Шесть англичан

      — Я так не могу, — говорит Кошон и отворачивается. — Они же смотрят.       Под чужими взглядами неловко, и он пытается опустить руки, но — вот незадача — Тэлбот-то его не отпускал. Так и стоит, прижав к себе за талию, и ничего-то его не смущает.       — Нет, — упрямо говорит Кошон, упираясь ладонями ему в грудь, — правда. Пусти.       — Да ладно тебе, — фыркает Тэлбот.       — Сам посмотри, — шипит Кошон. Бороться невозможно, англичанин куда сильнее, и тогда он просто утыкается пылающим лицом Тэлботу в плечо. А тот, скотина, оборачивается и ржёт в голос.       Шесть фоксхаундов — один в ветеринарном воротнике — неотрывно смотрят на них, усевшись в дверях. Им интересно, что делает хозяин, кого он приволок и отчего этот кто-то теперь занимает их место в хозяйской постели. Хотя в целом Кошон им скорее даже нравится: он отлично умеет чесать за ушами, ему нравится, когда тёплые собаки прижимаются к коленям даже в жару, и не запрещает облизывать себе лицо. Это, правда, запрещает уже не он.       — Ревнуют, — заявляет Тэлбот. Как по команде, пёс в воротнике срывается с места и втискивается между ними, вскочив на задние лапы. Воротник неприятно проезжается по ногам и рукам, собачьи лапы в поиске опоры впечатываются англичанину в живот. Кошон щурится мстительно.       У них вообще-то нет ни единой причины танцевать танго, ну а поводов — через край. Им нравятся слаженные отточенные движения, нравится двусмысленность, а ещё нравится близость: Тэлбот этого не скрывает, Кошон об этом не говорит.       — Брось, — шепчет Тэлбот ему в макушку, выпихивая из переплетения объятий недовольного пса. И ведёт в танце, и принуждает довериться: роняет на свои руки, так что босые пятки Кошона проскальзывают по ковру, а рядом с его лицом тут же начинает маячить слюнявая и довольная собачья морда.       — Брысь! — рычит Тэлбот. — Моё! — и поднимает его обратно. Обиженная собака отступает в сторону и глядит на него скорбно из-под бровей.       На то, чтобы оставаться суровым, англичанина хватает ещё несколько секунд, затем уголки губ мелко подрагивают, он сгребает Кошона в объятья и смеётся, уткнувшись лицом ему в плечо.       — Мне пора идти, — традиционно говорит Кошон, глядя через его голову на сумеречную синеву за окнами. Собаки навостряют уши. Это слово они знают, и оно обозначает прогулку, перепутанные по дороге к саду поводки, мячик, отлетающий от стен старого монастыря, и прятки за изгородями, заросшими лозами дикого винограда.       — Нам пора, — уточняет Тэлбот и хлопает себя по бедру. Собаки оживляются и наперегонки несутся к входной двери. Им нравится гулять с Кошоном: хозяин отвлекается и можно напугать какого-нибудь ребёнка или отобрать игрушку у чужой собаки.       — Нет, — настаивает Кошон, хмурясь. — Мне пора, Джон. Домой.       — Да ладно тебе, — шепчет Тэлбот, прижимаясь губами к его шее. — Мы всё это уже проходили. Оставайся. Я сварю тебе утром горячий кофе.       Для англичанина, думает Кошон, он варит кофе удивительно прилично.       Спустя одну долгую прогулку, измочаленную палку и несколько торопливых поцелуев за душно пахнущими виноградом беседками, они добираются до постели. Собаки толкутся рядом, но тощая с боков Мэри коротко взрыкивает, отпугивая остальных, и устраивается у хозяев в ногах. Мокрый холодный нос прижимается к лодыжке Кошона.       Утром Тэлбот просыпается от того, что в бок его тычет острый локоть.       — Вставай, — хрипловато шепчет на ухо Кошон. — Тебя уже ждут.       Кто может ждать его, ну кому, право слово, кроме одного-единственного желчного француза он сдался? Но: шесть пар глаз просительно смотрят на него из-за края кровати в ожидании утренней прогулки.       — Господи, — бормочет Тэлбот и прячет лицо в подушке.       — Аминь, — с достоинством отзывается Кошон.