***
1 июля 2024 г., 17:41
Тревожность схватилась за сердце мёртвой хваткой, другой рукой уперевшись в стену. Дыхание сбилось, а колени ослабели, когда метающиеся из стороны в сторону глаза уцепились за неровности на полу. Она уставилась в одну точку и сглотнула, прежде чем зрение начало размываться. Тревога согнулась, а её подбитые от холода пальцы одеревели. Она провалилась. Жалко и неизбежно. Худощавое тело ноет от до ужаса стесняющих поверхностей — болезненно и глубоко в неё вонзаются привившиеся установки. Она едва держала себя под контролем, и пачка успокоительных, которая регулярно принималась, не особо спасала от этого состояния. Острую лодыжку обдул сухой ветер, когда тоненькая ткань вельветовых брюк задралась.
Оранжевая эмоция обессиленно упала на не заправленную с самого утра кровать, и сжала дрожащими пальцами рукава своего джемпера. Она совсем тихо шмыгнула носом, а вздохи сделались неспокойными. Глаза дёрнуло страшной поволокой. Она всё сильнее закутывалась в простыни, как бы жаркой ей ни было под слоями простыней. Тревоге страшно. Страшно от того, как сильно вина поглотила её изнутри. В её теле, казалось, осталось ни кусочка того, в чём она могла быть уверена.
Ей вообще не верится, что можно принять такую, как она. За её-то ошибки. Она жила, — живёт, — Радостью, её речами, движениями, имиджем перед коллективом; и как бы Тревожность не старалась быть лучше, чувствовать себя важнее и любимее не получалось никак. Оранжевая эмоция на первый взгляд тщеславна, авторитарна и самонадеянна. Зато искренна. Та ещё максималистка, не может даже сбежать от навязчивой себя, собственных мыслей и бесконечной ненависти.
Тревожность не верит ни одному прощению, несклонна мирно спать и выпивает кружками кофе на дню. Мотивацией её неугомонности продолжает служить Радость, о которой она разузнала ещё задолго до официального прибытия в головной отдел. Тревога, как правило, всегда перехватывала контроль у других, делая так, как сама посчитала нужным. Но в последний раз вышло карикатурно. Хочется сквозь землю провалиться и никогда не видеть их лица. Её лицо особенно. Испариться и никогда больше не искусывать до крови подобие губ. Заснуть и больше не проснуться, чтобы все поскорее забыли про это. Как же отвратительно подводить всех.
Провалы бьют по всем слабым местам и открывают новые. Тревога редко терпела поражение и никогда не допускала масштабные ошибки. Мысли отравляют и душат: "Я не идеальна", "Если я не идеальна, меня нельзя любить", "Быть пойманной на ошибке — быть безвозвратно осужденной и быть навсегда удаленной из общества. Прощение невозможно".
Ошибки для неё были критичными и это что-то сильнее, чем обычная вина, что-то тошнотворнее, чем стресс. Тревожность скрипела зубами, рефлекторно двигала желваками и елозила лицом по подушке, вытирая слёзы тканью. Всё нормально. Мир не рухнул от того, что она натворила с Райли во время сборов. Извинилась миллион раз. Прощена была столько же. Но стыдно. Всё ещё стыдно. Она понимает, как это тупо и нелогично. Но до боли в груди и онемения конечностей совестно перед ней, — невероятной и тёплой, как летние дни, головокружительной и понимающей, — её объектом симпатии.
Тревога впервые кем-то восхищалась. Не отрывать тайком глаза от девушки, смотреть с таким бесконечным восхищением, нежностью для неё ново. И она привыкла по ночам измазываться в краске, прорисовывая каждый изгиб лица по памяти; улыбаться до боли в мускулах, расписывая каждую мелочь о ней в дневнике; шёпотом рифмовать её имя с самыми-самыми мягкими эпитетами; перед сном закрывать глаза, выдумывая сногсшибательные сценарии. Творчество рождают мысли, а у Тревожности их всегда слишком много. Как это удивительно, когда странные и нервные образы после встречи с Радостью сменились чем-то восхитительно-пряным и необычным.
Хотелось извиняться перед ней до красных коленей, исцеловывать руки до судорожного «перестань уже», хотелось унижаться до последнего ради одобрения. Это уже сродни уничтожению самой себя, как ей хочется принятия и любви.
Но тяжело стоять на месте, когда страх дышит ей в плечи от мыслей про чувства; когда закрадывается в обнажённую перед ним душу со всеми подавленными мыслями. Ещё одна попытка бессознательного вновь проиграть то, что когда-то осталось нерешенным, чтобы «сделать все правильно». Настоящее «я», кому оно нужно? Зачем понимать и переживать настоящие эмоции, не додумывая удобное логическое объяснение? Это слишком сложно. Сейчас её не особо-то и волновало, что она испытывает. Это делает её счастливой и повышает продуктивность в разы эффективнее сильной дозы кофеина. Остальное не имеет значения.
Хотя, если по-чесноку, то Тревожности хотелось именно жалости к себе. Банального спокойствия, не только любви. Хотелось пить маленькими глотками ромашковый чай прямо сейчас, посреди ночи; успокоиться и заслужить, нет, получить за просто так мягкие прикосновения по макушке и поддержку. Неприятно, что тянуло упасть и обмякнуть в руках именно её возлюбленной. Было бы куда легче наобниматься всласть с Завистью, которая ей как младшая сестрёнка, но всё это ощущалось просто не так. Попросить напрямую нельзя — вдруг что не то подумает. Глупости, но у Тревожности они в голову врослись, как корни волос.
Впрочем, чувства и отношение к жёлтой эмоции держались не только на слепом восхищении. Может, это и не особо заметно, но Тревожность так искусна в своем образе преданного последователя, что с толиким удовольствием наслаждалась собственными страданиями. В какой-то степени ей определенно вкатывало, как озабоченность быть совершенной в глазах Радости заставляла притворяться ведомой, как вызывала жажду быть в её руках слабой и послушной.
Её в принципе быстро утомляла роль лидера в любовных делах. Она не столько зациклена на романтике, сколько на прагматичности. Куда проще быть великолепным руководителем и инициатором, чтоб под конец рабочего дня падать от усталости в руки к тому, кто способен разделить её мандраж, подбодрить и позволить открыть все-все-все слабости. Тревожности как вечному ведущему просто жизненно необходимо было обзавестись примером подражания, который не будет сразу черно-бело относиться к тем, кто ниже её. Плохая черта, делить всё на такие крайности, но что поделаешь.
Рыжую пальму вскоре стало отпускать чувство вины. Свернувшись калачиком, она малость отдышалась. Никого не будя, куснула одеяло, заглушая волнительное визжание от резкого прилива ярких эмоций. Как бы то ни было удивительно, но успокаивалась она быстро. Тревожность всего ничего здесь, так что определенно успеет распланировать все пунктики по завоеванию всего ей угодного.
Веки упали и, поворочавшись, Тревога, наконец, заснула.
***
Звонкий будильник не разрешил отлеживаться, и Радость сонно протёрла пальцами глаза, медленно стянув ночнушку с себя. Сменила пижаму на практичное платье и спустилась к холлу с пультом. Эмоция ещё с вечера разложила по полочкам все свои идеи на предстоящий день. И всё точно пойдет строго по плану, если новенькие в отделе не станут самовольничать больше положенного. Хотя, если быть точнее, то ее планам де-факто может попрепятствовать только Тревожность, которая так и норовит вставить две копейки в любое движение малютки Райли. Это бесит. До томных вздохов и аутоагрессии бесит, потому что она хороша. Перебарщивает, даже слишком, но справляется на ура, топит до тех пор, пока не сносит крышу. Радость привыкла делить пост главной в одиночку. Она — эгоистка. Сколько бы не пыталась скрывать, ей и дальше хочется быть единственным предводителем. И завидует, когда оранжевой эмоции удаётся быть в центре внимания и получать всё, пока она, доминирующая эмоция, остаётся обделённой. Все привыкли брать её труды и воспринимать как должное. Но это неправильно. Где-то на подкорке страшно, что она и вправду станет невостребованной, заменимой. Ей тоже хочется почувствовать себя нужной и важной; и ей также неменьше позволено вожделеть восхищения. Так страстно нуждается в оценке умений, что едва-ли совладает каждый раз, когда её не получает. Разве что здравый принцип и опыт останавливают её скрупулёзное эго от неумолимых порывов делать, что вздумается. Мятежная и ненасытная, она страдает манией быть единолично у власти. Она не хочет, чтобы её выбирали из-за отсутствия выбора, — она хочет быть выбором. И это двигатель. Сильный мотиватор, который заставляет из раза в раз тратить все ресурсы на роль. Радость ненавидит боль и делает всё, чтобы её не чувствовать, не чувствовали другие. Меняет сценарии и паттерны поведения, лечится от своих травм, хотя не проживает те до конца. Не находит слов и что-то всё время случается с её памятью, поэтому и к Райли, её девочке, которую она лелеет, подобно младенцу, подход у неё подвешенный, до безумия сладкий. Идеализирует до самого конца, а потом страдает, потому что «счастье» не достигнуто. Стратегия этой эмоции опровержена всеми возможными документальными доказательствами. Но та убедительно и свято верит, что счастье ищут не в мелочах, не в рутине запарного дня, а за гранью. Она никогда не вешает нос, но и под ним не смотрит также. Для неё рамок и границ комфорта не существует, потому проецирует собственные установки на чужие. "Каждому счастье не постичь одним «верным», «правильным» путем. Это благодарность за то, что Вы здесь и сейчас испытываете. Небесное состояние покоя не существует. Нужно жить не ради нахождения счастья, а для создания его там, где Вам хорошо. Оно не материальное, его нельзя добиться или достичь. Его нужно прожить через личностный рост." — Она перечитывает эти морали через память бесконечно много и никогда не впитывает. Потому что ей мало и хочется жить в совершенном мире, где для всего этого стараться не нужно. А ей в душе правильное тянет; шепчет, что вместе с Тревожностью они могут прекрасно спеться, сплестись, как целое, о котором в сказках пишут; что гармония одарит её тем благополучием, к которому она жадна. Сею химию, со слов грусти, как правило, ощущают, когда на детские травмы давят. И Радости хочется знать, хочется раскусить её секреты и понять, что она такое может дать. Сколько бы презрения ни было в каждом взгляде, прикосновении, слове или вздохе желтой эмоции, — это всегда неудачный образ, потому что даже при самой страшной ненависти и зависти, на которые она способна, её брови всё одно ласково поднимаются, а глазки блестят; пальцы опускают на плечи Тревоги с волшебством, слова выдавливаются через силу и недовольные вздохи наиграны. Она горит чувствами, не умеет ненавидеть и любить. Позитивная эмоция неровно нарезала круги в отделе, погружаясь в мысли и пробегаясь по всем вопросам. Субботний день обещал быть интересным: Райли давно планировала внести некоторые изменения во внешность. Тем не менее, Райли уже умело листала фото всяческих моделей в поисковике своего смартфона, грызя карандаш, которым в блокнотик записывала наиболее подходящие варианты будущей стрижки. Всю жизнь ходить с длинными прямыми волосами, что всё время в хвостик завязаны, — это, конечно, замечательно и стабильность — это круто! Но пубертат не был бы пубертатом, если б во время него подростки не совершали что-то не особо обдуманное и что-то не особо надёжное. Да и красная прядь отчасти даже нелепо смотрится, поэтому с этим что-то обязательно нужно сделать. Андерсон метко отсеивала не понравившиеся примеры и поглядывала в зеркало, представляя, как каждая шевелюра на ней бы сидела. Определенной концепции того, что именно она хочет сотворить со своими волосами, у неё не было, однако в голове то и дело проскакивали идеи о какой-то асимметричности и потрёпанности. Желательно не слишком короткое, в идеале просто добавить чуточку разнообразия. Как пишут во всяких статьях для дамочек за 40: рваный силуэт удачно воплощается в виде различных распространенных среди подростков стрижек, таких как «Лесенка», «Боб» или «Каскад» в разнообразных интерпретациях. Все эти варианты превосходно смотрелись на знакомых, которых Райли видела в школе; так сомнения и дилеммы в выборе плавно уходили на второй план. Радость аккуратно прожала маленькую кнопочку на пульте, заставляя свою девочку приподняться с кровати и в изумлении начать собирать вещи. В сумку полетело всё: телефон, ключи, кошелёк, расчёска на всякий, гигиеническая помада, вода, тот самый блокнот и прочее-прочее. Над внешним видом париться девушка не стала — яркой улыбки на всё лицо вполне хватало. Она быстрым шагом спустилась по лестнице со второго этажа, здороваясь с мамой: — Мам, пап, я пошла в парикмахерскую! — Удачи, доченька, если вдруг захочешь по дороге ещё что-то купить — напишешь, — заботливо откликнулась Джилл из кухни, продолжая звонко отбивать мясо на дощечке. Отец лишь дружно подхватил слова матери, промычав одобрительное «угу». Волнение накатывает в центре груди и дыхание девочки становится глубже, когда она наклоняется к полке для обуви. Райли замерла, так и не дотянувшись до пары кед. — И чего она замерла? — спросила Радость, начиная осматривать все эмоции, что успели подтянуться к началу рабочего дня. Ожидаемо на другой стороне пульта Тревожность прожала пару кнопок в своем личном мини-ноутбуке. Будто бы ожидая негативную реакцию со стороны напарницы, она отошла от консоли управления, сгорбившись и прижав к груди руки, моментально начиная оправдываться и тараторить: — Радость, послушай, мы все понимаем, что наша девочка ещё совсем юна, и если причёска выйдет неровной или какой-то не такой, то насмешки от всей школой нам обеспечены. И того хуже, психический аппарат Райли просто не готов к такому, это может оставить травму на всю оставшуюся жизнь. А там уже неуверенность в себе, неумение говорить «нет», долги, невозможность оплатить психолога, несчастливый брак, ипотека... Короче! Даже такая мелочь может сильно повлиять на её будущее, поэтому я просто хочу уберечь безрассудную её. Мне кажется, это не совсем правильно, — запнулась она, — поощрять её так. — Тревожность, не начинай, пожалуйста, — мягко попросила Радость, пытаясь вразумить другую. — Если она того хочет, то кто мы такие, чтоб ей мешать? Ты явно преувеличиваешь. Никому нет дела до её прически кроме её самой. — Мы как раз таки имеем полное право на то, чтобы наталкивать её на более правильные решения. Мозг — это сознательное, он даёт нам сигналы действовать, а мы — часть подсознания. Мы — интуиция. Не вижу противоречий, — тон тревожности стал более спокойным. — Почему ты никогда не слушаешь меня? Тишина повисла на пару секунд, когда у позитивной эмоции не нашлось мгновенного ответа на её вроде бы тактичный вопрос. Наблюдая со стороны, остальные эмоции лишь промолчали, не пытаясь остановить перепалку, но и не вовлекаясь в неё. Они только и делали, что поглядывали друг на друга, перекидываясь взаимными кивками. Радость откашлялась: — Я считаю твой подход ко всем этим ситуациям некорректным. Ты вечно гиперболизируешь и запрещаешь Райли быть собой. Почему ей нельзя быть просто подростком, которым и является? — Я ей ничего не запрещаю, если бы она хотела, то легко переступила бы через эмоции, как она и может. Просто предупреждаю, чтоб наша девочка ещё раз задумалась, точно ли оно ей нужно, — хвостик на голове Тревоги поник, а руки, которые она тёрла друг о друга, задрожали. Радость возражает: — Ты забыла, чем всё в прошлый раз кончилось? Тревожность дёргается. И в сердце, да в каждом органе, каждом нерве раздаётся громом боль от упоминания её последней ошибки. Её точит изнутри, словно оголяет все обиды и страхи и сдирает кожу иглами; мурашки дыбом охраняют незащищённую спину. Она не верит ушам, хотя сама каждую секунду представляла около такого сценария. Грудным, злым, ей говорят, чего она боялась и опасалась, — бежать некуда и от таких слов она сдаётся без боя. Она закончилась ещё до начала разговора, правда теперь стояла обнажённо честная, как свеженький перелом. Лучше замять всё, пока не стало хуже: о личном у всех на глазах открываться. Кажется, вот-вот и её любимая станет сыпать оскорблениями. Тревога сглотнула ком, подступивший к горлу, и оттянула воротник свитера, давая больше свободы кадыку, который забегал по шее. Она отошла подальше от пульта, стараясь не поднимать взгляд на Радость. Глаза забегали по всем плоскостям и лицам, пытаясь судорожно убедиться в том, что не всё потеряно. Радость была как никогда рада. На этот раз Тревожности не удалось испортить все навороченные планы, что она строила. В этот раз она доказала всем, что права и в этот раз она главная. Отчасти жаль напарницу, ведь она хотела лучшего, как и всегда, но ей нужны не мотивы, а действия. Но злость и чувство неудовлетворённости не унимались — кажется, чего-то не хватало, что-то было недосказано. И жёлтая эмоция обязательно разберётся с этим попозже, а для начала нужно хотя бы довести бедную Райли до парикмахерской. Радость отмахивается рукой и снова нажимает на кнопки управления. Между тем, прошло совсем немного времени, так что девочка благополучно оделась и вышла из дому, заперев дверь на ключ. Жгучий ветер ударил по ноздрям, стоило ей выйти за пределы порога. Несмотря на то, что было позднее утро, густые, мрачные облака кутали небо, не оставляя местечка просочиться лучам солнца. Слоились и не давали повода улыбаться, донимали ненастьем. Туманные пятна резались о тусклый свет уличных фонарей. Деревья ритмично качались то в одну сторону, то в другую. Ветви дышали и вытягивались во весь рост, ударяясь друг о друга. Каким бы безлюдным не казалась утро, всё живое, как никогда. Где-то слева, на другой улице, слышался лай агрессивных собак, а в квартале от неё разъезжали машины. Девушка потянула завязки и потуже затянула капюшон своей вытянутой кофты. Салон был недалеко. Райли подошла прямо к нему и, вот, стояла напротив. Беспокойство с сомнениями растелились в груди в очередной раз. Эмоцию ввело в ступор. Она ударила по нескольким кнопкам сразу, пытаясь вновь расшевелить подростка. Не заметив отклика, пробормотала себе что-то грубое под нос, разгневано вздохнула и, заметив, как консоль окрасилась в оранжевый, повернула голову. Не дав Тревожности даже заикнуться, она сорвалась: плашмя ударила себя по лицу в «неодобрительном» жесте, резко подошла к напарнице и схватила за кисть, сильно сжав. Она потянула ту на себя и повела в собственную спальню. В головном отделе не было ни одной нормальной комнаты, где можно было бы поговорить вне чужих глаз и ушей, но были персональные спальни, где как будто бы было поспокойнее. — Прости, пожалуйста, Радость, ты же знаешь, я не со зла. Не злись на меня, прошу тебя, — мольбы Тревоги слетали с губ быстро и неряшливо, она говорила почти слёзным голосом, расторопно пятившись назад. — Я всё объясню! — Как же с тобой сложно, господи. Потерпи немного, — Радость закатила глаза. Другая эмоция то-то же затихла, пряча зубы и потихоньку планируя реплики. Отпустив руку, стало чуть свободнее. Позитивная эмоция хлопнула дверью и для надёжности закрыла защёлкой. Она держалась на расстоянии, неловко почесывая затылок, — неудобно даже, — и маленькими шагами медленно подходила ближе, пытаясь найти контроль в разговоре. Оранжевая едва прижалась к стене, первая задав вопрос: — Скажи, что я делаю не так? Почему мне нельзя просто выполнять мою работу? — Можешь. Но я просто ненавижу то, как ты постоянно мешаешься, мешаешь Райли жить и отговариваешь от всего, чего она хочет. Разве ты сама не видишь, что нет ничего плохого в том, чтобы она поступала так, как хочет? Учись работать в коллективе, ты не одна. — Я чувствую, что нужна Райли, поэтому помогаю ей, как и все. Я делаю всё то же, что и другие. Почему ты так постоянно давишь на меня? Что я сделала тебе? Я ничем не отличаюсь от других. Или, может, дело не во мне? Скажи мне правду, молю… Я хочу знать, ты меня ненавидишь? Радость одёрнулась, как ошпаренная, утыкаясь взглядом в пол. Сердце забилось чаще, а голова закружилась. Потяжелело в груди и обрывистыми, ненасытными вздохами она стала дышать. — Нет, Я не ненавижу тебя. — Тогда почему? — Почему я что? Почему я такая? — голос дрожал сильнее с каждым словом, её руки касались кожи вокруг глаз и нервно тёрли. — Почему ты делаешь вид, будто я ничто, будто я бесполезная? Так сложно объяснить своё поведение? Разве ты не видишь, как мне плохо? Я просто старалась быть нужной коллективу. Мысли о том, что я не смогу не влиться, вызывали во мне ужас до шрамов. Я правда старалась каждый день становиться лучше. Чем я заслужила такое отношение? — голос Тревоги осип, пальцами она водила по своему лицу, словно пытаясь «собраться» в одно целое. — Я устала ненавидеть себя за те чувства, которые ты вызываешь во мне, ненавидеть то, что ты делаешь с моим сердцем. Я не могу смотреть в зеркало посреди ночи, не могу смотреть на себя всю в слезах с трясущейся от истерики губой. Я хочу чувствовать себя нормальной. — А мне будто не плевать, как ты себя чувствуешь, когда мне плохо. Оранжевая эмоция сгорбилась ещё сильнее, отворачиваясь, пыталась сдержать слёзы, — Я так восхищалась тобой, думая, что ты идеальная, но, видимо, я была слишком высокого мнения о тебе, — голос её подорвался: звучал грубо и ненавистно. В глазах Радости всё поплыло и лихорадочно она стала нащупывать свои конечности. Ток прошёл по спине, а она тупо уставилась на Тревогу. Гортань резало ощущение наступающей давки слёз. В ступнях вырисовывалось чувство пустоты, а в груди ползающее чувство. «Зачем я вру ей?» Эмоция прокрутила за раз все гадкие мысли, что ненавидела в себе, за которые винила; поставила себя на чужое место, пытаясь понять, насколько глубоко могла ввести «нож», который держала. Подкосились её ноги; когда она почувствовала одновременно тепло и холод кожей. Она могла только незаметно дрожать, судорожно бив себя по щекам, не в силах держаться на месте из-за осязательного беспокоя. Она воровато потянула руку к её, намереваясь коснуться; убедиться, что от неё никто не убежит в болезненном испуге. Тревожность одёрнулась, отходя еще дальше, она прижалась к стене, когда, казалось, уже идти некуда. Оторопелая, она не давала себя тронуть, задеть. Сознавая всё, Радость отпрядывает, стеснённо мотая головой как-бы в раскаянии. — Боже, Тревожность… — она мнётся, — Мне так жаль, прости правда … Мне не хватит никаких извинений сейчас, да… Я просто ужасна, господи, мне не хотелось, чтоб все так вышло, и тем более, не хотелось ранить тебя. Ты была так прекрасна, все тобой гордились как лидером, ты была идеальна и все эмоции тобой восхищались, а я, как тупая эгоистка, начала тебе завидовать, не понимая, что ты ни в чём не виновата; что вся моя ревность к вниманию — это только моя проблема. Ты во всём лучше меня, я почувствовала себя бесполезной, глупой и отвратительной. Я так стремилась вернуть то, что у меня было до появления новых эмоций, что забыла, сколько сил ты прикладываешь для того, чтобы быть такой классной. Такой замечательной, невыносимо безупречной, умной, готовой ко всему на свете и заряжённой энергией; такой чуткой, эмпатичной и невозможной, — шептала она, нагибаясь всё ниже к лицу напарницы. — Я бы сделала всё, чтобы повернуть время вспять и наладить с тобой отношения с самого начала. Я не могу подобрать правильные слова, прости ещё раз… Я сделаю всё, что угодно. Постараюсь исправиться, сделаю всё, чтоб такое больше не повторилось никогда в жизни, обещаю тебе. Это было ошибкой. Пожалуйста, прими мои извинения, можешь даже не прощать сразу. Я пойму, если не простишь. И буду тебе безумно благодарна, если поймешь меня. Слёзы потекли по щекам, она скривилась, закрывая лицо руками и сдерживая жалобные всхлипы. Тревога негромко назвала её по имени. Рука осторожно коснулась чужого запястья. Зябко, отчасти робко оранжевые пальцы пристроились в пространстве между другими, скрепляя руки в замок. Она затаила дыхание, смотря в глаза возлюбленной; поджала губы и стеснение разлилось по щекам. — Ты мне нравишься. Радость, сама того не понимая, разрешает ей быть ближе и губы Тревоги накрывают её. В голове бардак и бред. Зрачки расширяются до жути. Позитивная эмоция не успевает ничего обдумать, как лёгкий, почти невесомый чмок заканчивается, и растерянность нависает между ними. Ничего не понимая, тупит, бездумно уставившись на девушку. Хлопает глазами, не в состоянии собрать что-то целое из того потока мыслей, который стремительно набирал скорость и импульс. Она думала, была уверена, что контроль у неё, но стоило Тревожности её поцеловать, и она поняла, у кого на самом деле сейчас была власть. И все летит к чертям, потому что она не простит себе, если не ответит. Радость опускает веки, кладёт руки на плечи Тревоги бережно и снова целует её, так искренно, и тепло, и мягко; улыбаясь сквозь, когда чувствует ответные действия. Пальцы спускаются ниже, нащупывая глубокие рёбра, сжимая хрупкую талию. С ней хочется вглубь, а не только в верхи. Пухленькие губы падают на щечки, носик и около, выцеловывая до одури сладко-влюблённо всё-всё-всё до влажных глаз и нервного смеха. Тревожность отстраняется и «ныряет» в объятья, окольцовывая её любимую и нежную, хватаясь за платьице, и тихонько визжа в чужую грудь. Эмоция в ответ лишь очарованно улыбается и, прижимая крепче ту к себе, шмыгает носом. — Мир? — Мир.
