О красивых цветах и нежных птичках

Бутхилл смотрит на букет, что сжимает в руках и чувствует себя глупо и нелепо. Рука, уже давно не человеческая – механическая, холодная, скрипящая металлом, сжимает стебельки слишком сильно, ещё чуть-чуть и сломает. − Милашкин веник, − бормочет себе под нос он, поправляя нежные цветы. Конечно, ни один из этих цветов, ни один из нежных лепестков не был достоин и ноготка на холёной ручке Зарянки. Но Бутхиллу всё равно казалось правильным и необходимым притащить букет. Ковбой не мог вспомнить, когда последний раз дарил кому-то цветы. Возможно, это было ещё в прошлой жизни, там, на ранчо, где бесконечное звездное небо простиралось над головой, ручеёк звонко журчал, кузнечики стрекотали в траве, а костёр весело потрескивал. Возможно, это был букет полевых цветов, что он нарвал для своей дочурки, чтобы увидеть её сияющие глаза и услышать задорный смех. Возможно, ему впервые за столько лет хотелось заставить кого-то так же искренне улыбаться и сверкать. Зарянка была слишком хорошей для него. Он знал это с самой первой встречи, с самого первого взгляда. Такие как она не смотрят на таких как он. Поглощённый свой местью и злобой Бутхиллу не стоило бы даже смотреть в сторону сверкающей певицы с огромным сердцем и доброй улыбкой. Но он не мог не засмотреться. Отвести взгляд было выше его сил. Так глупо. Как можно было думать о красивых девушках, когда на кону стоит дело всей его жизни. Но его механическое сердце было таким же непослушным, как когда-то и настоящее, так же подло стучало быстрее и громче, а щёки заставляло становиться красными, как у влюблённого мальчишки. − Это для меня? Голос Зарянки как музыка, как песня, Бутхилл почти теряется, когда слышит её. − Красивые цветы для красивой дамы, − совсем уж по-дурацки флиртует Бутхилл, но Зарянка смеётся, принимая его слова и его цветы. − Спасибо, − она прижимает букет к груди и вдыхает сладкий цветочный аромат. Бутхилл плохо представлял, какие цветы были в букете. Они совсем не были похожи на те полевые, что росли на его родной планете, а разбираться в новых непонятных ему космических растениях у него не то, чтобы было время. Хотелось, чтобы было красиво и чтобы Зарянке понравилось. Этого было достаточно. − Знаешь, − она улыбается и смотрит снизу вверх. Лицо чистое с ровной кожей, глаза сверкают, на губах блеск, волосы гладкие мягкие, крылышки за ушами в спокойствии лежат. Она слишком хороша для него. − Ты милый. – Зарянка улыбается. − Милый? − Бутхилл смеётся громко, скрипуче. − Милашкин кот, так меня ещё не называли. Настройки языкового фильтра позволяют не отпускать нелестных комментариев в присутствии дамы, но Бутхилл всё равно ругается про себя. Ведь даже если он и не говорит это вслух, вполне очевидно, что скрывается за его милашкиными словами. Он не может предложить ей многого. Ни дорогих ресторанов, ни интересных свиданий. Но кажется и прогулки Зарянке достаточно. По громкой яркой Пенаконии, сочащейся весельем и соблазнами. Ей не нужно громких жестов и дорогих подарков, подобного у неё и так навалом. От поклонников, от брата, от семьи. Рядом с Бутхиллом Зарянка смеётся, накручивает локоны на пальцы, хватает за холодную металлическую руку. − У холодной руки − горячее сердце. Бутхилл знает, что его сердце такое же холодное и железное, даже перегреться не может – стоит система охлаждения. Тогда он думает, что может в его холодном грубом металлическом теле всё же есть душа, которая и шепчет ему о любви. Зарянка целует его в щёку и тогда Бутхилл вспоминает. Не всё его тело состоит из механизмов и холода. Кусочек живой настоящей кожи, остатки человека, последняя часть его тела, что может ещё что-то чувствовать и этим становятся губы Зарянка. Мягкие, след от блеска на его щеке, а пахнет от неё персиками. − Птичка, подумай, что ты делаешь. А сам чувствует – глупый красный на щеках. − Делаю, что мне нравится. За красивой обложкой прячется своевольная птица. Бутхилл ей не пара. Но Бутхилл дарит ей цветы, зовёт на свидание и целует.