой эта пустота… Заполняется. Хлопая ресницами, Мелисса затаила дыхание, боясь развеять грёзы, но Елена уверенно сплела их пальцы, убеждая в реальности происходящего. — Может быть, некоторые люди не одобрят. Может быть некоторые люди будут злыми. Может быть, некоторые люди будут говорить очень плохие вещи без причины, и я понимаю, что это возможно. Но я не боюсь этого. Ведь у меня есть только один человек, которого я хочу сделать счастливым. Елена кивнула на их скреплённые руки, и её улыбка потеплела. Оттаял и её взгляд — такой нежный, выразительный, сильный, вверяющий надежду… И это взгляд уверенной женщины. Знающей, что её желания не были рождены лишь любопытством.