(c)loud

четыре выдоха, три вдоха. если бы боксёр, тогда ещё капа в зубах, но нет. пока ещё нет. на этом поле боя я пешка с позорным желанием сохранить целой хотя бы одну кость. продайте на аукционе сломанные, не подлежащие восстановлению позвонки древнего беспозвоночного животного за сто пятьдесят вон — или просто вложите их в чьи-нибудь тёплые руки. ты ведёшь пальцем линию от кончика носа и останавливаешься между бровей: никто никогда не предполагал, что мы вообще окажемся друг к другу так близко, но линия есть, и её призрачное продолжение, к счастью, разделяет мой лоб, а не нас.  — ты как хмурое облачко, — говоришь ты, и улыбка причиняет тебе боль, потому что нельзя тревожить разбитый уголок рта, но тебе, кажется, на это наплевать. — что за детский сад, — оглушённо бормочу я, сдерживая внутри взрывы бомб.  никто не понимает, как стремительно сантиметры могут превращаться в миллиметры. если провести диагональ, то получится золотое сечение — здорово, да? я знаю, сухо, я знаю самую красивую математическую формулу, и при этом я знаю, как она слаба даже в том, чтобы просто выйти на ринг против тебя, и поэтому взрывы хоронят её под металлическими обломками. подземные толчки сотрясают все когда-либо существовавшие опоры и установки, проходясь по стратегическим позициям, и мир рушится. из-за пыли тяжело дышать. три выдоха, два вдоха. а ты не помогаешь. ты хочешь помочь, но на самом деле только усугубляешь ситуацию. поэтому я прошу, пожалуйста, привыкни думать об этом в будущем времени, ведь тебе хватит одного лишь шага, полшага, носка кроссовки — и пути назад уже не будет, и… тебе, кажется, на это наплевать.  — в детском саду мы не рисовали тучи, мы рисовали белые облака, потому что сбоку всегда было солнце, — в твоих глазах метеоритный дождь, и он похож на далёкого предка моих осколочных снарядов. — эй, шиын-а, мне стоит пририсовать рядом с тобой солнце? ты опоздал, сухо, хочу ответить я, но с неповоротливого языка срывается: — это у которого лучи ещё такие кривые? — именно оно, да, — ты хихикаешь, и этот звук перекрывает бомбы. я не знаю, как у тебя получается. я не знаю, сколько мягкости умещается в твоём взгляде. наверное, ты чувствуешь, что я разбиваюсь, и потому сильнее жмёшь на газ. — может быть, тогда ты станешь чуть-чуть светлее.  слушай, если бы ты лучше учился, ты бы мог стать целителем. мне не нравится слово "врач". ну и вот тебе краткая справка на время: трещины в рёбрах скрепляются мёдом, ласковым прикосновением и пластырем, который я какого-то чёрта уверен что выдержит. пластырь — не гипс, максимум, что ты сможешь там изобразить — капелька, перетекающая в маленький треугольник: добавишь внутри точку, и родится рыбка. она крохотная совсем, вокруг нет волн (кроме взрывных), чтобы плавать, но она моргает, живёт, дышит, отбирая у меня кислород — два выдоха, один вдох, — а мне не жалко, а я вижу в ней больше стойкости, чем в себе. рыбка подмигивает и тоже улыбается скомканным уголком пластыря. рёбра вылезают наружу.  — не то чтобы ты мне и пасмурным не нравился, — фыркаешь ты, а я умираю от невозможности вспомнить, когда и из чего мы построили вавилонскую башню, потому что сейчас я не различаю ни звука из тех, что вылетают из твоего рта как музыка колокольчиков.  я умираю от твоей непрочерченной линии, пересекающей мой лоб.  и без того напрасные попытки сопротивляться в конце концов упираются в самовозгорание разрушенного мира. вряд ли это зависело от того, что все прежние парадигмы оказались погребены под завалами, но рыбка плещется в просторах грудной клетки символом возрождения. она дёргает хвостом, щекоча желудок и лёгкие, и мне нужно срочно выпустить её. говорят, что весной вода цветёт. и почему, интересно? не потому ли, чтобы перестать отражать свинцовое небо? я замечаю на поверхности водоёма ряску и рябь, разгоняемую крохотными плавниками. участок тёмно-зелёного пруда освобождается — и твой луч пробивает оборону в моих хмурых тучах. мы в эпицентре шторма: сирена реальности пульсирует и орёт, вибрируя в горле отголоском сигнала мэйдэй. мэйдэй, mayday, m'aidez. грохот детонации в висках нарастает до невыносимого ультразвука, но тебе, кажется, наплевать. один выдох, а… вдыхать больше нечего. ты наклоняешься — и вдруг даришь мне невесомый грамм бесценного воздуха, как будто для тебя это совсем незначительная вещь. как будто это не та единственная причина, почему я всё ещё жив.  и вдруг внутри становится так тихо, что я слышу своё собственное сердце. ты отстраняешься, улыбаясь, и ведёшь пальцем линию от кончика носа, останавливаясь между бровей. это ощущается как благословение.  — шиын-а, — зовёшь ты. твой голос похож на раскаты грома. — чтобы облако было облаком, ему нужны воздух, вода и солнце. неважно, хмурое оно или нет. просто разреши этому с тобой случиться.  …и я закрываю глаза. собираю по частям кости, математические формулы, вдохи и маленькую нарисованную рыбку. потом считаю завитки у облаков и мысленно продолжаю твою линию на своём лбу.  — только потому что ты, сухо, — шепчу я, осторожно дотрагиваясь до разбитой губы, и ты едва шевелишься под прикосновением. — только потому что ты.  связь с окружающим миром потеряна. тишина твоей улыбки становится громче, чем бомбы у меня внутри.