О свободе и рассветных тренировках

      Он утер крупную слезу, которая текла по пухлой щечке и едва не капнула на бумагу. Нельзя было замарать письмо. Его последнее письмо.       «Простите меня, папа и мама, но мне придется уйти».       Сначала, в первой версии, черновой, он написал «папа, мама и братик», но, перечитав и испытав новый прилив едкой боли, скомкал лист и выкинул.       Кажется, Саске ничего не забыл упомянуть. И ощущение собственной ненужности, и то, что у родителей всё еще есть замечательный Итачи, и то, что ему предстоит отыскать свой собственный путь, а не жить в тени старшего брата. Такой оборот — «жить в тени» — он услышал в Академии, когда на уроках истории сенсей зачитывал им отрывки из мемуаров великих шиноби прошлых десятилетий. Оставить же после себя такой след мальчик не хотел.       Да и ведь, откровенно говоря, дело и не было в каком-то «следе». Он смотрел на имя Итачи, выведенное им на бумаге — аккуратно, как и другие иероглифы. Как и всё, что он писал, потому что так было принято. Так было принято в его семье, в сильном, достопочтенном клане. Он всегда писал красиво. Вот только…       Против воли, мальчик поджал губы и дрогнул в приступе новых рыданий. Ни красивый почерк, ни безупречная учеба, ни блестящие результаты тренировочных боев с одноклассниками никогда не помогали ему. Не давали почувствовать… нет, не превосходство. Ему и не нужно было превосходство. Ни над сверстниками… ни над братом. Он не хотел соперничества. Он хотел только одного.       И еще вчера ему, наивному, казалось, что его мечта так близко — стоит лишь протянуть руку…              Вчера днем, когда Саске вернулся с Академии, Итачи был дома — его обувь стояла в прихожей. Какая буря чувств всколыхнулась в тот момент в детском сердце! Мальчик, спешно разуваясь, на ходу вынимал из школьной сумки исписанную тетрадку, потом побежал к гостиной, слушая, как стучат босые ноги по полу и как барабанит в груди восторг.       Дверь на задний двор была открыта. Итачи сидел на веранде. Кажется, чистил сюрикены. Саске чувствовал, как сводит щеки от улыбки. Но пошел совсем тихо, как умел. Сначала возникла мысль — подбежать сзади и закрыть брату глаза ладонями: так делали его дурашливые одноклассники, разыгрывая друг друга. Но тогда Итачи может нечаянно пораниться об острое оружие в руках… да и как-то это… глупо?..       — Чего крадешься, Саске? — спросил брат, не оборачиваясь, заставив обмереть. На секунду по телу пролился холодок, но мальчик сбросил оцепенение и всё-таки почти вприпрыжку добрался до веранды. Затаив дыхание, присел рядом с сосредоточенным братом. Заглянул в его лицо, невольно сминая пальцами тетрадку, в которой решил сегодня на уроке тактическую задачку — как сказал сенсей, «абсолютно гениально».       Но все запланированные слова моментально вылетели из головы. И мальчик поджал к себе коленки, чтобы унять волнение. На самом деле, этого было вполне достаточно. Итачи рядом. Не где-то там, на миссии, недосягаемый. А — дома. И они даже могут поговорить. Поговорить! Могут. Но не говорят. Потому что Саске слишком боялся мешать мыслительному процессу, идущему в голове брата. Но осознание самой этой возможности всё равно радовало непомерно.       — Смотри, совсем новые, — Итачи вдруг протянул ему блестящий сюрикен. Саске, выдохнув, чтобы руки не задрожали, осторожно взял металлическую звездочку, глядя, как ее начищенная поверхность блестит на солнце. Отмечая, что брат всё-таки доверяет ему… раз доверяет свое оружие.       — Они легкие, — тихонько заметил Саске.       — Да, и летят дальше. Я покажу тебе потом, — брат мягко улыбнулся, и мальчик решился: он не мог упустить такой шанс!       — Когда?! Сегодня?! Сейчас?! Давай сейчас, пожалуйста! Ты давно обещал со мной потренироваться!       Но на лице Итачи замерла всё та же снисходительная улыбка. Саске уже пожалел о своей эмоциональности: он и так чувствовал себя неловко. Ясное дело, что старший брат занят… как и всегда.       — Мне нужно скоро уходить, — наконец, произнес он. Помолчал, окинул взглядом разложенные вокруг него по веранде сюрикены. И вдруг добавил:       — Но мы можем потренироваться вечером, когда я вернусь.       — Правда?! — былая рассудительность вновь улетучилась, сброшенная вихрем нового восторга. Саске аж вцепился в рукав кимоно Итачи, всматриваясь в его спокойные глаза. Обычно они никогда не врали. Значит, не врут и теперь? Да?!       — Конечно, — Итачи, со сдержанным, но, кажется, умиленным смешком опустил руку на его голову, и мальчик заулыбался, ощущая тепло его большой ладони. — Как приду — сразу пойдем, договорились?       — Ага! — новость пробудила в Саске всю его пылкость и напрочь откинула сомнения, и он уже раскрывал подрагивающими от нетерпения руками третрадку. — А посмотри, что мы сегодня в Академии решали!              Однако вечером они никуда не пошли. Потому что Итачи так и не вернулся. Саске сделал домашнее задание, прибрался в комнате, привел в порядок и одежду, и свое скромное тренировочное оружие… Но брат не приходил.       Обманул. Снова. Как и всегда. Понимание этого вязко, неприятно-тягуче проникало в разум мальчика, который сидел на кровати, свернувшись, с неумирающей надеждой поглядывая в окно. Только раньше эта ложь была другой. Завуалированной. «В другой раз». Но этот «другой раз» никогда не наступал. Никогда.       Понятно, что у взрослых «много дел». А у Итачи дел много и подавно — он ведь служит в АНБУ, чем отец так гордится… И наверняка все эти дела очень важные, и без них станет худо всей стране… Так говорили и в Академии — что действия каждого шиноби влияют на будущее не только Страны Огня, но и целого мира… Правда, верилось в это с трудом.       Но вот на мир Саске действия Итачи уж точно влияли, и очень сильно. Ведь такого предательства он совсем не ждал. Он был готов сорваться с места в любой момент! Потому что Итачи сказал ему: «Конечно. Как приду — сразу пойдем». И где он? Где?       В растревоженную душу закралась и самая страшная мысль, но Саске поспешил от нее отмахнуться. Нет, с братом всё хорошо. Он цел. Никаких войн сейчас нет — насколько он знал, а миссии в АНБУ пускай и опасные, но… Итачи всегда справлялся, всегда!       Со всеми своими миссиями. Кроме одной, которая, видимо, была ему не по силам. Просто провести хоть немного времени с младшим братом. Хоть раз за этот учебный год.       Теперь ему становилось всё очевиднее: ничто не изменится. И как на той же истории им рассказывали «о самых зачатках различных кризисов» — о том, что их можно было спрогнозировать по мелочам, заранее. Саске не до конца это понимал, но вывод сделать сумел: в их ситуации перемен в лучшую сторону тоже ждать не стоит. Потому что и делать тут нечего. Сколько бы он ни жаловался на Итачи, брат всегда будет «прав». Родители так и будут твердить: «Ты должен понять его, он очень занят».       Поддержки ждать негде. Союзников у него нет. И долгим одиноким вечером, прокручивая в голове так впечатливший его урок, Саске решил для себя: он должен уйти.              Должен уйти из дома. Из деревни. Так уже бывало, он знал. Учихи часто бывали не поняты другими. Даже такими же Учихами. А если их «взрослый мир» состоит из бесконечных дел, которые нужны кому-то — кому-то постороннему, чужому, но при этом нельзя уделить даже немного внимания самым близким людям… Нужен ли ему такой мир?..       Саске пусть и дулся продолжительное время, но всё равно нечаянно уснул — хотя изначально не планировал. Проснувшись под утро, он вспомнил о ночных тяжких думах. Правда, в преддверии рассвета они не казались уже настолько болезненными, но…       Но, глянув на школьную сумку, он вспомнил и уроки истории. «История повторяется» — так говорил Итачи отцу, Саске часто слышал их разговоры, хотя и многое в них не понимал. Но понял теперь.       Их история будет повторяться вновь и вновь. И такой расклад ему совсем не нравился.       Что делать там, в изгнании, Саске не совсем представлял. Но решил, что сориентируется. Прежде всего, нужно было написать прощальное письмо — чтобы его не искали. Да и зачем родителям его искать? У него еще даже шаринганов нет. А Итачи во всём его лучше. Не велика потеря для клана…       Поэтому, включив лампочку, мальчик долго корпел над письмом. Писал и рыдал, пускай и хотел делать это более надменно, по-взрослому самодостаточно. В конце концов, им так часто рассказывали о различных противостояниях сильных исторических личностей, братьев — в том числе… Может, и их история об этом, а не о дружбе? А, может, не станет он никакой «исторической личностью». Просто уйдет куда-нибудь… как отступник? Нет, уйдет к каким-нибудь фермерам. Будет спать на соломе…       Теплая кровать в бледно-белом утреннем освещении казалась сейчас особенно уютной. Залезть под одеяло, свернуться и подремать еще пару часов… Потом — прийти на завтрак к родителям…       А теперь ему придется готовить себе самостоятельно. Но ничего, это он умел.       Сонным, уставшим сознанием мальчик догадался, что и с собой в дорогу ему нужно взять какой-то провиант, не только карманные деньги. Поэтому, закончив и аккуратно сложив письмо, Саске положил его на уже заправленную кровать. И тихонько спустился на кухню. Точнее, он направлялся к туалету — если вдруг кто-то заметит его подозрительно ранние перемещения. Но родной дом еще спал, было так тихо, что и половицы будто боялись скрипеть под шагами.       На кухне Саске, шмыгая, но сосредоточившись, слепил себе три онигири. Они вышли непривычно корявыми, потому что мальчик не мог справиться с вдруг ставшими непослушными руками. Тем не менее, спешно прибрал за собой, упаковал онигири и отнес в свою комнату. Там — вынул из сумки учебники и тетради, сложил вместо них самые нужные вещи: одежду, тренировочное оружие, приготовленную провизию… подумав, впихнул туда и плюшевого динозаврика.       Одевшись, мальчик оглядел свою комнату — еще раз, последний. И, горько вздохнув, собрался уже выйти за дверь. Вдруг — услышал шаги по коридору. Потом — негромкие голоса. Глянув на часы, он с ужасом обнаружил, что уже настало утро. Родители встали… Выскользнуть из дома незаметно не получится. На миг мелькнула мысль, от которой веяло спокойствием: отложить уход на завтра, сбежать под покровом ночи, как настоящий отступник. Или не бежать вовсе… Но… он ведь уже понял, что таким образом ничего не изменится. И Итачи продолжит его обманывать…       Выдохнув, не давая себе думать, Саске вышел за дверь. Медленно пошел по коридору, ощущая себя словно в тумане — тело двигалось медленно, неохотно, и разум был будто бы застлан пеленой.       В ванной лилась вода, а из кухни выглянула мама. Она ласково улыбнулась:       — Малыш, ты так рано встал?       — Да, — буркнул в ответ Саске, сильно сжал лямку сумки, чувствуя, как предательски начинает дрожать подбородок, впился ногтями в ладонь. Лицо мамы стало озабоченным, она подошла к нему.       — Всё в порядке?       — Я… мне… сон плохой приснился, — еле выдавил из себя мальчик. И обессиленно привалился к матери, когда она мягко обняла его. Зажмурился, пытаясь отвлечь себя мыслями о величайших шиноби, которым приходилось принимать сложные решения. Не расплакаться снова почти получилось.       Но вести себя подозрительно было нельзя. Поэтому ему пришлось позавтракать вместе с родителями, как обычно. Да и уходить на голодный желудок было не самой удачной идеей. Тогда провиант потратился бы слишком быстро. Вскоре прозвучали быстрые шаги по лестнице, и Саске аж вытянулся в струнку. Вернулся… Конечно, вернулся, не мог не вернуться…       — Итачи? — позвала мама. — Идешь завтракать?       — Нет, мам, не успею, — голос свернул в коридор, двигаясь к ванной. Мама на это только вздохнула:       — Нельзя же одними пилюлями питаться…       — Мы и сами на них выросли. Хуже не будет, — отозвался отец, в своем духе. А Саске, несмотря на пробившую тело дрожь, поднялся из-за стола и отнес тарелку в раковину. Бежать без оглядки — путь трусов. И людей, которые не выполняют обещания… А он себя таким не считал. Поэтому должен был взглянуть в глаза брата. В последний раз.       Мальчик встал в коридоре, где оставил свою сумку. Переминаясь с ноги на ногу, дождался Итачи, который быстрым шагом подошел. Брат глянул на него с прежней улыбкой, за которой, кажется, не было совершенно ничего. Никакой любви…       — Ты чего, Саске? — и присел на край подъема пола, собираясь обуваться. — Плакал?       — Нет! — грозно выдохнул мальчик.       — А глаза красные.       — Это… может, от шаринганов, прорезаются… — выпалил Саске первое, что пришло на ум. Итачи поднял голову, посмеиваясь. Однако в его взгляде вдруг появился вопрос, причем очень конкретный, даже серьезный. Поэтому мальчик, снова с силой сжимая кулаки, пробормотал:       — Ты вчера не пришел. Обещал мне, что мы потренируемся, но не пришел. Обманул…       — Я… я не хотел тебя обманывать, — Итачи даже извинительно поднял брови, так что его лицо перестало походить на фарфоровую маску отрешенности. — У меня никак не получилось вернуться раньше, прости меня. Когда я пришел, ты уже спал. Не будить же тебя.       — Лучше бы разбудил… — процедил мальчик, вспоминая свою долгую ночь, полную боли и разочарования.       — Прости, братик, — Итачи вдруг протянул к нему руку. Саске, зная привычки брата, недоверчиво подошел, однако Итачи подтянул его к себе, заставив склониться, и прислонился лбом ко лбу. — Я не знал, что для тебя это настолько важно.       Саске сжал дрожащие губы, наполняясь прежним трепетом, который начал казаться забытым и далеким за одну только ночь. Он тут же присел рядом, и Итачи обнял его, опустился подбородком на его голову. Еще раз попросил:       — Прости, я не хотел тебя так ранить.       Почему-то так было всегда. Всегда они были далеки друг от друга — потому что «так надо». Потому что «Итачи очень занят». Потому что «Итачи никак не может прийти раньше». И пропасть между ними не могла сократиться, казалось бы. Но при этом Саске всегда ощущал их близость. Не просто родственную, «кровную». А такую, необъяснимую, из-за которой Саске так часто чувствовал состояние брата. И из-за которой ему самому не получалось врать Итачи — потому что тот видел его насквозь. И ту, из-за которой было хорошо просто находиться рядом. Вернуться бы назад, в годы до Академии, когда они могли играть каждый день… Так, как с Итачи, он не хохотал ни с кем. Да и с тех пор он больше так не веселился вовсе…       — У меня есть одна идея, — вдруг заговорщически, тихо произнес Итачи, так что у Саске перехватило дыхание. Однако он тут же напомнил себе, что он больше не тот наивный мальчишка, каким был еще вчера.       — Не надо давать обещаний, которых не можешь выполнить, — поразившись собственной мудрости, твердо ответил Саске. Итачи отстранился, тоже удивленно оглядел его. И кивнул.       — Да, ты прав, мой маленький братик. Не буду. А сейчас мне пора бежать.       — Угу, знаю, — и Саске поднялся, отошел. И, испытывая сильное головокружение, шагнул к их сумкам, стоящим рядом, у стены, у самого края спуска пола. В одно моментальное, тихое движение вытащил из своей сверток с онигири и переложил его к Итачи. Так же быстро отпрянул и с максимально непринужденным видом привалился к стене — как раз тогда, когда брат поднялся и обернулся, потянувшись к своим вещам.       — Удачи в Академии, — сказал ему Итачи, потом, громче, обратился уже к родителям:       — Я ушел!       — И тебе удачи, — тихонько отозвался Саске, по какой-то детской привычке махая брату рукой, пока тот не скрылся за дверью.       В душе всё скакало. И Саске, часто заморгав, взял свою сумку. Закинул на плечо и поплелся наверх, в свою комнату, чтобы переложить в нее учебники для Академии.              Укладываясь в свою кровать, мальчик был даже рад, что не ушел. Где бы он сейчас спал? В лесу, совсем один? Да и, в самом деле, не ребенок же он, чтобы вот так глупо, просто обидевшись, уйти из дому… Без плана, без снаряжения в нужном количестве. Да и, как он осторожно уточнил у сенсея, просто так его бы из деревни и не выпустили: одиноко блуждающий в ночи ребенок привлек бы внимание охранников, как минимум…       Ночью его разбудил стук. Стук об стекло. Точнее, об окно — прямо над ним. Саске подпрыгнул, на миг даже испугавшись, вцепившись в динозаврика — хотя, по-хорошему, должен был бы схватиться за кунай…       За окном была тень. Черная тень. Которая звала его по имени — тихо…       Сердце заколотилось, но уже не от страха, и мальчик распахнул окно. Там был Итачи, в униформе АНБУ.       — Привет, — только и выдохнул Саске, словно такая встреча — абсолютно нормальная и привычная.       — Привет. Готов сбежать в ночь? — черные глаза поблескивали в темноте.       — Да! — совершенно ничего не понимая, закивал Саске. — А почему так? В окно?..       — На всякий случай, чтоб родители не ругались. Но у тебя же завтра выходной, можно и ночную тренировку устроить, да?       — Правда?! — мальчик заулыбался, чувствуя внутри потребность буквально запрыгать на кровати.       — Конечно. Если только ты не хочешь спать.       — Не хочу! Сейчас, я оденусь!       Он торопливо собрался и встал на подоконник, затаив дыхание: такого они не проворачивали очень давно. Итачи подсадил его, и Саске уселся к брату на спину, обняв за шею. И так и застыл, вдыхая свежий ночной воздух, глядя на тихо спящую Коноху под звездным небом.       — Как красиво, — вырвалось случайно, но Итачи, уже поднявшийся на крышу, согласно кивнул, перелетая на следующий дом:       — Ага. Такой ночью приятно возвращаться домой, или веселиться с кем-нибудь. И такой ночью абсолютно точно не хочется ни с кем сражаться…       Как бывало раньше, так и теперь Саске уловил в голосе брата скрываемую боль.       — По ночам сражаться страшнее?       — Честно? Сражаться страшно всегда. Наверно, ночь еще сильнее ассоциируется со страхом. Но я вдруг подумал о том, как приятно не испытывать этот страх вовсе. По ночам бывает хорошо. Когда спишь в своей постели, или когда находишься в деревне, совершенно свободный до самого утра.       — Тебе не хватает свободы? — догадался Саске, что стало для него совершенным откровением.       — Мне… Да, думаю, что так. Мы — шиноби, Саске, но даже у шиноби должно быть сердце. А сердце иногда чего-то просит. В нашей жизни часто приходится игнорировать этот голос. Но когда получается к нему прислушаться… я радуюсь. Иногда, когда я возвращаюсь совсем поздно, и ты уже спишь, мы еще какое-то время бродим по деревне с моими друзьями… с сослуживцами. В наших судьбах нам оставлено мало свободы, потому что цели нашего существования другие. Но старайся смаковать такие минуты — даже минуты. Иначе… — он вздохнул и умолк. Но Саске и так понимал. Понимал не своим детским умом, но где-то внутри. И даже испытал стыд за то, какие мысли позволял себе вчера.       И, чтобы отвлечь и себя, и брата от мрачных дум, мальчик заметил:       — А разве тренироваться ночью будет удобно?       — Что-нибудь придумаем. Да и скоро уже рассвет. Много у тебя было рассветных тренировок, Саске?       — Нет, ни одной!       — Значит, будет, что вспомнить. И… спасибо за те онигири, — добавил Итачи, и щеки Саски приятно кольнули. — Без них мой день прошел бы куда тяжелее.              На поляне в лесу они развели костер. И в его теплом, трепещущем свечении отрабатывали ближний бой — как рукопашный, так и с кунаями. А потом, как рассвело, метали сюрикены в деревья. Чакру практически не использовали — после усердных занятий в Академии она еще не совсем восстановилась, с учетом того, что Саске практически не спал.       Но и этого хватило для ощущения полного, безоговорочного счастья. Сбывшаяся мечта. И — Итачи никуда не торопится. Он терпелив, каким всегда и был. Не погружен в тяжелые раздумья. И так же улыбается, так же шутит, как когда они оба были детьми…       Совсем устав, Саске сидел у огня, привалившись к брату. Смотрел на дым от костра, который струйкой поднимался вверх — к розовому небу, на котором еще горели бледные утренние звезды. Тело было разгоряченным и уставшим, и глаза слипались, но в то же время — хотелось жить. Хотелось впитывать это — каждую минуту. Даже если, как сказал Итачи, в их жизни им дано так мало свободы…       Если у мгновений свободы всегда будет именно такой вкус — то Саске с этой судьбой согласен.