Колесо Фортуны

      Коттедж «Ракушка»       30 апреля 1998-го       Женевьева точно была не в себе. По крайней мере такой вывод сделали Гарри, Рон и Гермиона, когда она очнулась и увидела, что вокруг неё не серые и даже не белые каменные стены поместья Малфоев, а коттедж Билла и Флёр.       Сначала была истерика, потом абсолютное игнорирование. Конечно, к игнорированию Женевьевы можно было привыкнуть очень легко, однако это игнорирование было другим, более болезненным и ядовитым. Она молчала, не реагировала ни на что, кроме касаний, но и их она шугалась, чуть ли не закатываясь под кровать.       — Оставим её здесь? — шепотом спросил Рон вчера, поглядывая на лестницу.       Гермиона глубоко вздохнула.       — Ей нужно прийти в себя. — Она поджала ноги ближе, крепче прижимая их к груди. Гермиона замолчала, стиснула челюсти. Шрам на предплечье неустанно зудел.       Гарри в очередной раз ударил себя лбом о косяк и зажмурился, замерев на месте. Рон сочувственно оглядел слившегося с косяком друга и вздохнул. Он знал, что Гарри винит себя во всем случившемся: и в войне, и в том, что взял друзей разбираться с крестражами, в том, что пришлось пережить Женевьеве, Гермионе, Рону…       Да, перед друзьями он был виноват более всего. Это он определил уже давно, и с каждым днем его уверенность в том, что он вечный магнит неудач, укрепляется всё сильнее. Вот что ему стоило ослушаться «приказа» Женевьевы раньше? Что стоило не соглашаться с ней тогда, когда она говорила о его глупости? Он винил себя. Ему было невдомек, что его влияние на ситуацию намного меньше, чем могло бы. Он понятия не имел, что судьба уже давно сплела все события, что она смеётся над его потугами. Смеётся и плачет. Плачет… от горя.       — Она сильная, — пробормотал Гарри, скорее пытаясь уверить себя в этом, а не констатируя факт, — найдёт выход. Или новую проблему, на которую сможет переключиться и функционировать хоть сколько-то лучше, — ехидно усмехнулся он, оторвался от косяка и скатился спиной по нему на холодный пол, засев в тёмном проёме.       — Она не должна «переключаться на проблемы», Гарри, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. Она разжала объятия вокруг своих коленей и выпрямилась, стараясь придать своему голосу уверенность, которой не чувствовала. — Ей нужен покой. Нормальная еда, сон, чтобы прийти в себя… а не новые причины для… — Она запнулась, не в силах подобрать слово, которое описало бы то состояние, в котором пребывала их подруга.       — Для чего? — Рон мрачно фыркнул, потирая переносицу. — Для того, чтобы снова замкнуться в себе? Она и так уже неделю не говорит ни с кем, кроме односложных ответов. Смотрит в стену, как привидение. Может, ей хоть какая-то цель и нужна? Чтобы вспомнить, кто она такая.       — Для того, чтобы не сломаться окончательно, — парировал Гарри, не открывая глаз. Голос его был глухим от усталости. — И да, возможно, новая проблема — это единственный клей, который может скрепить осколки обратно. Потому что иначе они просто рассыплются.       Рон хотел что-то возразить, но в этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Все трое вздрогнули, руки инстинктивно потянулись к палочкам. В дверном проёме возникла Флёр. Она стояла, закутавшись в лёгкий шёлковый халат, её серебристые волосы в полумраке казались призрачным сиянием. На её прекрасном лице застыло выражение лёгкого удивления и беспокойства.       — Я услышала голоса, — тихо сказала она, её акцент становился заметнее от сна. — Всё хорошо? Женевьева…?       — Спит, — быстро ответила Гермиона, слишком быстро, выдавая нервозность. — Мы просто… не могли уснуть. Обсуждаем… дальнейшие планы.       Флёр внимательно посмотрела на каждого из них по очереди: на сгорбленного Гарри на полу, на мрачного Рона и на напряжённую Гермиону. Её взгляд был проницательным. Она, конечно, не купилась на столь очевидную ложь, но была слишком воспитана, чтобы указывать на это.       — Я понимаю, — просто сказала она. — Я пойду на кухню, выпью воды. Вам принести чего-нибудь?       — Нет, спасибо, Флёр, — вежливо, но твёрдо отказалась Гермиона. — Мы скоро сами попытаемся уснуть.       Флёр кивнула и также бесшумно скользнула в сторону кухни. Напряжение в гостиной немного спало, сменившись чувством неловкости.       — Планы, — с горькой усмешкой повторил Рон, как только Флёр вышла. — Какие ещё планы? Сидеть тут, пока Снейп рулит Хогвартсом, а Пожиратели охотятся на нас, как на кроликов? Пока она… — он мотнул головой в сторону верхнего этажа, — приходит в себя от того, что её пытали в гостиной у Малфоев? Отличный план.       — Мы не просто сидим, Рон! — вспыхнула Гермиона, её шёпот стал резким. — Мы думаем! Ищем выход! Или ты предлагаешь нам ворваться в Хогвартс с голыми руками, чтобы нас тоже бросили в тот подвал?       — Может, и предлагаю! — огрызнулся Рон. — По крайней мере, это лучше, чем сидеть сложа руки и смотреть, как все вокруг страдают из-за…       — Из-за меня, — безжизненно закончил фразу Гарри, поднимая на него взгляд. — Ты прав, Рон. Из-за меня. Из-за моей миссии, которую мне завещал Дамблдор. Из-за того, что я вовлёк в это всех вас. И Женевьеву тоже.       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Рон покраснел и отвёл взгляд, сконфуженный. Гермиона выглядела так, словно её ударили.       — Гарри, нет… — начала она, но он перебил её, поднимаясь с пола.       — Нет, Гермиона. Это правда. И отрицать это — значит не уважать ни их страдания, ни свой собственный долг. — Он тяжело вздохнул. — Мы ищем крестражи. Это единственный способ победить Его. Всё остальное — второстепенно.       Гермиона глубоко вздохнула, стиснув зубы. Гнетущая тишина, последовавшая за словами Гарри, была хуже любой ссоры. Она беспомощно провела пальцами по шраму на предплечье, который отзывался назойливым зудом, будто вторя её мыслям.       — Сидеть и ждать — это не выход, — тихо, почти про себя, сказала она. — Мы должны что-то делать. Думать. Искать информацию. Любую зацепку.       — Какую ещё зацепку? — мрачно пробурчал Рон, развалившись на стуле. — Мы обыскали уже всё, что можно. Книги Билла, старые газеты… Мы в тупике, Гермиона.       — Нет такого понятия, как тупик, есть только недостаток усилий, — отрезала она, резко вставая. Её нервы были натянуты струной, и ей нужно было движение, какое-то действие, пусть и бессмысленное, лишь бы заглушить гнетущее чувство беспомощности. — Я не могу больше просто сидеть. Я посмотрю ещё раз в шкафах. Мало ли, мы что-то упустили.       — Там только хлам Флёр, — пожал плечами Рон, но Гермиона его уже не слушала.       Она подошла к низкому дубовому шкафу у камина и настойчиво стала перебирать его содержимое: старые журналы по модному колдовству, несколько потрёпанных нотных тетрадей, пару изящных, но пыльных безделушек. Её пальцы, двигавшиеся быстрыми, отрывистыми движениями, вдруг наткнулись на что-то плотное и квадратное, завёрнутое в потёртый бархат. Она вытащила массивный конверт с виниловой пластинкой внутри.       — «Альфард Блэк представляет: музыкальное сопровождение к «Падению Годрика». Композитор — Жизель Робер. Лимитированное издание, 1952 год», — прочла она вслух, проводя пальцем по изысканной тиснёной надписи. Имя зацепило взгляд. — Послушайте… Робер. Это же…       Она обернулась к друзьям, и её взгляд встретился с взглядом Гарри. Он выпрямился, его усталость будто мгновенно испарилась, сменившись напряжённым вниманием. Слишком напряжённым вниманием.       — Что? — спросил Рон, насторожившись. — Что за Робер?       — Покажи, — тихо, но властно и резко попросил Гарри, вставая с места и оказываясь прямо перед подругой.       Гермиона протянула ему конверт. Гарри взял его так, будто это была не пластинка, а артефакт невероятной мощности. Он молча изучал надписи, его лицо стало непроницаемым, но в глазах бушевала буря.       — Гарри? — настаивала Гермиона. — Это то самое имя, не так ли? О котором ты упоминал в прошлом году? Ты сказал, что ищешь информацию о какой-то Жизель Робер, но потом замял разговор. Кто она?       — Да, — коротко кивнул он, не отрывая глаз от конверта. — Это она.       — И кто это, в конце концов? — не выдержал Рон. — Какая-то певица?       — Она была не певицей, — глухо ответил Гарри, проводя большим пальцем по краю конверта. — Она… — он запнулся, — была композитором. Работала с Альфардом Блэком в его театре. Одна из самых известных фигур в магическом искусстве после войны.       — После какой войны? — уточнил Рон, нахмурившись. — Первой магической? С Гриндевальдом?       — Именно, — кивнул Гарри. Его голос приобрёл странный, лекторский оттенок, будто он цитировал заученный текст, чтобы не говорить о чём-то другом. — Её исчезновение в пятьдесят третьем стало огромным скандалом. Но его… замолчали. Власти не хотели лишнего шума. Послевоенное время было… сложным. Многие чиновники в Министерстве тогда либо симпатизировали Гриндевальду, либо просто старались делать вид, что ничего не происходило, замазывать любые неприятные истории. Расследование вели втихую, и в итоге всё списали на её… сложный характер. Сказали, что она могла просто уехать, бросив всё.       — Но ты так не думаешь, — уверенно заключила Гермиона, внимательно наблюдая за ним. — Ты что-то знаешь. Ты искал её в хрониках. Почему? Что связывает её с… с нашим временем? С Томом Реддлом?       При упоминании этого имени Гарри вздрогнул, будто его ударили током. Его пальцы сжали пластинку так, что костяшки побелели.       — Это неважно. — Он отвёл взгляд, пытаясь отложить конверт в сторону, но Гермиона не позволила.       — Гарри, мы не дети! Если это как-то связано с Тёмным Лордом, мы должны знать! Всё, что угодно, любая мелочь может быть ключом!       — Она была с ним связана, да? — догадался Рон, его глаза расширились. — Эта Робер? Но как? Она же была знаменитостью, а он… он же в то время только начинал, верно? Работал в Боргине и Бёрксе, скупал всякий хлам…       Гарри зажмурился, будто от боли. Он явно боролся сам с собой, разрываясь между долгом молчания и желанием поделиться страшной ношей.       — Я видел её, — выдохнул он наконец, не открывая глаз. — Одно воспоминание… Оно было странное. Смутное. Дамблдор… он случайно показал его. Не должен был. И не хотел.       — Что ты видел? — прошептала Гермиона, затаив дыхание.       — Их. Вместе. — Гарри сглотнул, его лицо исказила гримаса отвращения. — Он выглядел… почти по-человечески. Она… — Гарри замолчал, размышляя что говорить. — Она что-то играла на пианино. А он слушал.       — Значит, слухи правдивы, — прошептала Гермиона, её ум уже обрабатывал информацию, выстраивая логические цепочки. — В биографическом труде о Блэке упоминалась её краткая биография, что она жила с молодым человеком со «специфическим кругом общения» и туманными карьерными перспективами. Это был он. Реддл.       — Но почему об этом никто не знает? — не унимался Рон. — Я считаю, если они жили вместе, это же должны были знать все!       — Потому что он позаботился об этом! — внезапно взорвался Гарри. Его сдержанность лопнула. Он отшвырнул пластинку на диван и принялся нервно вышагивать по комнате. — Он всё контролировал! Всех! Её исчезновение расследовали его люди, Рон! Его будущие Пожиратели! Они искали её, но не для того, чтобы найти, а для того, чтобы убедиться, что никаких следов не осталось! Чтобы замять всё, чтобы никто и никогда не связал великого Тёмного Лорда с какой-то… музыкантшей!       Он остановился, тяжело дыша, его глаза горели яростью и болью. Он со всей силы стиснул челюсти и зажмурился.       — Дамблдор считал… — голос Гарри сорвался, стал низким и хриплым, — он считал, что Жизель Робер была его первой, последней и единственной человечной частью. Что это была единственная ниточка, связывавшая его с чем-то настоящим. И он сам её уничтожил. Потому что человечность — это слабость. А он не мог позволить себе слабостей.       Он выпалил это с такой яростной, почти физической ненавистью, что Рон и Гермиона на мгновение онемели. Под аккомпанемент их изумлённого молчания Гарри снова зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь вернуть себе самообладание.       В этот момент в дверном проёме снова возникла Флёр.       — Mon Dieu, — тихо воскликнула она, её взгляд упал на пластинку, лежащую на диване. — Откуда это у вас? Осторожнее, пожалуйста, это же…       Она быстрыми шагами подошла к дивану и бережно, с благоговением подняла конверт.       — Это пластинка Жизель Робер. Лимитированное издание. Их было всего двести экземпляров, — её голос дрогнул от волнения. — Мой отец купил её для меня на одном из миланских аукционов. Его устраивал Даниэль Блэк по случаю десятилетия со дня смерти его отца, Альфарда. Это стоило… о, это стоило целое состояние. Я обожаю её музыку, особенно партию органа в «Падении Годрика».       Она прижала пластинку к груди, смотря на троицу с лёгким укором и огромным облегчением, что её сокровище не пострадало.       — Вы говорили о мадемуазель Робер? Это была невероятная женщина. Настоящий гений, хоть и с… сложным характером.       — Ты знаешь о ней? — не скрывая удивления, спросила Гермиона. Для неё Флёр всегда была в первую очередь красавицей, а не эрудитом.       — Mais bien sûr! — Флёр слегка приподняла подбородок, и в её осанке появилась привычная грация. — Когда отец купил для меня эту пластинку, я захотела узнать всё о женщине, которая создала такую музыку. Это же часть истории искусства. И её история… très dramatique.       Она аккуратно положила пластинку на стол и обвела взглядом слушателей.       — Она была из Австрии, знаете ли. Зальцбург. Её родители — ярые приверженцы Гриндевальда. Очень влиятельная, но очень… тайная и тёмная семья. В семнадцать-восемнадцать лет Жизель сбежала от них. Считается, что она не разделяла их взглядов. Прибыла в Британию и… Как вы скажете?.. Примкнула к Сопротивлению? К тем, кто боролся с Гриндевальдом.       — К Дамблдору? — не удержался Гарри.       — Exactement. Он был одним из лидеров. Она была одной из самых молодых участников. Хотя… кажется, Реган Прюэтт был ещё младше, — Флёр слегка пожала плечами, произнося это имя как нечто само собой разумеющееся.       — Погоди-ка, — перебил Рон, его уши покраснели. — Прюэтт? Это же… мой дед?       — Vraiment? — Флёр взглянула на него с новым интересом. — Возможно. Я не вдавалась в детали его биографии.       Гермиона, не дав Рону опомниться, тут же задала новый вопрос, жадно ловя каждое слово:       — А что насчёт её характера? Ты сказала, он был сложным.       — Oh, oui, — лёгкая улыбка тронула губы Флёр. — Судя по воспоминаниям современников, она была высокомерна. Très arrogante. Умнейший человек, но с острым, нетактичным языком. Очень закрытая, неприступная. Ходила всегда в идеальных брючных костюмах, с безупречной причёской, и от неё пахло дорогими духами. Но те, кто работал с ней бок о бок, говорили, что за этой холодностью скрывалась… не доброта, нет. Скорее, честность. Прямолинейность. И преданность искусству. Она просто не терпела глупости и посредственность.       Флёр сделала паузу, наслаждаясь вниманием аудитории.       — Без неё не было бы и Альфарда Блэка. Вернее, он был бы просто талантливым драматургом, а не легендой. Его ранние успехи — это её музыка. Она была его музой и его дирижёром. И не только его. Говорят, именно её протекция и работа в самом модном театре Лондона помогли отмыть репутацию Аневрину Розье.       При этом имени в комнате повисла гробовая тишина. Гарри побледнел, Рон замер с открытым ртом, а Гермиона ахнула, прижав руку к губам.       — Розье? — выдохнул Гарри. — Тот самый Аневрин Розье? Пожиратель?       — Mais non! — Флёр покачала головой, слегка раздражённая, что перебивают её рассказ. — В те времена он ещё не был «Пожирателем». После войны он был… как бы сказать… pariah. Изгоем. Его семья была в самом близком кругу Гриндевальда, ходили слухи, что он и сам был там, самым младшим. Но он был блестящим интеллигентом, историком, филологом. Изучал магию языка. И он дружил с Жизель Робер ещё со времён Хогвартса. Именно она ввела его в круг Альфарда Блэка. Благодаря этому, его стали принимать в приличном обществе. С ним держали связи даже в Европе. До тех пор, конечно, пока он снова не… выбрал свою сторону.       Она вздохнула, с сожалением глядя на пластинку.       — Она была не только композитором и пианисткой. Иногда писала стихи. Говорят, очень мрачные и красивые. Альфард хранил её тетрадь с рукописями после исчезновения, но его сын, Даниэль… он всё распродал с аукционов. Том её стихов теперь где-то в частной коллекции. Их никогда не публиковали, лишь отдельные строчки иногда использовались в пьесах отца, а потом и сына.       Гермиона, всё ещё переваривая шквал информации, смотрела на Флёр с новым, смешанным чувством уважения и лёгкой досады.       — Флёр, это… это невероятно детально, — начала она, нахмурившись. — Откуда ты знаешь всё это? Такие тонкости её биографии, слухи… это же не написано в официальных источниках.       Флёр медленно выгнула идеальную бровь. В её взгляде мелькнуло то самое превосходство, которое так раздражало Гермиону на четвёртом курсе.       — Ma chère, я изучала историю искусств и современную историю Европы в Шармбатоне, — произнесла она, и её голос зазвучал чуть свысока. — Включая последствия войны с Гриндевальдом и его влияние на магическую культуру. Хотя, кажется, вам, британцам, такое не понять. В вашей стране почему-то всё, что не касается гоблинов и вашего Тёмного Лорда, не изучается. Вы предпочитаете забыть всё, что было до него.       Гермиона вспыхнула, готовая парировать, но Гарри, всё ещё бледный, опередил её. Ему было не до академических споров.       — Флёр, — его голос был напряжённым, но вежливым, — а ты… ты не встречала в этих исследованиях имён? Может, молодого человека, с которым она жила? Его имя не упоминалось?       Флёр на мгновение задумалась, затем покачала головой.       — Non. И это одна из самых больших загадок. Его личность была тщательно скрыта. В мемуарах и светских сплетнях его называют просто «спутник мадемуазель Робер» или «тот мальчик со Змеиного факультета». Говорили, что он был очень умен и, по слухам, невероятно красив. Харизматичен. Актрисы театра вспоминали, как он приходил за ней, и все женщины в гримёрках замирали у окон.       Она слегка усмехнулась.       — Vous savez, когда они только появились вместе, все были в шоке. Не понимали, что такой яркий, перспективный молодой человек — а все тогда считали, что он именно такой — нашёл в этой… ну, знаете. Жизель была ледяной глыбой. Отталкивающе холодной, жёсткой, даже жестокой в своих оценках. Но потом, — Флёр сделала многозначительную паузу, — те же сплетницы с тоской отмечали, что, пожалуй, они друг друга стоили. И что рядом с ним Жизель становилась… как бы это сказать… мягче. Более покладистой. Что для неё было совершенно неестественно.       — А чем он занимался? — не отступал Гарри, впиваясь в неё взглядом. — Где работал?       — Ah, ça…— Флёр развела руками. — Никто не знал точно. Ходили слухи, что он где-то скромно трудится, но это были только слухи. Все предполагали, что главным «добытчиком» в их паре была Жизель. Её гонорары, её слава. И знаете, это очень задевало многих мужчин из высшего общества — осознавать, что её избранник, возможно, не связан с большими деньгами. Одни шептались, что он магглорожденный выскочка, другие — что бывший «Армеец», перебежчик из армии Гриндевальда, скрывающийся под чужим именем. Но ничего доказано не было. Его личность так и осталась загадкой.       Она зевнула, изящно прикрыв рот рукой, внезапно напомнив всем, что на дворе глубокая ночь.       — Единственное, что все знали точно — он был мужчиной Жизель Робер. И этого было достаточно. Это открывало ему двери в самые закрытые салоны. После войны Змеиный факультет был не в почёте, многие старые семьи Слизерина были опозорены. А он, благодаря её связям, мог вращаться среди новой элиты: Прюэттов, Маккиннонов, Блэков, Лонгботтомов… всех тех, кто так или иначе вышел на арену после победы над Гриндевальдом.       Флёр повернулась к выходу.       — Bon, мне пора. Я устала. Если хотите послушать её музыку… — она мотнула головой в сторону шкафа, — там где-то должен быть проигрыватель. Билл его где-то откопал. Но, пожалуйста, аккуратнее. Это история.       Она вышла, оставив троицу в полной тишине, а пластинку на краю дивана. Гарри мрачно смотрел на проигрыватель, который Гермиона уже достала из шкафа и теперь возилась с ним, пытаясь подключить.       — Гермиона, не надо, — его голос прозвучал резко, почти по-звериному. Он всё ещё чувствовал на себе призрачный взгляд из того самого воспоминания.       — Почему? — она не отвлекалась от работы, её пальцы дрожали от нетерпения. — Это может быть важно. Мы можем что-то понять, почувствовать…       — Понять что? — Гарри с силой ткнул пальцем в сторону потолка, где спала Женевьева. — Какой-то призрак из прошлого, который играл на пианино, пока Том Реддл строил планы по захвату мира? Это не поможет найти крестражи! Это не поможет победить Его! Это просто…       — Всё, что связано с Ним, важно! — парировала Гермиона, её щёки заливал румянец. — Дамблдор всегда говорил…       — Дамблдор мёртв! — взорвался Гарри, и в его крике была вся накопившаяся боль, вина и ярость. — И он не оставил нам инструкции, как расшифровывать музыкальные вкусы Тёмного лорда! Мы должны искать чашу, диадему, что угодно, кроме этого!       Но Гермиона уже поставила иглу на пластинку. Раздалось шипение, несколько щелчков, и затем комната наполнилась звуком.       Это была не спокойная мелодия. Это было сродни нашествию. Мощные низкие аккорды органа, похожие на погребальный звон, заполнили всё пространство, давя на уши и на грудную клетку. Музыка была мрачной, величественной и бесконечно одинокой, в ней не было ни надежды, ни света, а только холодная, отточенная до совершенства скорбь.       Рон взял вкладыш от конверта.       — «L'Absence», — коряво прочёл он шёпотом название первой композиции и вздохнул. — Звучит так, будто у кого-то сердце разрывают на куски… и он сам это сердце вытаскивает.       Гарри не ответил. Он лишь закрыл глаза и с силой принялся тереть переносицу, будто пытаясь стереть кадры, которые эта музыка вызывала в его голове. Он сидел, сгорбившись, погружённый в себя, в свой собственный ад воспоминаний.       Прошло несколько минут, пока тяжёлые аккорды продолжали своё триумфальное шествие по комнате. Гарри так и не проронил ни слова, полностью отгородившись от них.       — Как? — тихо, почти шёпотом, спросила Гермиона, ломая тишину между нотами. Она смотрела не на Рона, а в пространство перед собой. — Как, по её мнению, умнейшая женщина того времени, участница Сопротивления, не увидела в нём… этого? Всю эту гниль, это безумие? Как они вообще сошлись? Что у них могло быть общего?       Рон, всегда чувствовавший себя не в своей тарелке в таких высоких материях, неуверенно пожал плечами.       — Ну, не знаю… Может, он прикидывался? Цветочки ей дарил, на свидания водил… Может, он для неё был другим. Таким, знаешь, нежным. А всю свою… э-э-э… тёмную сторону прятал. Или, — он хмыкнул, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, — может, она думала, что сможет его перевоспитать? Как в тех сказках, где прекрасная девушка любовью смягчает сердце чудовища?       И вдруг Гарри издал странный, сдавленный звук. Сначала это было похоже на удушливый кашель, потом на сдержанное хихиканье. А затем он рассмеялся. Это был не весёлый, а горький, истеричный, почти безумный хохот, который заставил Рона и Гермиону вздрогнуть и отпрянуть от него.       — Гарри? — испуганно позвала Гермиона.       Он трясся от смеха, закрыв лицо руками, и его смех был страшнее, чем любая истерика. Так длилось несколько секунд, а потом смех так же внезапно оборвался. Гарри с силой провёл ладонями по лицу, смахивая несуществующие слёзы, и глубоко, с дрожью выдохнул.       — Ничего, — буркнул он хрипло, отмахнувшись от их взглядов. — Всё нормально.       Он уставился на крутящуюся чёрную пластинку, на иглу, и в его глазах стояла такая бездонная пустота, что ни у Рона, ни у Гермионы не повернулся язык спросить что-либо ещё.       Тишина смешалась с последними, затухающими аккордами органа. Они вибрировали в воздухе, оставляя после себя ощущение пустоты. Гарри сидел, не двигаясь, его взгляд был устремлён в никуда, в какую-то точку на стене позади проигрывателя, и Рон и Гермиона не решались нарушить это молчание, подавленные и его реакцией, и мрачной мощью музыки.       Шипение иглы, скользящей по канавке, возвестило о начале новой композиции. Звучание резко изменилось: суровый орган умолк, и его сменила печальная, но пронзительно красивая мелодия; зазвучали виолончели, их низкие, бархатные голоса переплетались с нежным, словно дождь по стеклу, фортепиано. Это была музыка другого рода. Более светлая, спокойная.       И в этот момент, под аккомпанемент этой новой, тоскующей мелодии, Гарри заговорил. Его голос был тихим, ровным и до странности пустым, будто все эмоции выгорели в нём дотла.       — Сорок пятый.       Рон и Гермиона перевели на него взгляд, не понимая.       — Что? — переспросил Рон, нахмурившись.       Гарри медленно повернул голову. Его глаза были ясными.       — То воспоминание, — пояснил он всё тем же бесцветным тоном. — Которое мне случайно показал Дамблдор. Оно было датировано летом 1945 года.       Гермиона замерла, её ум уже начал лихорадочно складывать факты. Сорок пятый. Конец войны с Гриндевальдом. Победа Дамблдора. Триумф. И в это же самое время где-то в Лондоне…       — И ещё. — Он на миг прикрыл глаза. — Я вам соврал. О том, что было в воспоминании.       Рон и Гермиона перевели на него взгляд, застыв в ожидании.       — Пианино там не было, — Гарри поднял взгляд на окно, за которым начало рассветать, окрашивая небо в грязно-серые тона. — Зато там были те, кого мы вряд ли могли представить рядом с Реддлом. В тот самый момент. Лето сорок пятого.       — Кто? — выдохнула Гермиона, её сердце бешено заколотилось. — Гарри, кто?       Он помолчал, глядя на первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи.       — Реган Прюэтт. Элизабет Маккиннон.       Рон резко выпрямился. Все его черты внезапно обострились, стало видно, как напряглась его челюсть. Он выглядел не просто удивлённым — он выглядел так, будто услышал что-то глубоко личное и запретное.       — Мой дед? — пробормотал он. — И… тётя Бэтти?       — Маккиннон? — переспросила Гермиона. — Они же все погибли? Из них никто не выжил.       — Элизабет выжила, — тихо, не глядя на неё, сказал Рон. Его взгляд был прикован к Гарри. — Она в Ордене. Числится, по крайней мере.       Гермиона и Гарри уставились на него с идентичным выражением полного непонимания на лицах.       — Что? — не поверила своим ушам Гермиона. — Как? Я никогда о ней не слышала! Никто никогда не упоминал…       — Потому что её смерть инсценировали, — Рон пожал плечами, но в его движениях не было привычной неуклюжести, лишь странная, несвойственная ему собранность. — В семьдесят девятом. После того как убили её братьев и всю семью. Дамблдор и авроры старой закалки организовали. После этого она ушла в глубокое подполье. Работает тихо. Очень тихо.       Он замолчал, обдумывая что-то.       — Я с ней виделся. Случайно. В девяносто четвёртом, перед Турниром. Мама пыталась… опять помириться с дедом Реганом. Повезла меня с Джорджем и Фредом в их поместье и его не оказалось дома. Зато там была она. Элизабет Маккиннон.       Рон поморщился, вспоминая.       — Железная леди. Намного хуже, чем леди Августа. Холодная как лёд, взгляд буравит насквозь. Чувствовалось, что она из авроров, причём самых крутых. И у неё была… специфическая неприязнь. Конкретно, кстати, к Августе Лонгботтом. Я не понял почему. Но она постоянно поминала её и… честно? Я никогда столь выразительных нецензурных и цензурных оскорблений не слышал! А мама, когда её увидела, чуть в обморок не грохнулась. Искренне думала, что тётушки Бэтти больше нет. Они обнялись, плакали… а потом тётя Бэтти снова стала строгой и велела маме никогда и никому не говорить, что видела её.       Гермиона, всё ещё переваривая шок, качнула головой.       — Погоди… Твоя мама… хотела помириться с твоим дедом? Почему они поссорились?       Рон снова пожал плечами, на этот раз более привычным жестом.       — Ну, со слов мамы… Он очень обиделся, когда она вышла замуж за отца. Ну, знаешь, Уизли — не та фамилия, на которую он рассчитывал для своей дочери. А после того как Пожиратели убили её братьев, Гидеона и Фабиана… он совсем отстранился. От семьи, от Британии в целом. Он всегда был… циничным. Строгим. Настоящий аристократ старой закалки. Его волновала только выгода, репутация семьи. — Рон нахмурился. — Странно, кстати… что он был Когтевранцем, а не Слизеринцем. И терпеть не мог Пожирателей, если верить маминым словам.       Тяжёлая пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь неожиданно весёлыми нотами скрипки — началась новая мелодия. Гарри, казалось, немного оттаял после своего шокирующего признания. Он повернулся к Рону, и в его глазах загорелся слабый, но живой огонёк любопытства, вытесняя пустоту.       — Рон, — начал он осторожно, — а не было ли у твоего деда… Регана… ещё родственников? Ну, кроме твоей мамы. У него же был старший брат, верно?       Рон, всё ещё погружённый в мысли о деде и таинственной тёте Бэтти, вздрогнул и посмотрел на Гарри с лёгким недоумением.       — Игнатиус? Ну, был, — пожал он плечами с таким видом, будто речь шла о давно забытом и малозначительном родственнике. — Что о нём знать? Реган с ним не общается. Они, по-моему, ещё в сороковых как-то разругались, сразу после выпуска из Хогвартса. Игнатиус тогда по послевоенной Европе мотался, а потом, кажись, к началу шестидесятых и вовсе свалил в Америку. С тех пор о нём ни слуху ни духу. Если, конечно, его там не прикончили. Мама о нём никогда не вспоминает.       — Рон! — возмутилась Гермиона, её брови поползли к волосам. — Это же твоя семья! Твой двоюродный дед! Как ты можешь так говорить — «свалил», «прикончили»? Ты совсем не интересуешься историей своей собственной семьи?       — А что в ней интересного? — огрызнулся Рон, на которого внезапный напор Гермионы подействовал как красная тряпка на быка. — Один дед — по отцу — министерский бухгалтер, которому только дай что бумажки поперекладывать, другой — по матери — аристократ-затворник, который мою маму чуть ли не предал афемене…       — Анафеме, — исправил его Гарри, но остался неуслышанным.       — …А его брат — какой-то бродяга, которого никто не видел и не слышал полвека! Какая там история? Одна сплошная скука и ссоры!       — Это не скука, это твоё наследие! — настаивала Гермиона, разгорячившись. — Ты должен это знать! Это важно!       — Важно для кого? Для тебя? Можешь сама поехать и порасспрашивать их, если так интересно!       Пока они препирались, Гарри тихо усмехнулся и почесал затылок, глядя в пол.       — Ну, Кристиан Прюэтт… — пробормотал он себе под нос так тихо, что под звуки музыки его слова было не разобрать. — Всё затёр, змей…       Но его шёпот потонул в нарастающем споре.       — Одно дело — не интересоваться, и совсем другое — проявлять полное и тотальное неуважение! — горячилась Гермиона, её пышные волосы, казалось, заряжались статическим электричеством от возмущения. — Это же твоя кровь, твоя история!       — Моя история — это то, что я ем, сплю и вот уже который месяц ношу одни и те же носки, потому что мы бежим от Пожирателей! — парировал Рон, размахивая руками так, что чуть не задел вазу на столе. — Какое мне дело до какого-то старого козла, который свалил в Алабаму…       — Америка не ограничивается Алабамой, Рон! — взвизгнула Гермиона.       — Да какая разница! Может, он в Алабаме, а может, на Луне! Маме от этого не легче, и мне — тоже!       — А если он знал что-то важное? Что-то, что могло бы помочь нам сейчас?       — Что он мог знать? Лучшие рецепты жареной индейки для Дня Благодарения? Очень нам пригодится в борьбе с Тем-Кого-Чёрт-Возьми-Нельзя-Называть!       В этот момент Рон, занесший руку для очередного экспрессивного жеста, вдруг указал пальцем не в сторону Гермионы, а в сторону Гарри, который сидел, затаившись, и пытался стать невидимкой.       — И вообще, это всё из-за него! — внезапно заявил Рон с таким видом, будто только что совершил гениальное умозаключение.       Гарри, который уже мысленно выбирал, в какой угол коттеджа лучше закопаться, от неожиданности подпрыгнул на месте. Он уставился на Рона с чистым, неподдельным изумлением, широко раскрыв глаза за очками.       — Я? — прошептал он, тыча пальцем в свою грудную клетку с таким выражением лица, будто его только что обвинили в краже Луны.       — Ну да, ты! — уверенно кивнул Рон, полностью переключив на него всё своё негодование. — Если бы не твоя миссия и не твои крестражи, мы бы сейчас сидели в Хогвартсе, и я бы до скончания веков не вспоминал про этого… Игнатия!       — Игнатиуса, — автоматически поправила Гермиона, но тут же снова набросилась на Рона: — И не переводи вину! Это совершенно не связано!       В самый разгар их препирательств проигрыватель, до этого исправно воспроизводивший весёлую мелодию, вдруг издал протяжный, скрипучий звук. Игла застряла на одной ноте, которая превратилась в противный, монотонный вой, и затем аппарат с треском умолк, выпустив в воздух лёгкий запах гари.       Но никто даже не взглянул в его сторону. Потому что в этот же самый момент наверху, на лестнице, отчётливо послышался скрип. Тихий, медленный, едва уловимый.       Все трое замолкли разом, как по команде. Рон застыл с открытым ртом, Гермиона замерла с вытянутым пальцем, а Гарри так и остался сидеть с широко раскрытыми от несправедливого обвинения глазами. В коттедже воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       Женевьева проснулась.       Наверху послышались приглушённые звуки: сдавленный вздох, шарканье босых ног по полу, тихий стук — словно кто-то прислонился лбом к косяку двери. Потом раздался короткий, обрывающийся звук, похожий на попытку сдержать рыдание, и тихий шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Казалось, там, наверху, шла настоящая борьба — борьба с паникой, с памятью, с самой собой. Ребята затаили дыхание, сердце каждого колотилось где-то в горле.       Затем послышался мягкий щелчок захлопнувшейся двери. И снова тишина. Женевьева не спустилась. Она отступила обратно в свою комнату. Трое друзей синхронно выдохнули, напряжение немного спало, сменившись тяжёлым, гнетущим чувством вины и беспомощности.       Гермиона, пытаясь вернуть хоть какую-то видимость нормальности, снова повернулась к Рону, но на этот раз её тон был не гневным, а скорее настойчиво-любопытствующим.       — Ладно, но с чего ты взял, что Игнатиуса не одобряли? Ты же сам сказал — ты о нём ничего не знаешь. Может, он был героем?       Рон, всё ещё красный от ссоры и слегка потирающий ухо после воображаемой оплеухи, фыркнул.       — Мама в детстве пару раз обмолвилась. Говорила, что её отец, Реган, бубнил, что «Игнатиус сделал неправильный выбор» и «опозорил семью». Что это значит — я не в курсе. Может, он сливки с пудинга сначала ел. Для Регана Прюэтта это могло быть страшным преступлением.       — Рон, это серьёзно! — вздохнула Гермиона.       — А я что, не серьёзно? — он развёл руками с наигранным непониманием. — Может, он гномьи носки носил. Или, не дай Мерлин, поддержал «Тоттенхэм»! После такого с любым братом поссоришься.       Он хитро подмигнул Гарри, пытаясь найти в нём поддержку своей дурацкой шуткой. Гарри лишь безнадёжно потёр лицо ладонью.       — Может, он просто стал Пожирателем, и всё встало на свои места, — с мрачной, чёрной усмешкой бросил Рон, довольный своим «остроумием».       На этот раз Гермиона не сдержалась. Она не то чтобы ударила его, но сделала резкое, раздражённое движение рукой, и её ладонь со всего размаху шлёпнула Рона по плечу.       — Ай! Ой! То есть что? Теперь нельзя шутить? — взвизгнул он, потирая ушибленное место.       — Нет, нельзя! — зашипела Гермиона. — Особенно про такое! Ты вообще понимаешь…       — Понимаю, понимаю! — перебил её Рон, уже полностью вернувшись в привычный режим препирательства. — Твоя любимая тема: «Рон, будь серьёзнее»! Может, он просто сбежал с любимой женщиной, а она оказалась магглом! Или, ещё хуже, — он драматично понизил голос, — фанатом «Монтагю Пайтон»!       — Это «Монти Пайтон»! — автоматически поправила его Гермиона, всё больше закипая. — И это не смешно!       — Мне смешно!       — Потому что у тебя чувство юмора как у тролля!       — А у тебя его вообще нет!       Гарри смотрел на них, и его первоначальное изумление постепенно сменялось привычной усталой покорностью. Он медленно поднял руки в защитном жесте, словно пытаясь остановить двух сцепившихся гиппогрифов.       — Ладно, ладно, виноват я, — пробормотал он так тихо, что его снова не было слышно. — Во всём всегда виноват я. Игнатиус сбежал в Америку, Женевьева сходит с ума наверху, а Тёмный Лорд наступает на пятки — это всё потому, что я не проявил должного уважения к семейной истории Рона. Логично.       Но его сарказм утонул в очередном витке спора о том, что смешно, а что — нет.

***

      Гарри с гулким стуком уткнулся в кухонный стол. Он медленно повернул голову в сторону стены, где расположились часы.       «11:54», — мысленно констатировал он и вздохнул.       Гермиона отправилась спать, Рон, кажется, был на террасе, Билл и Флёр занимались своими делами, — Поттер не вдавался в подробности, — а вот Гарри чувствовал себя настолько отвратительно, что он даже двинуться с места не мог. Но и спать не хотелось.       Женевьева с час назад неплохо потрепала ему нервы. Она всё же вышла из комнаты — бледная, исхудавшая, мерцая возмущенными тусклыми глазами. Даже в таком состоянии Женевьева нашла силы поругаться с Гарри, что, конечно, его не удивило, но оставляло неприятный осадок.       — Упрямая! — заявил тогда он. — Я не пущу тебя никуда в таком состоянии!       — Да что ты? — прошипела Женевьева, оперевшись трясущимися от слабости и злости руками о спинку дивана. Тогда они стояли в гостиной. — Значит, вы будете рисковать жизнями, пока я буду сидеть здесь и переживать за то, что вы в любой момент можете взять и умереть? Такой у тебя план, да?       — Мой план — не допустить, чтобы ты умерла первой! — парировал Гарри, его голос сорвался на крик, эхом отозвавшийся в тихой гостиной. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, а Женевьева невольно отшатнулась, несмотря на достаточно большое расстояние между ними и, кажется, разозлилась на себя от этого. — Ты еле стоишь на ногах, Ева! Ты неделю молчала и смотрела в стену! Какой, к чёрту, Гринготтс?! Ты даже «Алохомору» прошептать не сможешь!       — А тебе обязательно нужно, чтобы я что-то шептала? Или ты уже забыл, кто вытащил тебя из того переулка, пока нас окружали грёбаные егеря? Кто отшибает заклятья быстрее, чем ты успеваешь моргнуть? Моё состояние — это не твоя забота, Поттер.       — В данный момент — ещё как моя! — он не отступал, его зелёные глаза за стёклами очков пылали. — Я отвечаю за всех! И я не позволю тебе пойти и броситься под Аваду только потому, что тебе скучно сидеть на месте!       — Скучно? — она фыркнула, и это прозвучало ужасно — сухой, безжизненный звук. — Ты называешь это скукой? Сидеть и ждать, когда тебе принесут куски твоего лучшего друга? Ждать, что в дверь постучат и скажут: «Ой, а мы вашего Рона видели, он такой симпатичный кусок мяса, размозжённый по стене Трэверсом»? — последнее слово она выплюнула с таким ядом, что её магия, неконтролируемая в её нестабильном состоянии, слегка толкнула Поттера назад.       Гарри побледнел, будто его ударили. Он отшатнулся, но ярость была сильнее.       — Это низко, — прошипел он. — И это не повод для безрассудства!       — Это единственный повод, который у меня есть! — она выпрямилась, оттолкнувшись от дивана, и её фигура, худая и хрупкая, внезапно показалась ему огромной, заполнившей всю комнату. — Я не буду здесь сидеть и вязать носки, пока вы делаете работу! Я не Гермиона, чтобы прятаться за книжками, и не Рон, чтобы вилять хвостом и соглашаться с любой твоей чушью!       За спиной Гарри кто-то резко вдохнул — Рон, стоявший на лестнице, услышал последнюю фразу. Но Гарри уже не видел никого, кроме её бледного искажённого гневом лица.       — Ах вот как? — Голос Поттера стал тише и опаснее. — Значит, мы просто развлекаемся? Ходим на глупые подвиги? Это для тебя «чушь»? Моя миссия, крестражи… всё это просто чушь собачья?!       — Для меня чушь — твоё мальчишеское упрямство! — она тоже почти не шевелила губами, слова лились шепотом, но от них стыла кровь. — Ты думаешь, что только ты один можешь всё контролировать? Нести свой крест? Ну так неси его! Но не вздумай говорить мне, что мне делать! Я не одна из твоих вещей, Поттер! Я не трофей с турнира, который можно поставить на полку и любоваться!       — Я никогда так не думал!       — Ага, конечно! — её губы искривились в гримасе, похожей на улыбку. — Ты просто хочешь, чтобы всё было по-твоему. Как всегда. Гермиона права: ты помешан на контроле. Ты просто не можешь смириться, что кто-то действует без твоего благословения!       Они стояли друг напротив друга по разные концы дивана, оба дрожа от ярости и бессилия. Воздух между ними трещал от ненависти, и в этом электрическом поле было не разобрать, где заканчивается злость и начинается страх — страх потерять друг друга.       — Я пытаюсь тебя защитить, дура ты упрямая! — выкрикнул Гарри, и в его голосе вдруг прорвалась вся накопившаяся усталость и боль.       — А я не просила тебя быть моим щитом! — крикнула она в ответ. — Я просила хоть иногда прислушиваться! Но ты либо тащишь всех за собой в ад, либо запираешь в золотой клетке! Решай уже, Гарри, кто ты на самом деле — мученик или тюремщик?       Она резко развернулась и, не глядя на него, побрела обратно на лестницу, держась за стену. Её плечи напряжённо вздрагивали. Гарри остался стоять посреди гостиной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушая, как наверху захлопнулась дверь.       Рон медленно спустился вниз, глядя на Гарри с немым вопросом.       — Ничего, — хрипло бросил Гарри, отворачиваясь. — Всё нормально.       Но ничего не было нормальным. Если честно, Гарри даже своё существование неожиданно начал считать ненормальным, а слова Дурслей о его самой что ни на есть ненормальности вдруг въелись ему в голову, став чем-то совершенно правильным.       Когда Рон нехотя покинул гостиную, оставив Гарри одного, Поттер раздражённо метнул взгляд на проигрыватель. С него уже сняли пластинку, и ребята успели починить его заклинаниями. Это оказалось неожиданно просто, что мгновенно их успокоило. Не хватало ещё получить нагоняя от жены Билла за причинение вреда их имуществу. Потом он минут пять стоял на месте, пялясь на стоящую на месте иглу, и вскоре, наконец, ушел в кухню, где и сидел до сих пор.       Его мучали разные мысли, буквально не давали покоя измождённому воспалённому мозгу, но Гарри не был способен их отогнать. Тревога давно стала его спутником жизни — это факт. Но сейчас, особенно после ссоры с Женевьевой Робеспьер, стало ещё хуже. Гарри простонал, уткнувшись носом в тёплое дерево кухонного стола и размяк от бессилия.       «Эта девушка точно сведёт с ума всех», — подумал он и тут же мысленно проклял себя за слишком долгое бездействие, за то, что позволил довести Женевьеву до столь отвратительного состояния.       В тот день, когда Женевьева сунула ему её заколку и активировала портал без его ведома, он действительно переместился к месту, где должен был быть их новый лагерь. Но оказавшись на земле, Гарри не задумываясь аппарировал обратно в Эдинбург, нарушив её «приказ» не возвращаться за ней. К его сожалению и отчаянию, там не было никого. Никого, кроме чёртового Кристиана Прюэтта, водившего Поттера за нос почти три дня! Казалось, он специально делал всё, лишь бы Поттер не нащупал следы егерей и ту самую пожирательскую червоточину, где они все обитают — сраный Малфой-мэнор с его белокурыми павлинами.       Этот Кристиан Прюэтт точно был сумасшедшим. Сумасшедшим гением, если быть точнее. Несмотря на свою неприязнь за то, что этот полоумный чувак из Америки дурил Гарри на протяжении нескольких дней тем, что какая-то Фортуна сейчас для Волдеморта важнее, чем смерть Поттера, — причем о Фортуне он говорил не как об удаче, а как о существующем человеке, что звучало очень бредово для Гарри, — он и правда оказался великолепно владеющим магией колдуном. Он был намного круче самых популярных Пожирателей вроде той троицы Лестрейнджей или двойки Кэрроу, почему-то Гарри был отчётливо в этом уверен.       — Ты, парень, не гни палку, — цокнул языком Кристиан, глядя на кончик палочки Гарри с видом опытного воспитателя, уставшего от шалостей непослушного щенка. Это произошло тогда, когда Гарри окончательно заверил себя в том, что Прюэтт может быть Пожирателем Смерти. — Я ведь и без этой вашей волшебной штучки могу аккуратно сложить твои косточки в таком порядке, что медикам будет над чем поломать голову. Так что, будь добр, убери эту веточку от моей драгоценной гортани.       Гарри не дрогнул, но его взгляд стал ещё жёстче.       — Отвечай на вопрос, Прюэтт. Или твоя прекрасная шея познакомится с моей «веткой» поближе. Где Малфой-мэнор? Или твой хозяин велел тебя помолчать?       Кристиан громко вздохнул, закатив глаза с таким театральным отчаянием, словно ему пришлось объяснять квидич младенцу.       — О, Боже правый, опять про «хозяина». Сколько можно? Я уже устал повторять: в данный исторический момент твоя персона для Его Темнейшества — что-то между назойливой мушкой и вчерашней газетой. Неприятно, но не смертельно. У него там, — он сделал многозначительный жест рукой, словно указывая на целый мир за пределами их вонючего переулка, — разворачивается настоящий цирк с Фортуной. И, поверь, это зрелище куда занимательнее, чем охота на тебя. Там такие финты ушами проворачивают! М-м-м! Неделю назад Шотландия лишилась горы.       — Какая Фортуна? — язвительно бросил Гарри, нажимая палочкой чуть сильнее. — Пассия твоя? Говори понятнее, а то я сейчас решу, что ты просто сумасшедший, и поступлю соответственно.       — Ах, если бы всё было так просто, — почти с нежностью протянул Кристиан. — Нет, малыш, это не пассия. Это… скажем так, весьма влиятельная особа, чьё внимание сейчас целиком и полностью поглощено нашим лысым другом. И слава Мерлину за это! Потому что пока он занят попытками угадать, в какой руке она держит кинжал, у нас с тобой есть шанс не угодить в пасть к этому бегемоту.       Он помолчал, изучающе глядя на Гарри, и его тон сменился на чуть более серьёзный, хотя снисходительная усмешка не покидала его лица.       — И, если уж на то пошло, у него есть весьма… харизматичная помощница. Одна белокурая нимфочка, которая мастерски создаёт видимость бурной деятельности, пока на самом деле водит его за нос… или то, что от него осталось. Ты бы её видел, — Кристиан присвистнул, — настоящий художник по части дезинформации и тактического саботажа. Так что расслабься, твоя голова пока что не в топе списка покупок.       Гарри фыркнул, но в его позе появилось лёгкое замешательство. Он ничего не понимал про какую-то Фортуну и нимфочку, но уверенность Кристиана была пугающе убедительной.       — А почему я должен тебе верить? Ты три дня водил меня кругами, пока они пытали мою подругу! Я даже не знаю, жива она или нет!       — Потому что, дорогой мальчик мой, — Кристиан наклонился вперёд, рискуя проткнуть себе горло, и понизил голос до конспиративного шёпота, полного ядовитого сарказма, — если бы я действительно работал на Него, ты бы уже трепыхался у его ног без штанов и с идиотской улыбкой на лице, а не стоял бы здесь, в самом грязном переулке Эдинбурга, и не слушал мои душеспасительные беседы. Я пытаюсь — ценой невероятного напряжения сил и терпения — вести себя по-отечески. Представь, что я твой внезапно объявившийся крестный, который пытается уберечь тебя от твоей же геройской, но чертовски глупой гибели. Так что сделай одолжение, перестань быть таким… гриффиндорским идиотом и начни хоть немного думать.       Гарри замер. Ярость в нём боролась с холодным, пронзительным страхом, который сеяли слова этого человека. Он ненавидел его, ненавидел его тон, его загадки, его уверенность. Но…       — Эта «Фортуна»… и та нимфочка… они что, на нашей стороне? — выдохнул он, наконец, чуть опуская палочку.       Кристиан расцвёл улыбкой, полной облегчения и нового приступа сарказма.       — Ну наконец-то! В его голове что-то зашевелилось! Нет, малыш, они не на «стороне». У них свои игры. Просто твоё выживание, пока что, входит в их планы. И моё задание — проследить, чтобы ты не вздумал в эти планы вмешиваться своей благородной дурью. Так что — продолжим нашу увлекательную прогулку? Или ты всё-таки предпочтёшь геройски сдохнуть здесь и сейчас? Выбор за тобой. Но, пожалуйста, решай быстрее, а то у меня там свидание с одной милой бутылочкой виски и лещом от возлюбленной сестры, и я не хочу опаздывать.       Именно после этого Гарри, ровно в тот же день, всё же вернулся к месту, где должен был быть лагерь… и получил за своё отсутствие сполна. Не успел Гарри и слова в своё оправдание сказать, как на него накинулось два разъярённых гриффиндорца. Там же они и разругались, угодив в лапы Пожирателям за упоминание имени Его Темнейшества.       Поместье Малфоев ввело Гарри в настоящий раздрай. Не сказать, что до этого у него был порядок с головой и пониманием происходящего, но после «посещения» пожирательской червоточины Гарри умудрился потерять нить того, что вообще происходит и по какому поводу, как говорится, праздник. А всё это произошло из-за встречи с так называемым Первым Кругом — самыми влиятельными и преданными членами пожирательского кружка. Почему они «преданными» считались среди публики Ордена, было ясно: эти люди находились с Волдемортом уже продолжительное время и были, вроде как, с самого-самого начала его политической деятельности. Однако вера Гарри в то, что они преданы Волдеморту за время, проведённое в поместье, слегонца подтаяла.       Точный список членов Первого Круга, конечно, никто не знает, но уж о том, что заветная троица из Брендиса Лестрейнджа, Фиакра Эйвери и Аневрина Розье точно являются ими ясно было всегда и всем. И вот кого-кого, так их подозревать в нелояльности к Волдеморту было… как минимум странным. Когда Гарри впервые задумался о такой возможности, в его голове возник диссонанс: ну разве такое возможно? Конечно, Брендиса Лестрейнджа Гарри подозревал в этом меньше всего. Это получалось у него само собой. Фиакр Эйвери показался ему слегка нейтральным, словно, если ему предоставят выбор поинтереснее его безносого друга, то он выбрал бы то, что принесёт ему больше выгоды — прямо как настоящий слизеринец. Но, кажется, ему угодить очень сложно. А вот Розье…       Тот взгляд, который Гарри поймал в поместье Малфоев, когда они с Добби исчезали, не вязался ни с каким Пожирателем, которого он когда-либо видел. Это не была ярость Беллатрисы, не туповатое недоумение Гойла-старшего, не холодная злоба Снейпа. В глазах Аневрина Розье, в тот краткий миг, пока портал ещё не схватил их, Гарри увидел нечто совершенно иное: острую, живую любознательность. И… Одобрение? Нет, это звучало слишком громко. Скорее, молчаливое, почти профессиональное признание хорошо выполненного манёвра. Как будто Гарри и его друзья были не врагами, сбегающими с его глаз, а интересными шахматистами, сделавшими неожиданный и элегантный ход.       И этот диссонанс грыз Гарри теперь, в тишине кухни, куда сильнее, чем любое открытое противостояние.       Он попытался представить его, этого человека, о котором Флёр рассказывала с таким знанием дела. Не Пожирателя в маске, а того, кем он был раньше. Ученого. Историка. Того, кого отмыла от клейма семьи Гриндевальда сама Жизель Робер. Гарри вдруг с поразительной ясностью увидел его не в гостиной Малфоев, а в тихой библиотеке, заваленной старыми фолиантами. Увидел его вежливую, чуть ироничную улыбку, услышал спокойный, глубокий голос, рассуждающий о магии языка, а не о том, как лучше пытать магглорожденных.       И этот мысленный образ не хотел совмещаться с реальностью. Как такой человек мог служить Волдеморту? Не просто служить — быть его советником, одним из первых, самых доверенных? Это было всё равно что представить, будто сам Дамблдор вдруг переметнулся на сторону Тёмного Лорда. Логика отказывалась работать.       Может, это была маскировка? Исключительно глубокая и продуманная? Но тогда зачем тот взгляд? Зачем это почти незаметное, мгновенное снятие маски в самый неподходящий для этого момент? Нет, в этом был какой-то иной расчёт. Какая-то своя игра.       Гарри снова мысленно вернулся к тому, что говорил Кристиан Прюэтт про какую-то Фортуну, про белокурую нимфочку, которая водит Волдеморта за нос. И теперь, складывая пазл, он с удивлением ловил себя на мысли: а что, если Розье часть этого? Часть какого-то параллельного заговора внутри самого лагеря Пожирателей? Не против Волдеморта, нет — это казалось немыслимым. Но… где-то рядом. Использующая его силу и его безумие для каких-то своих, абсолютно непонятных Гарри целей.       Возможно, Розье видел в Волдеморте не бога, а инструмент. Орудие для достижения чего-то, что было важно лично ему. Для мести? Для восстановления какой-то своей исторической справедливости? Или… или для чего-то, что связано с пропавшей Жизель? Ведь именно Розье был её другом. Единственным, кого она ввела в высшее общество. Что, если её исчезновение — дело рук не только Волдеморта? Или дело рук Волдеморта, но Розье знает об этом и все эти годы вынашивал план мести, играя в преданного слугу?       Голова шла кругом. Это были опасные, почти еретические мысли. Они не помогали найти крестражи, они только запутывали и без того сложную картину. Но отогнать их Гарри не мог. Потому что если Аневрин Розье был не тем, кем казался, то это меняло всё. Это значило, что у врага есть трещины. Что в самом сердце его цитадели сидит кто-то, чьи интересы могут и не совпадать с интересами хозяина. И этот кто-то — умный, влиятельный и обладающий какой-то своей, тайной правдой.       Мысль о том, что Гарри это показалось, конечно, проскальзывала. Его мозг уже давно был воспалён бредовыми мыслями, поэтому и это можно было бы оправдать его больной фантазией. Но было кое-что посерьёзнее, чем мимолётно пойманный взгляд Аневрина Розье.       Жизель, мать её, Робер. Точная копия Женевьевы Робеспьер. Точная настолько, что у Жизель даже точно такой же шрам на ладони! Да, отличия между ними были: у Жизель были волосы короче и светлее, а глаза менее зелёные, больше напоминающие нечто между зелёным и жёлтым, кожа белее, напоминала фарфор, а одежда изысканная и элегантная. Но если бы не этот шрам, Гарри бы точно отнес Жизель Робер к какой-нибудь её родственнице и не сильно морочил себе голову. Ровно так он и делал. Пока Женевьева не вырвала себе кусок мяса из ладони крестражем-медальоном и на её ладони не появился этот шрам.       Шрам. Этот проклятый шрам на её ладони, оставленный медальоном, — точная копия того, что он видел у Жизель Робер в том самом, предоставленном Дамблдором на блюдечке воспоминании. Совпадение? Гарри всегда ненавидел совпадения. Они были удобны для глупцов, но он-то знал, что мир строится на причине и следствии, даже магический.       Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти тот мимолётный образ: комната, молодой Реддл, изящная блондинка в изысканных одеждах, которой, видимо, воспоминание и принадлежало, молодой Реган Прюэтт, его можно было бы назвать копией Рона, если бы не строгость и явная дороговизна костюма, более осознанный взгляд и трость в руке, которая, если честно, дисгармонировала с его юным внешним видом — юноше было на вид лет семнадцать, а у него трость в руке! — и она — Жизель. Холодная, отстранённая, с идеальной причёской и безупречным костюмом. И её рука, лежащая на крышке рояля… на левой ладони — две тонкие белые линии, шрам, форма которого врезалась ему в память. Тот самый шрам, что теперь был у Женевьевы.       А её музыка… Боже, да как он мог быть таким слепым! Женевьева до всего этого кошмара с крестражами не выпускала из рук ноты. Её пальцы сами собой выбивали сложные пассажи на любой ровной поверхности, а в общей гостиной Гриффиндора она могла часами играть на расстроенном пианино что-то мрачное и прекрасное, от чего замирало сердце. Она обожала театр, но не этот, не британский, высмеивая его за провинциальность, а тот, континентальный — немецкий, французский. Именно оттуда, из послевоенной Европы, откуда пришла и Жизель.       И самое главное — имя. Ив.       Это прозвучало в том воспоминании, он слышал это собственными ушами, но тогда не придал значения! Молодой, язвительный Реган Прюэтт, обращаясь к Жизель, когда Реддл покинул комнату, бросил с насмешкой: «Ну что, Ив, опять твой мальчик-гений строит из себя Наполеона?»       «Ив» — сокращение от Женевьевы на французский манер. Непривычное, потому что до этого приелось совсем другое сокращение, появление которого сама Женевьева считала глупостью материнского инфантилизма. И теперь французское, оно висело у него в ушах всё это время, неприкаянное и неопознанное, и только сейчас обрело чудовищный, оглушительный смысл.       Обрывки мыслей, как осколки зеркала, вдруг сложились в единую, пугающую картину: «Это не реинкарнация. Нет, это что-то другое. Что-то более прямое, более безумное. И если Жизель и Женевьева — один и тот же человек… то это значит, что Женевьева каким-то образом попадёт в прошлое. Не родится заново, а физически переместится. Из будущего — в сороковые годы. И останется там. Станет той самой Жизель Робер. Но как? Маховики времени не способны на такую нагрузку!» Его мозг, воспалённый усталостью и болью, отчаянно сопротивлялся, пытаясь найти логику в этом хаосе. Мысли понеслись вихрем, сшибая друг друга, выстраиваясь в чудовищную, невозможную картину, которую до конца понимал только он сам, а друзья, в моменты, когда он рассуждал подобным образом, совсем не могли прийти к тем же мыслям, что и он сам.       Он всегда считал, что Волдеморт хочет его смерти. Все ему это твердили. Это было аксиомой, фундаментом всего, что происходило последние семнадцать лет. Но ведь это никогда не было похоже на правду. Волдеморт, величайший тёмный маг века, мог убить его в младенчестве — но не смог. Мог убить на кладбище — но их палочки соединились, и он лишь забрал его кровь, а не жизнь. Он мог устроить на него настоящую охоту сразу после воскрешения, стереть в порошок — но вместо этого его Пожиратели лишь изображали активность, а сам он… занимался чем-то другим. Чем-то, что Кристиан Прюэтт назвал «цирком с Фортуной». Цирк. Не охота, не война. Цирк.       «И этот цирк был важнее, чем смерть Гарри Поттера?»       Вспышки ярости Тёмного Лорда, его неудачи, его странная, почти театральная неспособность его убить — все эти годы Гарри видел в этом свою собственную силу, силу материнской жертвы, волю судьбы. А что, если это была не его история? Что, если всё это время — с самого начала, с того момента, как Том Реддл услышал пророчество, — он был всего лишь… отвлекающим манёвром? Шумом? Неудобной, но второстепенной проблемой на фоне кого-то другого?       «Другого…» — осознал он, вновь и вновь вспоминая слова Кристиана об этой Фортуне. «Фортуна, Фортуна, Фортуна…»       Он зажмурился.       «Кто эта Фортуна?» — этот вопрос Гарри задавал уже давно и даже успел неплохо присесть на уши Кристиану, пытаясь выведать у него детали. Но ничего, кроме того, что это очень сильная женщина, недавно сбежавшая из недр Капитолия и повергшая магический Рим и Ватикан в Адское Пламя, он не узнал. То, что она точно бандитка-черномаг, Гарри определил сразу же после того, как Кристиан заявил о связи женщины с Волдемортом. Оно и понятно: кто ещё будет связываться с этим полузмеем дегенератом?       Кристиан говорил о ней с таким пиететом… со смесью страха и восхищения, с каким обычно говорят о силах природы — урагане или извергающемся вулкане. Его слова о ней звучали как безумная сказка, но Кристиан, при всей его театральности и сарказме, не казался лжецом.       Гарри поднял голову и уставился на стену перед собой, но видел не побелку и деревянные балки коттеджа Билла. Он видел то самое воспоминание: лето сорок пятого, комната, молодой Реддл, Реган Прюэтт, Элизабет Маккиннон… и она. Жизель. Ив. Её пронзительный, холодный взгляд, в котором уже тогда читалась трагедия. И её рука на рояле со шрамом-предзнаменованием.       И тогда его осенило. Это было не просто совпадение. Это было, чёрт возьми, предупреждение! Послание из прошлого, брошенное ему через толщу лет самим Дамблдором, который, конечно, всё знал или догадывался. Дамблдор, который показывал ему это воспоминание «случайно». Дамблдор, который всегда смотрел на Женевьеву с каким-то особым, печальным вниманием.       Всё было связано. Всё это было деталями одного пазла, одной чудовищной картины, которую ему предстояло собрать.       И самый главный вопрос, который жёг ему изнутри, был даже не «как?». Не «почему?».       А «когда?».       Когда это произойдёт? Когда она исчезнет из его жизни, чтобы войти в историю?       Он сглотнул комок в горле, внезапно ощутив леденящий, мерзкий, почти трупный холод одиночества. Он сидел в тихом, безопасном доме, окружённый друзьями, а чувствовал себя так, будто уже остался один на краю пропасти, в которую вот-вот должна была сорваться она. И он был бессилен это остановить.       Гарри с размаху дал себе пощёчину. На пару мгновений это его отрезвило, и его голову вновь посетила мысль что он просто параноик, однако тут же на него нахлынула оглушающая волна. Ему сразу же показалось, что воздуха на кухне мало, он вскочил, с грохотом роняя стул, и метнулся к окну, за которым давно уже было светло. По пути он ударился виском об угол стены и, схватившись за ушибленное место, он распахнул окна.       Прохладный воздух проник во влажные от пота волосы. И на некоторое время в голове Мальчика-Который-Выжил поселилась пустота. Он оглядывал безжизненным взглядом горизонт, изредка вспоминая моргать и дышать.       В конце концов он оторвался от подоконника и с удивлением покосился на поваленный на пол стул, словно это не он его с грохотом недавно уронил. Поставив его на место, он запустил руку в волосы и двинулся в гостиную, где его взгляд нехотя зацепился за треклятый бархатный конверт с пластинкой. В Британии мало кто слушает пластинки, даже если они магические. Это, скорее, континентальные веяния, которые на островах принимали нехотя, как что-то, чем забавлялась молодёжь. А тут пластинка ещё и пятидесятых годов!       Гарри не сдержался и подхватил конверт, вытащил диск и, чуть не поломав вновь проигрыватель, установил пластинку. Не глядя он ткнул иглой куда-то в середину и взмахнул палочкой — мелодия заиграла вместе с неожиданно приятным женским голосом. Видимо, это была уже примерно половина песни. Гарри, прищурившись, заглянул в конверт, вытаскивая из него карточку с трэк-листом, как это назвала бы Женевьева — а она поистине фанатка маггловской музыки, несмотря на своё аристократическое положение, которым она втихаря, — а Гарри был уверен в этом, — пользовалась.       Песен в листе было немного, и определить нужную не составило труда, когда девушка начала петь строчку «О, рыцарь, дорогой мой» — песня буквально так и называлась. А рядом с названием в скобках было приписано имя самой певицы и, видимо, актрисы того времени — Розалин Вольпе.       Песня казалась абсолютно незнакомой. Гарри расслабился, облокотившись на подлокотник дивана, и совершенно пустым взглядом уставился на проигрыватель, лишь вслушиваясь в голос Розалин, что был подобен русалке-сирене.       Но вдруг начались слишком знакомые строчки.       

Так протяни же кубок золочёный. Ложь

Пусть обжигает губы сладким ядом.

       — Испью забвенья, но не извлечёшь той правды, что сверкает за оградой… — шокированно прошептал Гарри, словно знал текст именно этой части песни наизусть, пока Розалин Вольпе вытягивала ноты. Ведь именно эти строчки Женевьева сочинила на курсе пятом смеха ради, чтобы выпендриться перед Лавандой Браун. А потом Рон всё цитировал её, забавно играя роль какого-нибудь петуха, а Лаванда всё время пыталась доказать, что точно где-то это слышала.       

И даже в хмеле гулом наземь ляжет рожь,

И клинки твои у ног моих заржавых.      

Не скрыться мне от их неумолимого укора —

Такой уж жребий выпал мне, сеньор, мой дорогой…

      Но, может быть, Женевьева только притворилась, что сочинила всё сама?..       — Ah, «О, рыцарь, дорогой мой»… — неожиданно прошептала Флёр, оказавшаяся рядом. Гарри дёрнулся. — Très dramatique, не правда ли? Розалин Вольпе пела это с такой страстью… Говорят, сама Жизель лично репетировала с ней каждую фразу.       Она посмотрела на Гарри, который всё ещё не мог вымолвить ни слова.       — Ты выглядишь так, будто видел привидение, — заметила она, и в её тоне не было насмешки, лишь лёгкое любопытство.       Гарри ничего не сказал.

***

      Великобритания, Гринготтс       1 мая, 1998 год       За длинным прилавком сидели на высоких табуретках гоблины, обслуживая ранних посетителей. Гермиона, Рон, Женевьева и Трэверс направились к старому гоблину, который был занят тем, что рассматривал толстую золотую монету, вставив в глаз увеличительное стекло. Гермиона притворилась, что объясняет Рону различные детали, и пропустила Трэверса вперёд.       Гоблин отбросил монету и сказал в пространство: «Лепрекон!» — после чего поздоровался с Трэверсом. Тот вручил ему крошечный золотой ключик. Гоблин осмотрел ключик и вернул его владельцу.       Гермиона шагнула к прилавку.       — Мадам Лестрейндж! — изумился гоблин. — Надо же! Чем могу служить?       — Я хочу посетить свой сейф, — сказала Гермиона.       Старый гоблин отшатнулся. Женевьева огляделась, стараясь выглядеть подобающе нужной легенде. Её глаза зацепились за мантией Трэверса, но мало того что он задержался у прилавка, прислушиваясь к их разговору, ещё и другие гоблины отвлеклись от работы и таращились на Гермиону. Самым краем своего поля зрения Женевьева заметила полы тёмно-синей мантии и чёрную трость, которые медленно, почти плывя, тоже двигались в их сторону.       — Чем вы можете подтвердить свою личность?       — Подтвердить?! У меня никогда раньше не требовали подтвердить личность!       — Достаточно будет предъявить волшебную палочку, сударыня, — сказал гоблин и протянул чуть дрожащую руку.       Ладони Женевьевы задрожали от хлынувших в её голову мыслей. Она неловко сунула их в карманы безразмерной мантии, надеясь, что никто ничего не заметил, а сама всматривалась в пустоту позади Гермионы в личине Беллатрисы, туда, где должен был находиться Гарри с Крюкохватом на спине.       Гоблин взял палочку Беллатрисы, внимательно осмотрел и произнёс:       — Ага, у вас новая волшебная палочка, мадам Лестрейндж!       — Что? — удивилась Гермиона. — Нет-нет, это моя…       — Новая палочка? — Трэверс подошёл ближе. Другие гоблины продолжали наблюдать. — Как же это? У какого мастера вы её заказывали? — он вдруг оказался совсем рядом с Гермионой, и Женевьева напряглась, наблюдая, как его мерзкие глазки пробегаются по палочке. — Ах да, вижу… Очень красивая. И хорошо работает? Я всегда замечал, что новую волшебную палочку требуется для начала объездить, а вы как считаете?       Гермиона совершенно растерялась от всех этих странностей, но, к счастью, промолчала.       — Ах, мадам Лестрейндж! — неожиданно окликнул приятный мелодичный мужской голос, заставив Гермиону дёрнуться и обернуться. Женевьева медленно, с опаской, повернулась в источник нового шума и стиснула челюсти, уставившись на женщину, сопровождающую мужчину лет сорока-пятидесяти в оливковой мантии.       Вот кого Женевьева не хотела видеть здесь, так это её.       — Дорогой Трэверс, — её голос был тихим, но прорезал гул зала, как лезвие. — Неужели ты докучаешь мадам Лестрейндж своими дурацкими расспросами о палочках, когда у неё, несомненно, есть куда более важные дела?       Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Гермионе, и Женевьеве показалось, что в его глубине мелькнуло что-то острое, словно она всё видит насквозь. Она была похожа на лесную нимфу, которую против воли облачили в траурные одежды и заставили забыть о дикой природе. Её светлые волосы были затянуты в идеально гладкий низкий хвост, не оставлявший ни единой выбившейся пряди. Это и тёмная, строгая мантия придавали её красоте опасный, почти хищный оттенок. Трэверс, застигнутый врасплох, заёрзал.       — Леди Робеспьер! Я просто… проявил любопытство…       — Излишнее любопытство — дурной тон, — парировала она, и её тонкие губы сложились в подобие улыбки, которая не достигла глаз.       Пока Женевьева, Рон и Гермиона в открытую (или почти) пялились на Дафну, и Женевьева мимолётно раздумывала о том, почему её назвали «Робеспьер», а не «Григорьева», Гарри под Мантией, скрипя зубами, оглядывал всю троицу, а не дуэт, как могло показаться изначально: Дафну, мужчину в оливковой мантии — тёмного мага Аневрина Розье, и, чёрт возьми, выглядящего слишком самоуверенно и спокойно Кристиана Прюэтта. Если Дафна сопровождала Розье, то Кристиан, видимо, сопровождал Дафну. И это всё Поттеру совершенно не нравилось.       Аневрин Розье сделал ещё один неспешный шаг вперёд. Его движение было обманчиво плавным, как у хищника, уверенного в своей силе до того, что ему нет нужды спешить. Его каре-зёленые глаза, холодные и оценивающие, уперлись в Гермиону.       — Беллатриса, — произнёс Розье. Его голос был тихим, бархатным, но он резал слух, как сталь по шёлку. — Кажется, в последний раз мы общались в несколько… менее публичной обстановке. По поводу одной опрометчивой инициативы, касающейся членов почтенных семей.       Гермиона замерла. Её ум лихорадочно работал. Она не знала контекста, но каждой клеткой чувствовала исходящую от этого неизвестного ей человека опасность.       — Если ты имеешь в виду тот досадный инцидент, — парировала она, стараясь вложить в голос надменное пренебрежение, — то он был исчерпан. Я действовала во благо Повелителя.       — Во благо? — Розье мягко усмехнулся. — Странное определение для самоуправства, которое едва не лишило нас ценного источника информации. Надеюсь, вы усвоили тот урок и теперь проявляете куда больше осмотрительности.       В этот момент тихий, мелодичный смех нарушил напряжённую паузу. Это смеялся Кристиан Прюэтт, удобно облокотившись на стойку и наблюдая за сценой, как за представлением в театре.       — Осмотрительность и Беллатриса, — произнёс он с притворным вздохом, играя краем своей чёрной трости. Он был в непривычном для себя амплуа тёмного мага-аристократа. Женевьева только сейчас его заметила и, когда вспомнила где она могла его видеть, замерла, вперившись взглядом в почти не изменившегося «клоуна», коим Женевьева окрестила его ещё в 1995 году. — Слово «непредсказуемость» и наша нежная подруга как-то больше сочетаются, не находите? Хотя кто я такой, чтобы судить? Мой Господин пока что ценит и то, и другое. Пока что.       Его слова висели в воздухе лёгкой, но отчётливой угрозой. Тогда вмешалась Дафна. Она не сделала ни шага, просто провела ледяным взглядом по Трэверсу, заставив его отпрянуть, а затем обратилась к Розье. Ее голос был тихим, но абсолютно ясным.       — Мистер Розье, дорогой друг, не кажется ли вам, что мы отвлекаем мадам Лестрейндж от её важных дел? — Она повернула голову к Гермионе, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, колющее. — Отец не любит, когда его распоряжения задерживаются из-за… ваших внутрисемейных недоразумений. Особенно тех, что уже были исчерпаны.       Она намеренно употребила то же слово — «исчерпаны» — что и Гермиона, но в её устах оно прозвучало как приговор. Она знала. Она знала, о чём они говорят, и давала понять, что эта тема закрыта только потому, что так решили они, а не потому, что Беллатриса была права.       Розье медленно кивнул, не сводя глаз с Гермионы.       — Ты, как всегда, права, моя дорогая. Разумеется. — Он снова посмотрел на «Беллатрису». — Ваше рвение, мадам, впечатляет. Просто помните о границах. Границах, установленных не мной, а моим милым повелительным другом. Надеюсь, в этот раз ваше посещение банка будет более продуктивным.       Гермиона, едва сдерживая дрожь, кивнула и резко повернулась к гоблину.       — Мой сейф. Немедленно. — Её голос сорвался на визгливую ноту, что было вполне в духе настоящей Беллатрисы, доведённой до предела.       Кристиан тихо хихикнул, проводя пальцами по рукоятке трости.       — Увлекательнейшее утро. Прямо как дома, в Луизиане. Только с привкусом трагедии вместо джаза.       Никто не удостоил его ответом. Дафна уже отошла, её тёмная мантия плыла за ней в сторону выхода — видимо, всё, что ей было нужно, она в банке получила. Розье ещё секунду постоял, его взгляд скользнул по бледному лицу Женевьевы, скрытым за трансфигурациями, а затем медленно, не спеша, он развернулся и пошёл прочь, следом за Дафной и Кристианом, что-то нашёптывающим той на ухо, оставив за собой ледяную тишину.       Старый гоблин за прилавком хлопнул в ладоши, и появился другой гоблин, помладше.       — Мне понадобятся Звякалки, — сказал старший гоблин.       Молодой умчался и через минуту прибежал обратно с кожаным мешком, в котором лязгало что-то металлическое. Он передал мешок старшему.       — Хорошо, хорошо! Следуйте за мной, мадам Лестрейндж!       Старый гоблин спрыгнул с табуретки, и его стало не видно за прилавком.       — Я провожу вас к вашему сейфу.       Он показался сбоку прилавка и бодро потрусил к ним, гремя мешком. Трэверс стоял неподвижно, разинув рот. Рон озадаченно смотрел на него, привлекая тем самым общее внимание.       — Погодите… Богрод!       Ещё один гоблин выскочил из-за прилавка.       — У нас инструкции, — проговорил он, кланяясь Гермионе. — Простите, мадам Лестрейндж, но нам даны особые указания насчёт сейфа Лестрейнджей.       Он что-то тревожно зашептал на ухо Богроду, но старый гоблин, связанный заклятием Империус, только отмахнулся.       — Я знаю об особых указаниях. Мадам Лестрейндж желает посетить свой сейф. Старинное семейство… Давние клиенты… Сюда, пожалуйста…       Не успел Гарри что-то осознать, как позади, возле соседних прилавков, раздался громкий визг.       — Это она! Схватить её!       Гермиона дёрнулась, тут же обернувшись, но вместо ожидаемого наставления десятков палочек на неё, она увидела, как десятки Пожирателей мчатся на одинокий дуэт, склонившийся над… трупом Трэверса. Трэверса, ещё недавно стоявшего около них живым! Когда? Когда успели?!       Гарри, в отличие от Гермионы, Рона и Женевьевы, для которых вид на дуэт уже был скрыт за спинами, ещё мог их видеть. Седой мужчина, высокий и прямой как штык, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой с рыжими прожилками, глядевший на хаос вокруг с ледяной, непоколебимой серьёзностью, был облачён в безупречный тёмно-синий костюм, наполовину скрытый за традиционной британской мантией, того же глубокого дорогого цвета. Он увидел, как мужчина замахивается своей чёрной тростью почти как волшебной палочкой, и часть Пожирателей отлетает в противоположную от них сторону, в то время как женщина в мантии ослепительной белизны, сотканной словно из лунного света и тумана, с глубоким, нависающим треугольным капюшоном, отороченным мерцающей нитью, из-под которого выбивались лишь пряди волос цвета расплавленного золота, склонялась над лицом убитого Трэверса. Капюшон скрывал её лицо, но в его глубине чудилось что-то древнее, чем сама ночь, а на его спадающих складках, казалось, мерцали крошечные, едва уловимые символы — колесо, нить, рог изобилия. Женщина вдруг подняла руку в такой же белоснежной перчатке, тонкой как паутина, усеянной кольцами и браслетами с инкрустацией из камней, похожих на застывшие слезы или звёздную пыль, почему-то напоминающими Гарри Рим, хотя он в нём никогда не был, и видел только на картинках. Седо-рыжий мужчина мгновенно опустил трость, всем своим видом — сжатыми челюстями, напряжённой спиной — излучая готовность снова броситься в бой, но позволив Пожирателям окончательно скрыть их с глаз Гарри.       — Ах, судьба, — только успел услышать Гарри её голос, знакомый, лёгкий как шорох листьев, но прорезавший визг Пожирателей, схвативших её по обе руки, когда её оттянули от Трэверса. Из-под глубокого капюшона выпали длинные волосы, точь-в-точь чистое золото, рассыпавшись по белоснежной ткани. — Жестокое предначертание…       Старый гоблин Богрод, не обращая внимания на начавшийся позади хаос — крики Пожирателей, звон разбивающегося стекла и щелчки проклятий, — лишь раздражённо цокнул языком.       — Вечно эти волшебники со своими разборками мешают рабочему процессу, — пробурчал он себе под нос и решительно тронулся в путь, громко позванивая мешком с Звякалками. — Пожалуйте за мной, мадам Лестрейндж! И побыстрее! У меня обеденный перерыв скоро.       Гермиона, бледная как полотно, метнула взгляд на Рона и Женевьеву. Там, у входа, уже полыхало заклятиями всех цветов радуги. Седой незнакомец и женщина в белом, казалось, не сражались, а холодно и методично расчищали пространство вокруг себя, отбрасывая атакующих чёрных фигур волнами невидимой силы. Кристиан Прюэтт, стоявший чуть в стороне, с циничным интересом наблюдал за происходящим, помахивая тростью, словно дирижируя невидимым оркестром хаоса.       — Двигайтесь, — прошипела Женевьева, грубо подтолкнув Гермиону в спину, пытаясь вжиться в роль запуганной и услужливой иностранки. Её глаза были по-прежнему пусты, но в них затеплился холодный, ястребиный огонёк выживания.       Они ринулись вслед за гоблином, проходя через ряд арочных проходов, оставляя позади грохот битвы. Гарри, невидимый под Мантией, шёл прямо за ними, его дыхание было частым и прерывистым. Образ женщины в белом — «Фортуны» — жёг ему сетчатку. «Жестокое предначертание». Эти слова эхом отдавались в его черепе.       Богрод привёл их к одному из многочисленных проходов, где в ряд стояли низкие, похожие на гробницы, тележки на рельсах. Воздух здесь пах озоном, маслом и холодным камнем. Как только дверь за ними захлопнулась, отсекая звуки бойни, Гарри сбросил Мантию-невидимку. Его лицо было залито потом, волосы взъерошены.       — Дело плохо, они нас раскусили! — выдохнул он, его взгляд метнулся к заворожённо стоящему гоблину.       Крюкохват спрыгнул у него со спины. Богрод не проявил ни малейшего удивления от внезапного появления Гарри Поттера. Он просто стоял, уставившись в пустоту.       — Он под заклятием Империус, — поспешно объяснил Гарри Рону и Гермионе, которые смотрели на гоблина с нарастающим ужасом. — Не знаю только, достаточно ли прочно я его заколдовал…       В памяти Гарри промелькнуло другое воспоминание: кричащее, искажённое яростью лицо настоящей Беллатрисы Лестрейндж в Министерстве: «Ты должен по-настоящему хотеть, чтобы они подействовали, Поттер!»       Рон, бледный и растерянный, вытер ладонью лоб.       — Что будем делать? Удираем, пока ещё можно?       — Если ещё можно, — мрачно парировал Гарри, прислушиваясь. За дверью был лишь гул, но что он скрывал — неизвестно.       Гермиона оглянулась; никто не знал, что сейчас происходит за дверью, в главном зале.       — Раз уж мы здесь, идём дальше, — решил Гарри.       — Хорошо! — сказал Крюкохват. — Значит, так, нам нужен Богрод, чтобы управлять тележкой, — у меня уже нет на это полномочий. А волшебнику места не хватит.       Старый гоблин свистнул, и тут же из темноты, громыхая по рельсам, подкатила тележка. Все забрались в неё — Богрод впереди с Крюкохватом, Гарри, Рон, Женевьева и Гермиона втиснулись сзади. Гарри почудилось, что сквозь толстую дверь доносятся приглушённые крики.       Тележка дёрнулась и с треском рванула вперёд, мгновенно набирая безумную скорость. Ветер свистел в ушах, заставляя глаза слезиться. Рона резко прижало к спинке сиденья.       — Я готов поклясться, что рядом с той женщиной был мой дед, Гарри! — закричал он, перекрывая вой ветра и скрежет колёс. Его голос сорвался на визг. — Реган! С тростью! Это был он!       Гермиона, вцепившаяся в борт так, что её пальцы побелели, резко повернулась к нему. Её гримаса Беллатрисы исказилась от возмущения и неверия.       — Рон, не неси чепухи! Твой дед — затворник! Он бы не стал появляться в Гринготтсе с сестрой Евы! Ты мог перепутать из-за паники!       — Я не перепутал! — упёрся Рон, его уши покраснели даже сквозь чары. Вагонетка влетела в очередной вираж, и его плечо с силой ткнулось в плечо Женевьевы. Та даже не вздрогнула, уставившись в чёрную пропасть перед собой пустым, невидящим взглядом. — Я видел его всего несколько раз, но забыть это лицо невозможно! Он смотрел на всё это так, будто мух давил!       — Может, это просто похожий человек! — настаивала Гермиона, но в её голосе уже прокрадывались нотки сомнения и страха. Любая нестыковка, любой намёк на то, что их план известен, мог означать смерть.       — В Гринготтсе нет просто «похожих людей»! — парировал Рон. — Там только те, кто должен там быть! И он там был!       Внезапно вагонетку жутко тряхнуло на стыке рельсов. Женевьева качнулась вперед, и Гарри, сидевший напротив, инстинктивно рванулся, чтобы её поймать, но лишь грубо схватил её за запястье.       — Проснись! Держись крепче! — рявкнул он, его собственный голос был хриплым от напряжения, и в нём не было ни капли утешения, только ярость и приказ. Его пальцы впились в её руку так, что даже сквозь ткань мантии должно было быть больно.       Женевьева медленно, будто сквозь сон, перевела на него взгляд. Кажется, она даже не поняла, кто к ней прикоснулся и зачем. Её глаза были стеклянными, отчуждёнными. Но она резко дёрнула руку, отпрянула и вцепилась в борт вагонетки, её костяшки тоже побелели. Кажется, этот грубый контакт на секунду вернул её в реальность.       — Гарри, ты же видел? — обратился к нему Рон, ища поддержки. — Того мужчину! Высокого, с тростью! Ты же должен был его заметить!       — Я видел, — глухо прорычал он. Вагонетка с воем нырнула вниз, и его слова едва не утонули в грохоте. — И если это действительно твой дед… то это меняет всё. Это значит, что он не просто затворник. Это значит, что он… вовлечён.       — Вовлечён во что? — почти взвизгнула Гермиона. — В дела Пожирателей? Но он же всегда презирал Тёмного Лорда! Ты же говорил, что твоя мама…       — Мама могла ничего не знать! — перебил её Рон с неожиданной для него самого горечью. — Он же отрёкся от неё! От всех нас! Кто знает, чем он на самом деле занимался все эти годы!       Гарри закрыл глаза. В его голове всё крутились образы: Жизель Робер, Реган Прюэтт летом 45-го, Аневрин Розье, этот таинственный седой мужчина… и Волдеморт, который почему-то был занят не им, а кем-то другим. Цирком с Фортуной.       — Он был не с Пожирателями, — вдруг чётко и громко сказал Гарри, открыв глаза. В них горел неприятный, лихорадочный блеск. — Он был с ней. С той женщиной в белом. Они были против них.       Наступила секундная тишина, нарушаемая только воем ветра и лязгом металла.       — Что? — не поняла Гермиона. Кажется, она всё это время думала, что говорят о Кристиане, ведь он тоже был с тростью.       — Они убили Трэверса! — выдохнул Рон, до него тоже начало доходить. — И они отбивались от Пожирателей…       — Не просто отбивались, — перебил Гарри. — Они делали это так, будто это была… рутина. Как будто они так работают. У них своя война, Рон. Свои счёты. И твой дед… твой дед, выходит, совсем не тот бука, которым его все считали.       Вагонетка с оглушительным скрежетом затормозила перед очередным поворотом, отбросив всех вперёд. Гарри снова инстинктивно упёрся ногами в пол, чтобы не налететь на Женевьеву.       — Крепче, Ева! — крикнул он ей снова, уже почти машинально, не ожидая ответа.       Она лишь глубже вжалась в сиденье, закрыв глаза. Казалось, весь этот разговор о её возможном прошлом и о деде Рона происходил где-то очень далеко.       Гермиона молчала, переваривая шок. Её ум, всегда такой быстрый, сейчас с трудом справлялся с нагромождением невероятных фактов.       — Но… но тогда кто она? Та женщина? — наконец выдавила она. — И почему они здесь? Сейчас? В тот же момент, что и мы?       Гарри горько усмехнулся, глядя на мелькающие в темноте стены тоннеля.       — Спроси у Кристиана Прюэтта про его Фортуну, — бросил он в пространство. — Похоже, цирк только что приехал в город. И представление продолжится без нас.       — НЕТ! — неожиданно просипел Крюкохват, указывая вперёд. — ДЕРЖИТЕСЬ!       Но было уже поздно. Тележка на полной скорости пронеслась под водопадом. Ледяная вода, пахнущая озоном и чем-то металлическим, окатила их с головы до ног, выбив из лёгких воздух. На мгновение всё потемнело и замолкло, а когда они вынеслись с другой стороны, все трое были мокрыми, задыхающимися и совершенно оглушёнными. Вода текла с них ручьями.       Женевьева отряхнулась с видом крайнего, почти физиологического отвращения. Её мантия тяжело обвисла. Она посмотрела на воду, стекающую с её рукавов, и её лицо исказила гримаса, в которой было что-то до боли знакомое Гарри — то самое высокомерное неприятие дискомфорта и грязи, которое он видел у Жизель Робер в воспоминании.       — Прекрасный массаж! — огрызнулся Рон, выплёвывая воду и отряхивая рыжие волосы. — Спасибо, что предупредили!       Гарри услышал, как позади них тележка с грохотом разбилась о стену туннеля.       — Чары на смывание маскировки, — отплёвываясь, объяснила Гермиона, с ужасом глядя на свои руки, снова ставшие её собственными. Её мантия Беллатрисы, намокшая, вдруг стала ей огромна. Рон тоже снова был рыжим и безбородым. Они посмотрели друг на друга и кинулись ощупывать свои лица, осознав весь ужас их положения.       — «Гибель воров»! — прокряхтел Крюкохват, поднимаясь на ноги и оглядываясь на низвергающийся поток. — Он смывает любые чары и маскировку. В «Гринготтсе» ждали, что мы попробуем сюда проникнуть!       Богрод недоумённо мотал головой, озираясь: должно быть, вода смыла с него заклятие Империус. В его глазах появился испуг.       — Он нам нужен, — повторил Крюкохват. — Без гоблина не войти в охраняемый сейф. И Звякалки тоже необходимы!       — Империо! — произнёс Гарри без колебаний.       Его голос, низкий и полный твёрдой воли, гулко прозвучал среди каменных стен. Он снова почувствовал, как волна его намерения прокатилась от мозга по руке в волшебную палочку. Богрод снова покорился заклятию. Озадаченное выражение на лице старого гоблина сменилось вежливым равнодушием. Рон подобрал упавший мешок с загадочными инструментами.       — Рон, по-моему, кто-то идёт! — сказала Гермиона, и в её голосе снова зазвучала паника. Она протянула палочку Беллатрисы к водопаду и выкрикнула: — Протего!       Магический щит пронёсся по коридору, расплескав поток заколдованной воды и создав временный барьер.       — Здорово придумано! — восхитился Гарри, хватая за рукав неподвижно стоящую Женевьеву. — Крюкохват, вперёд! Быстро!       Все побежали за гоблином. Богрод, пыхтя, словно старый паровоз, заковылял впереди.       — А выбираться как? — выдохнул Рон, едва поспевая.       — Об этом будем волноваться, когда будем выбираться! — отрезал Гарри, прислушиваясь. Ему казалось, что из-за щита Гермионы доносится отдалённый, но неумолимый лязг. — Далеко ещё, Крюкохват?       — Недалеко, Гарри Поттер, недалеко… — бормотал гоблин, ускоряя шаг.       Гарри посмотрел на спину Женевьевы, на её мокрые, слипшиеся волосы, на сжатые в белых костяшках кулаки. На тот самый шрам на её ладони, который она инстинктивно тёрла большим пальцем, словно пытаясь стереть.       «Когда?» — снова, как проклятие, пронеслось в его голове. Но времени на раздумья не было. Надо было двигаться. Всего лишь украсть чашу Пенелопы Пуффендуй из самого охраняемого банка волшебного мира. Казалось, это было самой простой частью предстоящего дня.       Намного более простой, чем той частью, в которую входил побег из Гринготтса. Кто же знал, что всё так обернётся столь скоро?