Just give me absolution, Father

      Закатные лучи проникают сквозь высокие витражные окна, заливая всю церковь изнутри: скамейки, алтарь, предметы убранства - все нежно переливается в мягком свете. Пустота. На скамейках никто не сидит, почти все служители давно разошлись. Тишина. Никто не молится, не ходит по проходу, не переговаривается между собой. Воскресная служба прошла несколько часов назад, все давно ушли. Единичные прихожане церкви, что просили о исповеди уже закончили и начинали готовиться ко сну в своих домах. Время клонится к ночи, никто сегодня больше не придет. Лишь прислушавшись, можно услышать слабое нарушение тишины. На исповедальню падает мягкий свет, сквозь щели проникая внутрь. Там двое: святой отец, что принимает последнюю на сегодня исповедь, и полицейский, что решил покаяться в своих грехах. — Вы просили о исповеди, чтобы молчать? — священник сидит с прямой спиной, смотря ровно перед собой. Голос его необычно холоден и резок, хотя для прихожан он кажется одним из самых приятных и понимающих людей, кому не страшно открыть все свои грехи. — Я первый раз на исповеди, неужели ты не должен мне помочь? — откинувшись спиной о стену, полицейский слишком расслаблен и весел для подобного таинства. — "Вы". — коротко поправляет, а после небольшой паузы продолжает, — Вам стоит искренне поделиться тем, в чем Вы считаете, что грешны, что Вас беспокоит и не даёт спокойно жить и спать по ночам, — он напряжён с того самого момента, как увидел цвет формы этого человека в резное окно. Кроме него это не мог быть никто другой, и Отец Ян оказался прав. — Как там?.. Ах, да, Святой Отец, я согрешил, — губы растягиваются в ухмылке от нелепости ситуации. Все естество офицера сопротивляется тому, чтобы обращаться к юнцу на "Вы", называть его "Отец Ян" или "Святой Отец", не смотря на то, что он уже это делал ранее. Потому что он младше, потому что они знакомы достаточно, и потому что он совсем не святой. После фразы наступает короткое молчание. — В чем Вы грешны? — Ты знаешь. — Нужно, что бы Вы знали, признавали и раскаивались. — А тебе не нужно в этом раскаиваться? — Сейчас на исповедь пришел не я. — Тебе хочется услышать о том, в чем я грешен? — Нет, мне нужно услышать, в чем Вы считаете себя грешным, что бы помочь отпустить это. — А если в этих грехах замешан ты? — молчание длится некоторое время, пока офицер Бан не решает продолжить, — Не кажется ли тебе абсурдной вся ситуация? Я вас покрываю, участвую в сделках, получаю за это деньги, конкретно от тебя, кстати, и при этом должен покаяться в грехах. Не грешен ли ты больше меня? А остался вообще Бог в этом месте? — Вы сами сюда пришли. Делам церкви и полиции здесь нет места, за это мы все будем гореть в аду. Если хотите покаяться в этом, то я не смогу отпустить этот грех. Потому что я знаю, что Вы не искренне, и что это продолжится дальше. Если не хотите исповедаться, тогда мы разойдемся сейчас же, — голос не дрогнул ни на секунду. Все так же холоден, спина прямая, но по сжавшимся кулакам на коленях можно понять, что ему эта тема не нравится. — Я сам сюда пришел, верно. Ты так избегаешь того факта, что мы с тобой погрязли в одних грехах, и все ещё пытаешься держать дистанцию. Интересно, твои прихожане догадываются о том, что их дорогой Отец Ян грешен на столько, на сколько они и представить не могут? Сколько вы храните здесь этой дряни, убивающей людей? — Мы не продаем это на прямую людям. И это не убивает. — Но продаете тем, кто это делает за вас. Какая разница? — Вас это так беспокоит? Кажется, я не замечал за вами особой морали. Я ухожу, вы пришли поиграть, у меня нет времени. — Мне не дают спать по ночам другие мысли.       Священник, только собирающийся вставать, замирает на месте. — Это ведь не единственный наш общий грех, — полицейский смотрит на резное окошко, стараясь разглядеть лицо, но видит лишь очертания холодного профиля. — Тогда, на одной из сделок, когда мы впервые были одни. Вы взяли меня, Отец Ян. Мне пришлось взять отгул на первую половину дня после, а машину отвезти в химчистку. — Разве это не было обоюдно? — Было. Мой грех лишь в том, что теперь я не могу не думать о той ночи. Не часто я позволяю так обращаться с собой. — Вам не понравилось? — Наоборот. Мне понравилось подчиняться Вам, Отец Ян. Понравилось, как вы вжимали меня в машину, как заламывали и держали руки, насаживая на себя. Но прошло уже больше месяца, а нам все не удавалось остаться наедине. Мой грех в том, Отец Ян, что я хочу ещё. Что я каждую ночь мучаюсь бессонницей, думая о Вас. Мой грех в том, что я трогаю себя, вспоминая ту ночь. Я раздвигаю ноги, стоит мне прикрыть глаза и вспомнить Ваш холодный взгляд. Пальцев мне было недостаточно, пришлось купить пару игрушек, но они не заменят Вас, — верхние пуговицы на рубашке пришлось расстегнуть. — Вы ни разу не ответили на вопрос, зачем пришли, — слюну пришлось сглотнуть, а спиной откинуться назад. Воспоминания той ночи преследовали его все это время. Он не помнил, как смог отпустить себя, но четко помнил, как надавил на плечи офицера, заставляя опуститься перед ним на колени. — Я пришел за тобой. Ни один человек, с кем я был, ещё не подчинял меня себе и физически, и морально. Ни один член в себе я не ощущал так долго после. И ни одного человека я не хотел так сильно, уже добившись.       Слышится звук одной из дверей и быстрые шаги. Перед офицером Баном открывается, и так же быстро закрывается дверь, а над его собственным нависает красивое лицо с холодным прищуром, обрамленное светлыми волосами. Моментально становится тесно и душно. За волосы на затылке хватают, дёргая назад, заставляя смотреть снизу вверх. — Обязательно было устраивать этот цирк? Вы могли просто прийти ко мне. — тихое шипение, смотря в довольные глаза снизу, — И используйте подобающее обращение на "Вы", что за фамильярность. — К чему условности, ты ведь уже здесь. Глаза холодные, но пламя в них все ещё есть. Ты грешен, Чонин, ещё больше, чем я, так зачем сопротивляешься и бегаешь от меня? — Я не бегаю. — Тогда что? — Я не должен ни с кем спать, — в глазах и правда загорается пламя, становясь все больше, пока рука сжимает волосы на затылке. — Брось. Ты уже это сделал. И я вижу, что хочешь ещё. Какой в этом толк, если от воздержания ты набрасываешься на людей, словно дикое животное, подминая и подчиняя себе, — затылок колет, по спине бегут мурашки. Он скучал по этому ощущению. Единственным человеком, который смог его подчинить, подсадить на себя за один раз оказался грешный священник, замешанный в торговле запрещенными веществами. Какая ирония. — Та ночь была лишь ошибкой и исключением. Впервые с момента начала обучения. — Ты говоришь, что это была ошибка, но повторяешь ее. — не смотря на положение, он все ещё расслаблен, губы растягиваются в нахальной ухмылке, а в глазах азарт и вызов, — Ты говоришь, что это исключение, но сорвался почти сразу же ко мне. Ты хочешь меня. А я хочу тебя, так зачем ты бегаешь от меня, зачем продолжаешь строить святого? Ты уже нарушил все правила, какие мог. Просто отпусти себя и сделай это. Снова.       Они смотрят друг другу в глаза, кажется вечность. В одних горит вызов, в других плещется сдерживаемое желание. Ещё мгновение и Отец Ян, дёрнув рукой, запрокидывает голову ещё выше, целуя офицера. Он втягивает его губы, кусает их, не даёт Бану и шевельнуть головой, хотя тот пытается отвечать так же кусаче, жадно, резко. Это мало становится похоже на поцелуй. Вторую руку священник кладет на горло Бана, под кадык, надавливая и удерживая. Офицер хватается руками за талию и бедра, скрытую черными одеждами, сжимает, двигает к себе ближе, распахивает ткань, пытается растегнуть пуговицы, добраться до брюк. Его руки откидывают его, самостоятельно расправляясь с пряжкой ремня и молнией, вынимая твердый член, другой рукой наклоняя голову Кристофера к нему. Он не противится, подчиняется, вбирая в рот полностью, пока давит рука. Отец Ян задаёт темп быстрый, за волосы перехватывается крепче, надавливая периодически на затылок сильнее, входя полностью, чувствуя как стенки горла сдавливают его. Обычно он себя не трогает, так что понимает, что долго не протянет, но в голове уже сложился план действий, который не хочется менять. Возможно, он повторяется, но разве это имеет значение, когда так хорошо?       Крис урчит, сглатывает, старается водить языком, сделать приятнее, но это не возможно в таком темпе. Ему нравится такое обращение, он хочет ещё. По пояснице бегут мурашки, возбуждение накатывает волнами по всему телу. Хочется больше, сильнее. Он сам притягивает его за бедра, а Отцу Яну это не нравится, ему хочется обладать этим человеком полностью. Он резко его отстраняет от себя, нависая в нескольких миллиметрах от облестящих припухших губ. — Надеюсь, Вы не глупы и подготовились, раз за этим сюда и пришели. Вставайте и поворачивайтесь, — в глазах уже давно не плещется пламя, оно разгорелось пожаром, сжигая душу, перебираясь на тело.       Бан подрывается, пытается встать и повернуться, но место слишком мало для двоих взрослых мужчин. Он неуклюже встаёт коленями на скамью, спуская, на сколько может, форменные брюки, доставя из кармана пакетик со смазкой. Стоило переодеться с работы, но он боялся опоздать. Не переоделся, но сделал другое... — Вы действительно готовились, — Отец Ян хмыкает, нащупывая пробку, надавливая на нее, прежде чем вытащить.       Кристофер выдыхает, пытается расставить ноги шире, но это просто не возможно. В руку отдают игрушку и шепчут, что бы он держал ее крепко и не ронял. Священнику пришлось немного скорректировал свои планы. Он просовывает два пальца на пробу в отверстие, вставляет третий, проверяя, может ли он войти сразу. Член все ещё мокрый от слюны, но Отец Ян все равно добавляет смазки из пакетика, что ему отдал Бан, смазывает отверстие, пропихивая ее внутрь. Он крепко хватается за торс, придвигаясь ближе, входя плавно одним толчком до конца, жмурясь, сжимая под пальцами кожу. Бан скулит, ощущая в себе длинный член, который так хорошо его наполнял в прошлый раз, который он вспоминал все эти ночи, безрезультатно пытаясь заменить игрушками. Так хорошо. Он чувствует себя наполненно, правильно, чувствует, как крепко держат его руки, ему хочется, что бы они его подчиняли, удерживали, сжимали сильно. Из горла вырываются короткие, но частые стоны, он воздух вдыхает сквозь сжатые зубы, шипя. Брови сведены к переносице, а свободная рука пытается ухватиться за стену. Отец Ян прижимает его к себе, перехватывая поперек груди, двигается ритмично, глубоко, выдыхая на ухо, хмурясь и кусая за шею. Его член так хорошо сжимают, так горячо и внутри, и снаружи, где он хватается руками за крепкое тело.       Слишится громкий хлопок закрывающейся двери. Священник замирает, слушая шаги, что разносятся эхом в полупустой церкви. На улице уже стемнело, наступила ночь - в такое время редко кто посещал это место. Шаги стихают, и слышится скрип скамьи, на которую сел человек. Отец Ян перехватывает торс одной рукой, вторую прижимая ко рту, крепко держа удерживая, шепчет на ухо: — Вам стоит быть очень тихим, офицер Бан, потому что у меня нет абсолютно никакой выдержки, когда дело касается Вас. Постарайтесь, иначе Вы запятнаете нас обоих позором, если нас обнаружат, — после чего он толкается особенно глубоко, вырывая выдох из Криса, который сжался ещё сильнее.       Лицо под рукой краснеет, сердце заходится в бешеном ритме. Офицер Бан не особо верит в Бога, так что ему было плевать на грехи, что они совершают. Но ему точно было не плевать на репутацию свою и Отца Яна. И уж точно он не ожидал, что кто-то после заката солнца придет молиться сюда. Он старается молчать, рука, закрывающая ему рот, помогает, но ему кажется, что все его выдохи на столько громкие, что разносятся по всей церкви. Священник продолжает двигаться внутри него, от чего глаза закатываются, а сознание начинает уплывать. Адреналин подскакивает от того, что их могут увидеть, сердце бешенно колотится. Ему хочется, что бы Отец Ян на мгновение прекратил, пока этот кто-то не уйдет, но одновременно с этим он со стыдом признает сам себе, что его безумно заводит тот факт, что посторонний человек может увидеть, как его, офицера полиции, которого уважают горожане и приветственно улыбаются каждый раз при встрече, трахает всеми любимый милый священник, к которому обращаются за советом и приходят поговорить. Что его сжимают в своих руках, зажимая рот, проникая жестко, быстро и глубоко, и все это прямо внутри церкви, в исповедальне.       Они не отмоются от позора, если их застукают. Но каждого это заводит до бешенно колотящегося сердца, до колом стоящих членов, до закатываемых глаз. Отец Ян толкается, сбившись с ритма ещё несколько раз, входя особенно глубоко в последний и крупно изливаясь внутри, кусая плечо и тяжело дыша. Бан тянется к своему члену, но священник перехватывает его руку, сжимая член у основания. — Нет, офицер, я не разрешал Вам кончать, — шепчет очень тихо, облизывая ушную раковиную.       Кристоферу хочется скулить, он заламывает брови, сжимаясь на члене, стараясь продлить удовольствие, но его сжимают за талию, откидывают спиной на грудь и удерживают, все ещё прижимая ладонь ко рту. Твердый член все ещё внутри него, затыкающий сперму, пульсирующий и горячий. Крис дышит сбито, возбуждённо. Ему нужна разрядка, но он замирает и ждёт. Вскоре они слышат шаги, а после хлопок закрывающейся двери. Отец Ян убирает руку от рта. — Вы молодец, очень хорошо справились. Но я думаю, что Вы все равно заслуживаете наказание за все, что натворили.       Он забирает пробку из сжатой руки, выходит из тела Бана и вставляет ее вместо себя. В ответ скулят, крутят бедрами, но получают лишь короткий шлепок. — Сейчас Вы выйдете, облокотитесь на спинку скамьи, выставив свой зад для меня и будете ждать, — голос священника хоть и сбит, но все так же холоден и отстранён.       Крис подчиняется, неуклюже вываливаясь из душной исповедальни на дрожащих ногах. Брюки мешаются, так что он снимает их, кидая рядом с собой и делает то, что ему приказали. Он умеет выполнять приказы, если они от правильного человека. Воздух в церкви прохладный на контрасте с разгоряченной кожей. Член болезненно ноет, наполненная дырка сжимается вокруг пробки и он чувствует, как несколько капель просачиваются сквозь нее, стекая по бедру. Это смущает и заставляет чувствовать себя подчинённым и нуждающимся. Кажется, проходит вечность - в своих мыслях он даже не слышит, как к нему подошли. Понимает это только, когда чувствует, как его ягодицы оглаживают, мнут и раздвигают. Остывшее тело снова покрывается румянцем а глаза стыдливо опускаются. В тесном темном помещении все ощущалось не так остро. — Преступление, что эту задницу весь месяц имели игрушками. — Разве я говорил, что только ими? — Крис смущён, но длинный язык не скрыть за смущением. — И много ли членов побывало в Вас? Много ли людей трахают офицера-любимчика города? — Не так уж и много. Знаешь, обычно предпочитаю быть сверху, но после того, как ты взял меня, чувствую себя, будто течная сука, которой так и хочется что-нибудь вставить в свой зад. Не нашлось ни одного человека, который хотел бы меня нагнуть так сильно, как ты. Может, поможешь мне с этим? — он прогибается сильнее, расставляя ноги. Отец Ян лишь хмыкает на это.       Разносится громкой звук шлепка, отскакивающий эхом от стен. Кожа горит, губы плотно сомкнуты, но лишь на мгновение, претерпев боль. Удивление мешается с болью, все ещё не опавший член дёргается. — Я имел ввиду твой член в своей заднице, но ты решил выпороть меня посреди церкви? Кажется ты должен был отпустить мне грехи, а не добавить новых, — говорит с лёгким шипением от ощущения руки, поглаживающей место удара. — "Вы". Не помню, что бы мы с Вами переходили на "ты", офицер Бан, а Вы все продолжаете фамильярничать — заставив раздвинуть ноги шире и оттянув одной рукой ягодицу, шлёпает снова, но на этот раз рука опускается ровно посередине - на пробку. — Мгм-ф... К черту формальности, Чонин, мы уже давно их переступили. К тому же, я старше, — губы искусаны, дыхание сбитое, но он не может остановить поток слов, что льется из него.       Рука резко опускается в то же место, загоняя пробку глубже. Слышится мычание и лёгкий треск скамьи, что сжимают сильные руки. Ноги трясутся. — Не упоминайте черта в храме. А ко мне обращайтесь, как подобает - "Отец Ян", здесь не играет роли возраст. Вы согрешили и ни раз, так что мне стоит наказать Вас за это. — Сначала выебал меня здесь, в святом месте, глуша стоны, кончил внутрь, а теперь называешь грешником и наказываешь? Не кажется ли тебе, что ты тоже заслуживаешь наказания? — Ты и есть мое наказание. — Отец Ян срывается, закусывая губу, ударяя ладонью по ягодице. — За то, что превратил исповедь в непотребство, — удар, — За сквернословие, — удар, — За не уважение и фамильярность, — удар, — За то, что пришел сюда с нечистыми мыслями. — последний шлепок вновь пришелся по пробке, из-под которой вновь просочились несколько капель семени, — Есть ли ещё что-то, за что ты должен получить наказание? — Отец Ян, Вы наконец-то отпустили себя? — даже в таком положении, открытый, он продолжает язвить, — Нравится пороть грешников? Скольких ты уже нагнул? Если так нравится, то можешь просто пороть меня без причины. — Ты ведь даже не воздерживался перед исповедью, — шлепок приходится по красной ягодице, Крис шипит и жмурится, но больше не произносит звуков, — Не был искреннен изначально, — шлепок по второй, такой же красной ягодице, и теперь слышится короткий стон, — Не признавал свои грехи, — шлепок по обеим сразу, вызвавший ещё один стон и подкашивающиеся ноги. Отец Ян подхватил его под грудью, оглаживая зад, заставляя чувствовать боль вперемешку с удовольствием. — Продолжаешь перечислять мои грехи, игнорируя вопросы. Ты и раньше предпочитал игнорировать меня, но кажется, что этот этап мы уже прошли? — Нет ни каких "мы". Я тебя не игнорировал, - священник продолжает разглаживает красную кожу, заставляя офицера шипеть, отвечая на вопросы — С момента начала учебы я ни с кем не спал, ты это знаешь. Так что ты единственный за долгое время, кого я, твоими словами, "нагнул". После той ночи я так же ни с кем не был, — отвечает на ранее проигнорированный вопрос. — Слишком уж ты хорошо держался тогда для первого раза за долгое время. Ни когда не поверю, что ты действительно держал целибат несколько лет, а-ах.. — Бан срывается в конце предложения, когда чувствует на ягодице очередной шлепок. Менее интенсивный, чем прошлые, но кожа уже горит от ударов так сильно, что любое прикосновение отдает жаром и болью. — Моего прошлого опыта было достаточно для того, что бы ты весь месяц мозолил мне глаза. — удар пришелся на бедро. От неожиданности офицер вскрикнул, тут же заглушая себя ладонью, — Убери руку, я хочу тебя слышать, — рука перестает поддерживать под грудью, вместо этого впиваясь в волосы и оттягивая голову назад, заставляя прогнуться ещё сильнее. — Не боишься, что меня услышат снаружи? Что снова зайдут и увидят нас? — он говорит с придыханием, ощущая попеременно боль от натянутых волос и руки, что снова опустилась на бедро. Завтра точно будут синяки. — Ты пришел сюда с одним намерением. В том, что нас здесь увидят, виноват будешь только ты, но ко дну мы пойдем оба, — шлепок приходится ровно под ягодицы, от чего слышится скулеж и громкие вдохи. — Сначала говоришь, что не игнорировал меня, а после утверждаешь... — дыхание приходится перевести, и лишь после продолжить, возвращаясь к прошлому ответу на вопрос, — А потом утверждаешь, что я мозолил тебе глаза... — грудь вздымается от глубокого дыхания, сердце заходится бешенно, ощущая очередную боль от удара, — Хотя ты был именно тем, кто первый сорвался. — Я был первым, кто сорвался, — он смотрит на покрасневшую ладонь, уже не чувствуя ответной боли в ней, а лишь покалывание, — Но ты был тем, кто начал весь этот цирк, — ладонь проходится коротким ударом под ягодицами, заставляя пробку слегка двигаться. Бан не перестает скулить, кусая губы и сводя брови, — Именно ты испытывал меня, говорил недвусмысленные фразы, прикасался ко мне, смотрел на меня так, будто хотел наброситься. Но оказалось, что тебе было нужно, что бы набросились на тебя, — он натягивает волосы на затылке, приближая лицо к уху и шипя свои последние слова. — Конечно я хотел тебя. Ты бы видел себя со стороны, — кожу снова растирают, а после надавливают на пробку, вырывая стон на вздохе, — Сначала был таким скромным молодым священником, только закончивший учебу, всем помогал, святил своей улыбкой, смущался от каждого моего взгляда, мгм-х, — пробку продолжают двигать, ноги начинают дрожать, а воспоминания путаться, — Ты красивый, знаешь? И выглядишь таким невинным. Я хотел тебя. Хотел подчинить себе, взять, ха-а, — между шеей и плечом чувствуется сильный укус, а половинки растирают и мнут. Бан вьется, скулит, но его крепко удерживают на месте, — Но потом тебя начали водить на встречи, где ты стоял уже такой недоступный, холодный, с острыми глазами. Тогда я понял, что впервые хочу подчиниться. И ты уже точно не был невинен.       Священник молчит, продолжая кусать шею и плечи, тяжело дыша. Он ненадолго отпускает Кристофера, а после садится на скамью, вновь расстегивая свои брюки и спуская их. Смотрит на офицера, как бы не понимая, почему от медлит.       Спустя мгновение он садится на колени священника лицом к лицу. Длинные пальцы спускаются по синей рубашке, расстегивая пуговицы, проходясь по торсу. Отцу Яну нравится открывшийся перед ним вид, он кусает губы, гладит и наслаждается этим. У Криса щеки горят: он все ещё не получил разрядки, пробка плохо держит сперму внутри, так что он чувствует струйки, стекающие по бёдрам. Священник придвигает его ближе к себе, приподнимая и спускаясь немного ниже сам. — Скажи, зачем тебе это все? — голос Бана хриплый, а взгляд хоть и возбуждённый, но видится в них серьезность вопроса. — Тебя это не касается. Ты тоже в этом замешан, но я не спрашиваю, — он оглаживает бедра, проходясь по горячим ягодицам, слыша тяжёлые выдохи от своих действий. — Я грешник. Мне плевать на людей, когда за это хорошо платят. Меня не страшит ад, я не верю в это. Но я ни когда не поверю, что тебе не страшно, ведь ты здесь не просто так оказался. — Меня не спрашивали. Просто привели в первый раз, а после уже вопросов я не задавал сам. Боюсь я или нет, тебя не должно волновать, за свои поступки и грехи я буду отвечать сам. А теперь, будь добр, прекрати трепаться и сядь на мой член. — Такие грязные слова из такого красивого рта? Кто бы мог подумать, что всеобщий любимец так извращен и горяч, — он потирается ягодицами о член священника, проходясь пробкой по нему, — Хочу, что бы ты довел меня до такого состояния, до которого не удавалось доводить ни кому, — на лице читаются азарт и вызов. И Отец Ян принимает вызов, переносит азарт на себя, крепче перехватывая бедра. — Я возьму тебя, — смотри прямо в глаза, — Используя вместо смазки сперму внутри, — вытаскивает язык, смачивая пересохшие губы, — И я хочу слышать тебя. Так громко, как ты сможешь, пока будешь прыгать на мне, взбивая сперму вокруг моего члена в своей дырке. Ты можешь кончить, когда захочешь, но я не отпущу тебя, пока не кончу сам.       Крис не отвечает, лишь облизывает губы и коротко стонет, когда из него вынимают пробку, а сперма начинает стекать и капать из отверстия. Он помогает опустить себя на член, хватаясь за плечи, насаживаясь и начиная двигаться. Отец Ян кусает его за соски, оставляет на груди засосы, раздвигает руками ягодицы, собирая пальцами сперму, что вытекла, просовывая их в отверстие, пока там находится его член. Крис срывается на стон, ощущая рядом с членом пальцы. Сперма выливается ещё больше, пачкая ладонь священника, хлюпая. Он смотрит холодным, но диким взглядом, начиная подмахивать бедрами, придерживая Кристофера. Тот смотрит на все ещё застегнутую стуану и тянется, что бы распахнуть ее. Под ней абсолютно ни чего нет и он стонет, касаясь голой кожи. Тело священника подтянутое, красивое и Кристофер совершенно не ожидал это увидеть. Он хочет касаться его, оставлять следы, целовать, но как только он тянется, губами к груди, Отец Ян вытаскивает пальцы, подхватывая Криса под бедра и начиная жёстко насаживать его на себя. Крис хватает воздух ртом, цепляется за плечи, чувствуя член ещё глубже, чем до этого, из горла вырывая громкие стоны. Их все ещё могут здесь застукать, но так плевать.       Воротник священника все ещё держит белая колоратка, так что Крис срывает ее, распахивая одеяния до конца, хватаясь за голую кожу, притягивая отца Яна ближе. Он наконец кусает его шею, мычит громко на ухо, старается двигаться на члене, но ему не дают свободы, крепко сжимая и насаживая на себя. Кристофер задыхается, чувствуя, как сперма вытекает из него и взбивается у входа, слыша, как это все пошло хлюпает. Тянется к своему члену рукой, надрачивая, и не успевает даже осознать, как кончает на кубики пресса, по которым тут же растекается сперма, потому что Отец Ян не останавливается, продолжая врываться в Кристофера. Она стекает ниже, к паху, смешиваясь со спермой священника у основания члена, который входит на всю длину. Он стонет от того, как сжимается отверстие вокруг него от сверхстимулиции. Крис скулит, сжимается еще сильнее, пытается уйти от толчков, но только без сил падает на Отца Яна, позволяя трахать себя. — Не думал, что после всего ты все ещё можешь быть таким узким. Я собираюсь трахать тебя сегодня всю ночь, каждый раз наполняя своей спермой, а после снова ее взбивая. Я наполню тебя и сейчас, заткну все пробкой, а после мы поедем к тебе или ко мне, где я тебя вылижу, дам небольшую передышку твоей дырке, трахая в рот, а после снова буду брать тебя в зад, наполняя своим членом, кончая внутрь, пока полностью все не выжму из себя. Я ведь даже не прикасался к себе все это время, так что тебе придется скулить и стонать подо мной до самого утра.       Крис мало что понимал, но его уши и щеки горели, стоны превратились в всхлипы, на глаза навернулись слезы, а лицо выглядело жалостливо, пока в него выбивались, надрачивая его член. — Пожалуйста... — казалось, что ещё чуть-чуть и слезы прольются на его прекрасном лице. — Чего ты хочешь? — П... Поцелуй меня, пожалуйста.       Отец Ян притягивает его, целуя, сбиваясь с ритма, входя сильнее. притягивает к себе, кончая внутрь во второй раз, чувствуя, как в его руку выплёскивается Крис, а его тело обмякает.       Они сидят так какое то время, дыша загнанно и глубоко. Священник смотрит в лицо напротив, на котором читается удовлетворение и сытость. Он приподнимает Криса, выходя из него, вставлет пробку. Тот лишь скулит, вновь падая на грудь. Тело ломит от неудобной позы, а дыхание не хочет восстанавливаться. Спустя ещё несколько минут он приходит в себя, возвращая свою нахальную улыбку, хотя слезы в глазах все ещё стоят. — Что ты говорил на счёт того, что бы вылизать меня, а после наполнять до самого утра? — Мне казалось, что ты остался без сил. — Я быстро восстанавливаюсь. Так что? Моя машина стоит у входа. — Ты будешь молить о том, что бы я остановился, — в глазах священника вновь загорается огонь.