старый змей

Стикс не любил яркий солнечный свет, громкую музыку, теплую погоду, лай собак и все, что попадало в категорию «людская суета», расширяя понятия данного термина в зависимости от настроения. Сегодня в расстрельный список вошли даже разговоры близких на кухне. Пока он ворочался в постели - там гремели кружки, раздавались короткие смешки Флегетона, а на фоне остроумных комментариев Коцита шумел человеческий сериал - видимо, смотрят по телеку очередную мелодраму. Фоновый шум, приглушенный свет из коридора, гул с улицы и слишком теплая постель ухудшали качество сна и испытывали зазря его нервы. Стикс не находил себе места, раздраженно ворочаясь с одного бока на другой, то переворачивая подушку холодной стороной, то стягивая с себя одеяло, то натягивая обратно. Людские кровати, по его скромному мнению, в летнюю жару во многом уступали холоду ила на дне болота, а жилье тем более представляло из себя мучительную какофонию из гула электричества, потрескивания лампочек и шума воды в трубах. Не одобрял он и желание его близких обзавестись квартирой в оживленном центре Питера заместо родной тишины подземных вод.  Тяжело выдохнув, Стикс открыл белесые глаза и уставился в потолок, который украшала ветхая лепнина, про себя думая – день сегодня такой длинный, жаркий, и от начала до конца полная хуйня, каждую минуту. По потолочной лепнине бегали тени деревьев, выхваченные фарами проезжающих мимо машин. Смешки и разговоры на кухне стихли, зато теперь на фоне гудящего телевизора отчетливо стало слышно, как скрипит кухонный стол, как трется ткань об ткань, и как слащаво сыпет комплиментами Флегетон. К этой чудесной симфонии добавился треск мотоцикла без глушителя, прокатившегося мимо приоткрытого окна. Стикс хотел смыть себя в канализацию прямо сейчас, лишь бы оказаться где угодно, кроме раздражающей его людской поверхности. Он перевернулся лицом к холодной стене, забиваясь в самый угол и накрывая голову подушкой сверху, лишь бы физическое тело сжалилось над его чуткой душевной организацией и отпустило сознание в сон.  Заместо комфортного сна пришла душная и неприятная дрёма, навалившаяся сверху тяжелым грузом - придавливая и без того уставшего Стикса со всей силой к кровати. Разыгравшиеся на кухне близкие, шум ночной улицы и гудение электричества в проводах никуда не делись, но к ним прибавилась удушающая духота, неприятная липкость по всему телу и тяжелый, мучительный сон. Физическое забытие ненадолго обрывали упавшие на кухонный пол чашки, похотливый шепот Коцита, скрип дубовой советской мебели и прочие раздражители, но Стикс неизменно возвращался в черные, липкие и вязкие как гудрон сны. Когда на свободную половину кровати бесцеремонно повалились два уставших тела, его сознание было уже достаточно далеко, чтобы не придавать им никакого значения. Ахерон возвращался с круглосуточной автомойки - оттирать в багажнике кровь в дневное время Коцит запретил из людских соображений, а потому пока близкие прохлаждались в домашнем кругу, он в одиночестве менял в тачке масло, вытряхивал коврики и вынимал между сидений обертки, которые туда прятал Флегетон. Ко второму часу ночи, припарковавшись на похорошевшей машине возле дома, Ахерон бросил взгляд на окна третьего этажа - света не было, а значит дома его уже никто не ждал.  Ни скрип входной двери, ни шум воды в ванной не беспокоили Стикса сквозь черную пелену дремоты. Когда на свободное место между его спиной и Коцитом повалилось грузное тело, он непроизвольно дернулся всем телом и ненарочно поставил ступню на чужую лодыжку. «Ахерон» - подумал Стикс, все еще придавленный тяжелой сонливостью. Родная смуглая и крепкая рука сразу легла ему на бок, проводя пальцами по выступающим под рубашкой ребрам. Руки Ахерона на удивление были гораздо холоднее собственного тела.  - Ты весь нагрелся.  - Душ-ш-шно мне.  Он добродушно провел ладонью вдоль горячего предплечья, и сонный Стикс неосознанно подался мокрой спиной навстречу холодной груди близкого, тяжело втягивая грудью душный воздух. Когда смуглые губы поцеловали острое плечо, он потянулся к нему, оборачиваясь через плечо. Ахерон убрал с его лба прилипшие влажные пряди волос, и заспанный Стикс прижался лицом к грубой ладони, горячо в нее выдыхая. Он с трудом открыл слипшиеся глаза, встречая в полумраке угольно-черные глаза, внимательно его изучающие.  - Кошмары снились?  - Глупос-с-сти вс-с-сякие.  Иногда Стиксу и правда снились кошмары. Не его личные, конечно же, а кошмары всех тех жертв, что он успел съесть за свою столь продолжительную жизнь. Чаще всего ему снились времена, когда еще ни одного его близкого не было на земле, но своим кошмаром он это все равно не считал. Стикс с трудом прохрипел эти два слова и сухо сглотнул, сразу чувствуя, как мучительно пересохло в горле. Ахерон внимательно проследил за движением кадыка на бледной шее и утянул близкого в глубокий поцелуй. Стиксовы пересохшие губы оказались непривычно горячими и солеными от пота, но еще непривычнее была отзывчивость его привычно спокойного сородича. Возможно, проще и полезнее было бы сходить на кухню и выпить воды, но в моменте для Стикса не было ничего слаще холодных и влажных губ его родного, с которых он сцеловывал прохладу, жадно влезая раздвоенным языком в чужую глотку. Стикс влез ему в рот, выкручивая шею и силясь всем телом прижаться кожей к коже близкого и остудить себя. Ахерон принес с собой живительную уличную прохладу, которой так неумолимо хотелось напиться. Приятно удивленный Ахерон левой рукой притянул его за впалый живот к себе, и влажная ладонь обвилась вокруг его запястья, острыми пальцами направляя под ночную рубашку. Весь красный и растрепанный от жары, Стикс отстранился на секунду, чтобы втянуть в легкие воздух, сладко слизывая повисшую между их языками нитку слюны.  - Я вижу, ты рад меня видеть.  - Тиш-ш-ше. Разбудиш-ш-шь на-  Ахерон не дал ему договорить, наваливаясь сверху всем весом и прижимая острые плечи и колени к холодной стене. Он зажал Стикса между бетоном стены и собственным телом, крепко целуя в ответ. Между худых бедер влезло его колено, и Стикс, подобно змее, прячущейся под камнем в солнечный день, сжал бедра в ответ, притираясь к его паху и подаваясь Ахерону навстречу. Старый змей часто и рвано дышал, послушно втягивая в рот большой шершавый язык и позволяя острым зубам кусать его губы, пока еще не до крови. Не давая сделать лишний вздох в поцелуе, Ахерон просунул правую руку под бок родного, и обе ладони оказались под взмокшей рубашкой, с интересом шаря вдоль теплого тела. В нежных чувствах острые зубы прикусили раздвоенный язык, и в рот попала кровь Стикса. Недостаточно, чтобы распробовать на вкус, но достаточно, чтобы в черных глазах занялись первые недобрые огни. У крови Стикса есть свой, особенный вкус – крепче любого алкоголя, терпкая и горькая, от нее вяжет рот и еще слаще дурманит. Любого из близких пара глотков лишает всякого рассудка и ведет голову. Возможно, как считал Ахерон, сказывается его возраст – тысячи жертв вечно голодного змея, их кровь и слезы сложились в насыщенный и сложный букет вкусов, от дурмана которого устоять было подчас невозможно. Ахерон напористо облизал его липкие губы, слизывая последние капли крови, перемешанные с соленым потом. Мутные глаза Стикса улыбались ему из-под полуприкрытых ресниц.  «Меня мучает жажда» – прошипел старый змей, вылизывая раздвоенным языком верхнюю губу. Ахерон с улыбкой прижался носом к его шее и ответил: «И не тебя одного, разлюбезный мой», податливо подставляя собственное плечо.  Кончиком языка Ахерон провел по влажной шее, пробуя на вкус горячий пот, и, немедля больше, острые зубы вошли в бледную кожу как в масло. Ему тоже стало душно и жарко – голову повело от первого глотка горячей крови, пока по гортани растекался самый опасный яд. Стикс не успел укусить в ответ, как Ахерон навалился на него сверху, впечатывая его грудью в угол, и жадно сжал худые бедра заострившимися когтями. Когда Стикс укусил его, Ахерон глухо замычал, в ответ глоток за глотком влезая зубами все глубже в сосуды на шее. Не теряя момента и желая совместить приятное с полезным, он прижался пахом между худых ягодиц и левой рукой грубо сдавил близкого за стоящий в белье член. Стикс хрипел от едкой боли, смешанной с тягучим, как патока, возбуждением, пока рот наполнялся Ахероновой кровью. Свободной рукой он болезненно сдавил его плечо, подставляясь навстречу грубым прикосновениям родного между ног. Спальню заполнило тяжелое дыхание, трение ткани об кожу и еле различимые всхлипы Стикса. Невыносимо душно теперь стало обоим. Их сородичи видели седьмой сон, лежа рядом, пока они только входили во вкус, упиваясь кровью друг друга. Ахерон нетерпеливо стянул с него и с себя нижнее белье. Стикс ощутимо вздрогнул, чувствуя, как ему в промежность уперся горячий член. Процесс взаимного кормления кровью пришлось прервать, когда Ахерон отпустил шею Стикса и протянул к его лицу два пальца левой руки, влезая ими между острых зубов в полный крови рот.  Стикс шире раскрыл окровавленную пасть, чувствуя, как два пальца сжимают по бокам его язык и лезут глубже в глотку, собирая розовую от крови слюну. Заглатывая пальцы глубже, Стикс приоткрыл глаза, и от одного вида перемазанного его кровью Ахерона, уже мало похожего на человека, внизу живота предательски засвербело. С хищным рвением ему между ног влезли два пальца, растягивая его безо всякого терпения. Ахерон хрипел, подобно животному, сжав правой рукой в кулак рубашку на груди Стикса, пока он в предвкушении терся тазом об его бедра. Разыгравшись, он до боли надавил на чужую простату, и лишь когда Стикс мучительно застонал, они вспомнили про Коцита с Флегетоном на второй половине кровати. Ахерон правой рукой закрыл близкому рот, проверяя слышимость ритмичными движениями левой руки. На глаза Стикса навернулись слезы, пока Ахерон, похотливо улыбаясь, достал пальцы и приставил головку. Он прижал Стикса лбом к стене и подхватил рукой бедро под коленом, раздвигая его ноги еще шире вдоль стены. С каждым движением тазом, Стикс сдавленно шипел в ладонь, растягиваясь на толстом члене. Ахерон горячо дышал, на выдохе шепча ему в ухо несвязные пошлости. Металлический пирсинг на головке елозит вдоль простаты, шепот превращается в хрип, острые зубы кусают за загривок до крови, и Стикс натурально плачет от удовольствия в невыносимо душной спальне. На второй половине кровати, не пытаясь залезть на стену в разыгравшихся чувствах, Флегетон лежал на плече у Коцита, листая с ним ленту в телефоне. Спустя весьма продолжительное время, когда читать новости обоим надоело, Флегетон тяжело вздохнул, открыл заметки и набрал: «Предлагаю их спугнуть», Коцит взял у него телефон, печатая в заметке в ответ: «Мы после такого будем спать в подъезде на батарее», Флегетон сдавленно засмеялся и набрал в ответ: «Ничто не выдавало в Штирлице русского шпиона, кроме…»  Он выключил телефон, кивая в сторону злосчастной стены. Коцит и Флегетон, не выдавая своего присутствия, внимательно прислушались к близким – Стикс сдавленно стонал в руку Ахерону, пока все представление явно близилось к развязке. Несколько пошлых, хлюпающих звуков, и неугомонные звери сцепились в шумном и мокром поцелуе, доводя друг друга до края. Когда хрипящие вздохи удовольствия окончательно смолкли, слышно стало только как Ахерон по-хозяйски ворчит что-то себе в усы и обнимает размякшего Стикса, окончательно ровняя того со стеной.  Последним в заметке значилось «В следующий раз пусть едут вдвоем драить тачку».