Ты - мой мир

Дождь. Капля за каплей стекали вниз по трубам. Каждый раз, когда становилось плохо, больно, тоскливо он приходил сюда и оббивал порог дома. Каждый раз его встречали чуть ли не распростёртыми объятиями, кружкой горячего чая и печеньем. Каждый раз...        И он вновь идёт по уже такой знакомой дороге. Его глаза уже на мокром месте и он не может себе и представить, что скажут о нём другие, ведь для Козырева - младшего мнение окружающих было важно. Он не хотел казаться сыном человека, который не дал матери посмотреть тело своего умершего ребёнка. Он не хотел казаться слабым, но именно слабость сейчас заставляла его топать, под дождём, в сторону, казалось бы его самого любимого, но и ненавистного дома. Ненавистного, потому что он не хочет казаться слабым. Стёпа оказывается в каком-то круговороте, где мысли вращаются со скоростью света и они всегда возвращаются в одно и то же, в одну и ту же фразу - "слабак". Порог дома семьи Сорока он переступает быстро. Не так, как в прошлые разы. Он не мнётся, думая, нажать на звонок или уйти? Нет. В этот раз Степан уверенно звонит в звонок и терпеливо ожидает, пока его верный слушатель, лучший друг откроет дверь. Данко открывает дверь практически сразу, ибо он проходил мимо двери. Парниша в немом ужасе и шоке смотрит на промокшего, и явно уставшего, Стёпку. Уже заведя его домой, переодев и, как обычно переживая как о моральном, так и физическом состоянии парниши, Данко сразу поспешил его осмотреть, на что Козырев спокойно ответил: — Со мной всё в порядке, — он принимает футболку Данко и шорты, что спокойно покоились, практически для него — У меня есть разговор — Да, конечно. Я слушаю Как очень хороший слушатель, Сорока садиться напротив Козырева и навостряет уши. Его кончики чёрных волос свисают с головы в разные стороны. Глаза-хамелеоны смотрят чисто на Стёпу. Данко Сорока выглядел, как все. Чёрные, чуть длинные волосы, бледная кожа с еле заметными веснушками, тонкие руки и ноги и...глаза-хамелеоны. Эти то серые, то изумрудные при свете лучей, глаза...Они каждый раз манили Козырева... Помотав головой, Стёпа вновь встречает взгляд глаз и вздыхает. — Скажи честно, я тебе надоел? — Что? Нет, конечно, Стёп. С чего бы так?, — он слегка придвигается к нему и ложит руку на плечо — Ты мне не надоел, это я честно тебе говорю. — Ладно, проехали..., — парень явно не мог просто так это всё выпалить на него. Хотел, думал, подбирал слова, но не смог. Слабак. Мысли вновь вернулись к юноше с тем же сильным настроем, что были ранее. Они опять крутились в его голове, пока мальчишка сидел, опустив голову. Данко подвигается ещё ближе, по-дружески обнимая его за плечи. — Тебя что-то тяготит?, — это даже скорее не вопрос, а утверждение — Расскажи же. Ты же знаешь, что я не брошу тебя. Они знакомы целую вечность, доверяли друг другу свои секреты, тайны и прочее. Могли часами обсуждать тему за темой. Их сердца так и стремились друг к другу. Стёпа не может без вечернего звонка лучшему другу. Ну не может и всё. Ему нужно обязательно позвонить и узнать, как же Данко поживает. Но именно их отношения и привели к чувствам. Именно их открытость, схожесть в интересах и во взглядах. У них даже одинаковые серьги. Ну потому что друзья они, лучшие. — Я слабак...Жалкий слабак. — Ну нет. Стёп, я знаю тебя. Никакой ты не слабак. — Слабак! Самый настоящий! Трус! И...И вообще, лучше бы меня не было!, — Козырев выскакивает с кровати и уже кричит последние слова — Мне все так говорят! И правильно! И..И эта серьга...Ужасная! Просто невыносима! — Успокойся, всё хорошо. Никакой ты не трус и не слабак. Успокойся Юноша продолжает кричать. Дрожащими руками он начинает убирать серьгу, выкидывая её. Затем он просто останавливается. Как же всё задолбало. Хотелось исчезнуть. Исчезнуть и никогда более не возвращаться в этот долбанный мир, встречаться с заевшими одно и тоже, людьми. И их долбанутыми стереотипами о жизни. А вдруг, он другой? Вдруг, вообще, влюбился в лучшего друга и не может признать, поскольку его папаша, вечно пропадающий на работе и до тошноты правильный, внушил ему, что человек должен любить только человека другого пола. И быть по-другому не может. Сорока очень осторожно сажает Стёпу обратно. Быстро уходит на кухню и наливает крепкого чая. Он накладывает печенье, что приготовил собственноручно, с крошкой шоколада, и направился обратно. Козырев дрожит. Дрожит так, будто его током шибануло, или же вовсе, попытались напасть. Данко его поит с кружки, словно малыша. Укутывает в одеяло и кормит печеньем. Правда, печенье парень ест сам. Он сухо ест, даже не смотря на самого друга. А тому и не надо. Главное - чтобы тот успокоился и пришёл в норму, уходя уже с улыбкой на губах. — Успокойся, всё хорошо. Я с тобой. Ты можешь у меня переночевать, если хочешь. В школу вместе потом пойдём. — Почему...?, — он спрашивает хрипло, осевшим голосом. И впервые за несколько минут смотрит на собеседника — Что почему?, — его тон мягкий, нежный. От чего по телу Степана идут мурашки — Почему ты...так..заботишься обо мне? — Ну, почему-почему. Хороший товарищ ты, верный слову своему. Да и вообще человек порядочный. Слабак. Третий раз по всему телу разносится эхо. Парень невольно опускает взгляд на его губы, но задерживаться он там не спешил, и опускает. Конечно, он очень благодарен парнише за его открытость с ним, но сердце...Оно разбивалось, потому что на самом деле Козырев хотел услышать "потому что я люблю тебя". Данко поджимает нижнюю губу и подаёт серьгу. Теперь выбор только за юношей: остаться тут, как и предложил Сорока, или же уйти. Набравшись смелости, Стёпа откидывает одеяло и отодвигает табуретку, где собственно и лежала тарелка с кружкой, а после очень осторожно приблизился к лицу товарища, накрывая его губы своими. Данко сначала опешил, но вскоре ответил, поддаваясь вперёд и оказываясь вплотную прижатым к Козыреву. Второму кажется, что всё, что происходило до этого момента уже не столь важны, как этот. Он аккуратно целует его, обнимая. А Сорока в ответ прижимается, жмётся так сильно, словно не хочет уходить куда-то. Да и это оказалось правдой. Сердце Стёпы стучало быстро, отчеканивая непонятный для него ритм, но впервые он ощутил спокойствие и умиротворение в ранее бушующей душе. Отстраниться всё же пришлось. Воздуха стало мало. Лёгкие слегка жгло от такого резкого поворота, но это уже не важно. Стёпа очень осторожно, трепетно, сказал: — Я...Наконец, понял...Что твориться у меня на душе... — И что же...? — прижимаясь своим лбом ко лбу Козырева, Сорока восстанавливал сбитое поцелуем дыхание. — Любовь. Безбашенная., — Данко не совсем уверен в том, что она принадлежит именно ему, что Стёпа любит именно его, а потому хочет спросить, но не решается. Боится. На немой вопрос парень отвечает. Даже с некой гордостью — Я люблю тебя. То, что так хотел услышать парень. И то, что так давно скрывал и прятал в глубине себя Стёпа. — Нам придётся скрываться... — Плевать. — Взрослые нас не поймут... — Мне всё равно. — Они говорят это неправильно. Они говорят, это - ненормально, - Данко рассматривает такие родные глаза, а затем произносит — Пусть говорят дальше. Мне плевать. Я тоже люблю тебя