Волчья молитва мёртвому королю

Да возвысится Милосердный,

и пребудет новый мир,

и Возлюбленный Его вернётся домой...

      Плотный черный плащ отягощал его своим мертвым весом, волочился по полу и тянул усталые плечи вниз. Его грузная поступь по мраморному полу дворца разносилась непривычно громовым шумом. Тяжелые потертые ботинки оставляли вещие следы, кривые, мрачные и массивные, пачкали идеальные молочные плиты мокрой кучковатой грязью и безжизненным серым мхом.              Он отвык от этого мелодичного звона. От этой неземной чистоты. Последние двадцать лет его единственными сторожами были умиротворяющая тишина и дарящая краткую передышку мгла, за которыми он мог укрыться, спрятаться, затаиться и на мгновение закрыть глаза. Сон всегда ускользал от него, как бы он не старался поймать его золотистый след в сгущающихся сумерках замолкающего леса. В конечном итоге это, конечно же, не имело большого значения. Лишь его мышцы нуждались в настоящем отдыхе, его разум же справлялся и так. Любые красочные сновидения, сладкие пророческие обещания светлого будущего он мог оставить другим. Тем, кто укрывался, прятался, таился в этих молочно-белых мраморных стенах, покрытых ослепляющим золотом и гремящими кристаллами, позвякивающими над его головой при каждом движении. В громких радостных песнопениях и всех счастливых цветах радуги. Блаженным.               Достигнув гигантских бронзовых львов, разинувших на него свои голодные пасти, он наконец остановился, опираясь на своего единственного верного товарища, сопровождавшего его в каждом путешествии все эти ненастные годы, – изящную Алебарду со знаменитым граненным копейным острием. Последний кромсал их как куклы, стоило им только приблизиться к нему, уродуя доспехи, разрывая кожу и разрывая сосуды. Она была прекрасна, его Алебарда, и ужасна, милосердна и свирепа, неповторимая, величавая, легендарная.              Сейчас же его славное оружие, совсем как и он, утратило свой былой роскошный блеск, отцвели нарисованные краской руны, да и само древко потеряло целые куски своей драгоценной кожи, сталкиваясь в бою с ними.              Врагами.              Другими.              Живыми.              И всё же ее поблеклый, потертый вид вызывал на его ожесточенном лице мягкую улыбку, больно стягивающую старые шрамы на впалых щеках. Он одновременно ненавидел ее: всё то, что она олицетворяла и чему стала причиной, – и всё же не мог отпустить из поля своего зрения ни на миг, жаждущий и неравнодушный. Она спасла ему жизнь. Она была там с ним в самые шумные часы дня, когда чужая кровь застилала глаза и соленый пот стекал по вискам, и она была и там, когда он исчезал в мрачном безмолвии ночи, опустошенный и скорбящий, и когда намного позже предрассветные лучи солнца умывали его усталое, изможденное тело, так и не сумевшее отдохнуть от неунывающих тревог.              Его самый верный товарищ. Его старинный недруг.              Удивительно, каким наивным он был, поднимая тогда еще совсем молодое и невинное произведение умелого кузнеца над восторженной толпой на том роковом балу. Все смеялись над его словами, убаюканные собственными грезами и нелепой убежденностью в своей величественности. Он тоже был там с ними, беспечный и хихикающий, упоенный влиянием и могуществом своей незрелости.              Глупый.              Беззаботный.              Блаженный.              С незавершенной молитвой на свои устах, он прикрыл остекленевшие от недосыпа глаза.              Молодой испуганный глашатай тут же проскользнул сквозь замочную скважину хрустальной двери, потеряв свои белоснежные перья, которые шуршащим снегопадом постелились прямо ему под ноги. Белая дорога означала предстоящий триумф, скорую победу, блестящее достижение воздвигнутых целей. Благополучное приключение, полное забавных происшествий и важных испытаний.              Он криво усмехнулся. Ничего подобного не должно ожидать его в грядущем. Он был слишком стар, слаб и сух для таких веселий, праздничных пиршеств и долгих песнь, рассказывающих приукрашенную яркую сторону славных историй, которые на самом деле несли лишь мрак, боль и уныние. Что его и могло встретить за этой дверью – так это они.              Его потрескавшиеся от холода и ветра губы вновь приоткрылись в смелом безудержном обращении к высшим силам по какой-то старой глупой привычке, которая так и не смогла отлипнуть от него, несмотря на то, что он уже давным-давно перестал доверять свою и чужую жизнь кому-либо другому, кроме себя. К счастью, его язык к этому времени потерял часть своей утонченности и двигался медленнее внутренних инстинктов самосохранения и положенного дворянского воспитания, и покаянная молитва так и не родилась в душной золотой клетке старого дворца. Его время прошло, он больше не смел тревожить древних богов. Их благословение и так уже прокляло весь его род быть кровожадными монстрами, способными лишь на глубокие грехопадения и ужасающие преступления во имя сердечной любви.              – Король готов увидеть вас, Дикий Волк, – заикаясь пролопотал юный слуга, вернувшийся на свой пост возле застывших бронзовых львов и кромсающих теплый солнечный свет высоких витражей.              Он не хотел пугать бедного благоденствующего мальчика, но, кажется, смерть и страх тоже привыкли быть его верными спутниками, ужасая всех приблизившихся к нему своими грозными тенями. Да он сам по себе представлял кошмарное зрелище. И гордился этим.              Его спина осталась такой же скрюченной, а подбородок – опущенным вниз, но он громко усмехался, выставляя напоказ острые белые клыки, способные разорвать любую живую плоть. Последнее он знал по опыту.              – Ну раз король этого изволит, разве я могу отказать, – пробормотал Питер, и его хриплый голос тревожным эхом отскочил от сияющего золота, хрусталя и бронзы.              Он распахнул свои мерцающие алым глаза как раз вовремя, чтобы увидеть ошеломляюще плавное открытие тяжелых монолитных дверей, которые были заперты для него на непростительно долгие двадцать лет.              И знакомое стрекотание серой тучей летящих на встречу сорок приветствовало его дома.              Это было даже слаще, чем влажный воздух родных земель.             

† † †

      Когда они встретились, они оба были все еще так молоды, совершенны и полны энергии. Неуязвимые, пылкие и ядовитые.              – Смеешь коснуться меня? – шипел тогда на него венценосный принц, вздергивая свой острый подбородок вверх и выпрямляя спину.              В то время фарфоровый мальчишка, единственный сын львиного короля, драгоценность всего королевства был выше его не только по положению, но и физически. Что только разозлило пробудившегося зверя внутри Питера, болезненного ребенка обедневшего дома Белой Ласки, неугомонного, любознательного младшего брата безобразного генерала, мальчика, уснувшего долгим, неприкосновенным, мучительным сном и проснувшегося однажды уже мужчиной, в большом неподходящем ему теле, с мыслями, еще витавшими в облаках войны, детских игр и материнской заботы.              – Я смею, – всегда отвечал он, разозленный обманом своей сестры, обиженный завистью друзей своих родителей, задетый предательством близких. Его громоздкое несуразное тело плохо откликалось на его приказы, отчего сражаться было намного сложнее, чем он себе всегда представлял, но также оно привыкло к боли и бессилию, поэтому Питер мог игнорировать их. Он мог игнорировать глубокие порезы – они никогда не сравнились бы с жаром яда, скормленным ему его учителями – и переломы костей – хлещущий морозный ветер, который он встретил, когда был скинут знакомыми ему руками из окна его собственной комнаты, был громче, хруще и больнее. А ярость, отчаяние и острое желание стать самим собой помогало ему вставать снова и снова, не позволяя золотому принцу выгнать его из тренировочного круга.              И принц не выгнал его.              Вместо этого он звал его за собой, насмехаясь и унижая его жалкие попытки превзойти свою старшую сестру, подталкивая его хвататься за каждое новое оружие как за последний глоток воздуха перед падением в пустоту.              А Питер всегда отвечал.              Он бросался собственным ядом, оплевывая белоснежные одежды молодого аристократа горечью своей жизни и пачкая блестящее золото своей перерожденной кровью. Он обсмеивал высокомерного, наивного, полоумного мальчишку, видевшего весь мир только лишь через красочные витражные стекла, украсившие каждый угол стеклянного дворца благодаря неустанной заботе любящего отца. Он тащил принца за собой в грязь, покрывал его спину потом, а лицо – уродливыми слезами, расчерчивал свою собственную карту на чистейшей коже гордого аристократа и… улыбался, хихикал, смеялся.              Улыбался, потому что его одинокая и жалкая жизнь перестала быть таковой, вместо этого каждый день одаривая его новыми испытаниями и судьбоносными встречами в старом дворце, куда его пригласили, чтобы он мог учиться вместе со своим принцем. Хихикал, потому что не было ничего забавнее, чем строить всё более запутанные и ухищренные козни серебряным благородным, чтобы те позорили себя прямо на глазах их яркого, невинного лунного мальчика, чей хищный оскал никто из них так и не смог заметить. Смеялся, когда этот самый ребенок с пшеничными глазами замечал его в тенях колоны, умный и расчетливый, а потом бросался к нему на встречу, чтобы излить на него все свои прекрасные жалобы, протяжные стоны и искреннее раздражение.              – Ты никогда не достигнешь высот своей сестры, ты лишь подобие ее величия. Ты не способен и не умел. Ты никто.              Но Питер лишь улыбался, хихикал и смеялся, потому что ничто из этого не задевало, ведь он никогда не хотел быть таким, каким были все его выдающиеся родственники, подхалимы и солдаты с безнадежно скудным запасом слов и узким мировоззрением. Он не был обижен и не был тронут. Его цели тянулись ввысь, за пределы положения, славы и власти его сестры, туда, куда никто до него не отважился стремиться, о чем другие робели мечтать.              К тому же, он точно знал, почему хрупкий принц с его простодушными идеалами и доверчивым характером пытался толкнуть его вниз такими вялыми, бездушными оскорблениями, едва касающимися его затвердевшей, покрытой волдырями кожи.              А потом на них напали. Далеко на границе, на деревни и города, которые не имели значения для золотистых ушей живущих под солнцем, а значит – и для него. Блаженные продолжали петь и танцевать, касаться своими зацелованными губами сладкого меда и накалывать куски нежнейшего мяса своими хрустальными зубцами, и всё говорить, говорить, говорить.              Война не была чем-то пугающим и страшным, всего лишь необычная новость, занявшая прелестные гладкие умы, пока на ее замену не пришла какая-нибудь другая, более смешная, более интересная, более пикантная. Поэтому и сам фарфоровый принц, как и Питер, потому что он всегда следовал за своим луноликим, увидели в ней лишь инструмент для игры, новый вызов, любопытный способ остроумного состязания.              – Раз ты так способен, – начал краснощекий мальчишка и его звонкий голос сладостным эхом разносился по мраморному залу, – то принеси мне ее в дар своего ухаживания. – Стайлз ухмыльнулся, сверкая счастьем и неприкрытым намерением повеселиться, уверенный, что другой не согласится на столь высокую цену. – Тогда я наконец приму твое предложение вечности.              И он был не глупым, он не был безрассудным и слепым, он видел ловушку задолго до того, как ее расставили прямо у него под носом, но… он был влюблен. Он был влюблен, и ни его свирепая сестра-генерал, которая должна вести их армию в бой, ни слабость его перерожденной крови, ни его неопытность и неподготовленность не могли остановить его перед сердцем его возлюбленного.              – Ну раз принц этого изволит, разве я могу отказать, – усмехался юный, глупый, тщеславный Питер, скидывая подбородок вверх в глубоком кокетничающем поклоне, впервые за всю их долгую совместную игру действительно шокируя своего озорного принца. – И пусть Хрустальные двери Тронного зала скроют от меня путь домой, пока я не принесу своему владыке победу на острие своей славной Алебарды.              Эти слова стоило бы написать ему на могиле, если бы он умер в каком-нибудь из предстоящем ему бою. Слова высокомерного, бестолкового мальчишки, который едва ли что видал в свой жизни, чтобы разбрасываться подобными обещанием. Их стоило выжечь на его коже, расплавить его невинную Алебарду и вылить металл прямо ему в глотку, в наказание и нарекание, чтобы никто другой больше не смел кликать войну к себе домой с такой охотой и рвением.              Но он не умер. И его слова еще долгие столетия разносились легендами как клятва истинного рыцаря, обет отважного стража, первый жест ухаживания юных влюбленных.       

      † † †

      И, к сожалению, он оказался прав. Он был блестящим ученым, любопытным советником озорного сына короля, младшим братом безобразного генерала. Его хватка на рукояти бессмертного оружия была крепкой, а сталь в глазах закалялась каждым огненно-красным закатом, который он видел. После многих лет борьбы с болезненной слабостью атрофированных мышц, он знал, как бороться с физическим переутомлением, как преодолевать всеобъемлющее чувство уязвимости каждую ночь, а каждое утро встречать с отвратительным вкусом комковатой пресной еды и пониманием того, что всё только набирало обороты. Конца не было. Никто не зажег для него обнадеживающий факел вдалеке сухих катакомб. Впереди их ждали лишь насилие и ужас.              Он был прав, и его острый ум разрезал других с такой же частотой, с какой это делала его верная подруга, Светлая Алебарда. Его чуткие к свету глаза помогали ему пробираться в тенях падших тел, замечая тонкие несоответствия иллюзий и ловушек с истинной реальностью, и увертываться от Госпожи Смерти чаще, чем кто-либо мог себе позволить.              Он был прав, говоря, что его сверхчувствительный нос сможет почуять ложь своих многочисленных командиров и немногих пленников – они все в итоге умирали раньше, чем смогли провернуть свою схему и навредить ему. Его отличный слух отсеивал привычный шум живого леса от искусственных и фальшивых звуков подражателей и разведчиков, осмелившихся подобраться близко к его пристанищу. Их самонадеянность, неотточенные навыки, неиспользованный талант научили его воздушной поступи. Теперь он сам мог подражать волчьему бегу, идти на разведку в близлежащие поселения и иметь смелость рушить чужие убежища своими чудовищными кровожадными пальцами.              Когда-то забытые, отпихнутые в темный угол паранойя и подозрительность приподняли свои головы, почуяв слабость его ошарашенного, растерянного, обезумевшего разума. Они терзали его мысли, разрывали в клочья чистосердечие, заменяя добродушие коварством, верность – себялюбием, а дружелюбие – нетерпимостью, черствостью и звериной холодностью. Они играли на его сверхбдительных нервах, подталкивая его занять верхушку пищевой цепочки, самому стать хозяином своей борьбы. Это всё те же иллюзии и ловушки, потому что он никогда не был и не будет владельцем своей жизни, не с незабвенной любовью, прожигающей вены, проклятием, скользящим по его коже, и клятвой, умершей на его губах.              На поле он не доверял никому: ни своим, ни чужим. Каждый мог обмануть, каждый мог предать, каждый мог завидовать. Его стремление к успеху отточило его неестественные клыки, его непоколебимая гордость обожгла его звериные глаза алым цветом, а рвение доказать свою правоту пустило корни в прямой позвоночник, искривляя его, пока ногти не сменились когтями, а шипы не пробили насквозь грудь и спину. Тлетворный яд скользил по его коже, не причиняя ему вред, Северный ветер боялся его дикого утробного рева, а Блаженные теперь уже опасались прятаться за его спиной, хотя он и обещал им свою защиту и верность.              И он выжил.              Он выжил.              Выжил.       

† † †

      Возможно, если бы юный принц, фарфоровое сердце львиного короля, в их самую первую встречу купился бы на его фальшивую лесть, поддался полностью продуманному очарованию, заученным сладким словам и грамотным комплиментам, Питер бы не посмотрел на смешное существо дважды. Однако, к ужасу всех придворных, веселью его сестры-генерала и разочарованию самого короля, венценосный мальчишка с красными щеками, золотыми ресницами и глазами, полными вселенских загадок, метеоритных дождей и невинного озорства, противостоял ему самым красивым, бесстрашным, безумным образом.              – Если единственное, на что ты способен, – это подобные жалкие попытки обольщения, то предлагаю тебе обратно вернуться ко сну, – отмахнулся от него, словно его слова не покорили весь тронный зал, самого короля и даже собственную сестру. – Ничего нового и необычного в эту жизнь ты больше не привнесешь. Если только ты не хочешь остаться и служить мне верной тенью?              И Питер, уязвленный, оскорбленный, заинтригованный, остался.              – А я надеялся, что ты уйдешь, – проходя мимо, без оглядки. – Ты старый, медленный и скучный. Зачем мне такая тень?              Возможно, если бы красивый, высокий, худощавый юноша с язвительной улыбкой, быстрыми ногами и самыми нелепыми идеями, самыми очевидными отговорками в голове не был бы так бесспорно, безрассудно и совершенно безответно влюблен в свою ледяную избранницу, с волосами цвета осени и зубами, острее любого меча, то Питер бы давно уже бросил всю эту идею гоняться за своим ветреным мальчиком, в попытках поймать крохи внимания своего драгоценного создания.              – Тебе плевать на боль. Тебе хочется иметь власть над каждым аспектом своей жизни, и боль лишь еще одна ступень к ней, – разгоряченный его презрением, привлеченный сладостью его подстрекательств, неугомонный и ненасытный. – Но вот, что я тебе скажу, если ты тронешь хоть один прекрасный янтарный волосок на ее голове, я буду не прочь замарать свои руки, чтобы ты потерял контроль над каждым аспектом своего существования, – ненависть была сочнее, жарче, слаще безразличия. – И тогда боль будет уже моим инструментом.              И если бы попытки не были столь успешными время от времени, его терпения бы не хватило на долго.              – Ты смешной. Сумасшедший очевидно, не проявляешь уважения ни к кому, кроме моего отца, грызешься с каждым воином, заставляешь знать смеяться, пока оскорбляешь их честь и достоинство, унижаешь меня на каждой доступной площадке, а потом приглашаешь на танец?       – А вы, ваше высочество, абсолютно лишены юмора. Ваши проказы слишком любезные, а дуэли – обходительные. Вы не умеете общаться с толпами, которые и так готовы обгладывать объедки с кончиков ваших туфель, легко подаетесь своему любопытству и … приняли мое приглашение на танец.       – Мне было интересно узнать, зачем ты бы так поступил.       – Ну а мне было интересно с вами потанцевать.              Но венценосный юноша, молодой воин отцовской армии, ветреный и отчаянно желавший свободы, каждый раз откликался на его зов, ворча, пыхтя и плюясь своим чистейшим, чудеснейшим, медовым ядом.              – Я привяжу тебя к дереву крапивой, обмажу смолой и налеплю поверх перья, чтобы ты выглядел как придворный шут, которым ты и являешься, если судить тебя по всем твоим смехотворно глупым поступкам, которые ты позволяешь себе совершать прямо у меня на глазах, что я у тебя, к слову, тоже вырву, чтобы поместить их прямо напротив тебя, так что ты проведешь вечность, глядя на свое новое уродливое одеяние, которое будет лучше отображать твой статус, твое здравомыслие и рассудок, ты, безумный дурак!              Юноша гнался за ним, ругался и сквернословил, кусался и царапался, не давая ему и шанса отвыкнуть от аромата токсичной мандрагоры и пряного шафрана, оплетающего шлейфом открытую шею принца.              – Как ты смеешь так разговаривать с моими друзьями? – в его сторону летели древние книги, молодая агрессия и детская брань.       – Ну если бы у них была способность мыслить, я бы определенно завел с ними бы скучную светскую беседу, – ухмылялся Питер, поймав каждый снаряд со всей врожденной грацией и самостоятельно заточенной непоколебимостью. – Но это не так. Хотя вы знаете, ваше высочество, как мне пришлось снизить свои стандарты после встречи с вами и вашим окружением.       – Ты! – в ход пошли настоящие удары. – Ты не стоишь и мизинца на их ногах. Они прекрасные, честные и добрые люди, и когда они-       – Они прекрасны только внешней красотой, честны только с друзьями и добры лишь к незнакомцам, – парировал он, легко увертываясь от каждой нападки перед тем как снова загнать принца в угол. – Вы правы, я отвратительный, бесчестный и злой, и стою определенно меньше их золотого мизинца. И всё же, ваше высочество, вы здесь.               Принц позволял ему его дерзкое поведение, опасные выступления на публике и едва ли вежливое отношение к себе.              – Ты должен вырвать сердце каждого, кто был к этому причастен.       – Разумеется, ваше высочество, вам стоит только попросить.       – Сделай это, – потребовало его крохотное кровожадное существо с королевской надменностью и детской бестактностью. – Или я сожгу все твои книги.       – Все мои книги – ваши. Вы можете распоряжаться ими, как пожелаете, – улыбался Питер, не скрывая своей гордой самоуверенности. – И раз вы так ласково меня попросили, ваше желание будет исполнено.              Питер был очарован.              Питер был влюблен.       

† † †

      Ступая своими тяжелыми ботинками, укрепленными Освещенной Сталью и Уступчивым Камнем, Питер Опустошитель, Питер Истребитель, Питер Страшилище производил намного больше хаоса, чем того обязывал придворный этикет и его собственное воспитание. И всё же никто, в том числе и его давно онемевшая совесть, его не остановил.              Он шел, разносящимся эхом гнетущим шарканьем кликая беду и предвещая несчастье. Но привычный шепот молочно-золотых стен так и не прорастал сквозь безликие толпы однообразных придворных, ошеломленные вздохи и ехидные высказывания не сопровождали его путь наверх, не окружало его и ожидаемое довольное хихиканье. Безмолвие, его надежный сторож, мать его самых спорых творений, вдруг больше не ощущался приязненной и уютной. Было пусто. Вздрогнув от этой мысли, он резко остановился в своем восхождении к Тааффеитовому Трону и вновь оперся всем весом на своего товарища.              С сутулой спиной и взглядом, упертым в малахитовую мозаику на полу, он представлял из себя чудесную картину поврежденности и подчинения, достойную самых высоких похвал. И может быть, многие из этих впервые затихших безликих блаженных, притаившихся за его испещренными шрамами плечами, смогли бы принять его окутанную волчьей шкурой фигуру за покорный вид дряхлого воина, за необычную присягу новому Вечному, когда на самом деле всё было не так.              Безусловно, Питер ничего из этого никогда больше не собирался допустить. Подчинение и присяга? Какая забава.              Нетленные короли на самом деле не имели власти над душами Смертных. И даже если он сам не обладал последним, он всё равно не собирался выказывать и подобие подобной связи между собой и Вечным Владыкой.              – Боишься смотреть на меня?              Но конечно же его весенний мальчик легко прочитал его правдивые чувства за неосознанным плутовством и колеблющейся бравадой. Его умная коронованная пара.              Он боялся. Это верно. Хотя скорее всего не того, что предполагал его поцелованный луной возлюбленный.              Питер пережил страх болезни, страх слабости, страх смерти. Ранее подобное казалось невозможным, но судьба всегда была готова преподнести самые неожиданные препятствия, запутанные и с первого взгляда непроходимые, а время – заставить несмотря ни на что, всё же преодолеть их.              Поэтому он не боялся упреков дворян, отказа вознаграждения и даже самого короля. Увы он был выше этого. Ничего извне больше не могло его поколебать. Всё самое чудовищное таилось внутри.              Он страшился собственного разочарования. Величайшего, жестокого, мучительного. Опасался горького вкуса недовольства, терпкой отрешенности и отрезвляюще свежего отвращения по отношению к своему золотому весеннем мальчику, с поцелованной луной кожей и пшеничными глазами. Он больше не хотел свою юную, нежную, сладкую, игривую любовь.               Он разочаровался в бессмысленном озорстве венценосного принца, недоволен позерством тщеславного сына львиного короля. Ему безразличны интеллектуальные игры и замысловатые интриги королевского двора также, как и оптимистичные, наивные, агрессивные мысли своего благоверного, фарфорового нареченного, ни разу не желавшего постичь уроки ярости и страсти, которые могли оставить неизгладимый след на его жемчужной коже.              Долгие холодные ночи в тонком брезентовом шатре взрастили в нем отвращение к сакральному лику луны и блеску обсидиана, горячему жару объединенной силы природы и королевских зал. Кожа цвета морской пены, черные глаза и пылающая искра молодого сердца больше не привлекали его внимание. Как и ожидаемые лавры победителя от краснощекого ангелоподобного дитя. В этом удостоверились болезненная скованность запястья, привыкшего всегда держать изуродованное древко легендарного оружия губителя народа, и незажившие раны постаревшей души, гармонирующей теперь лишь с зовом битвы, криками агонии и хрустом костей.              Он не хотел потерять свою любовь, которую он так бережно лелеял в свой юности и во имя которой омыл цветущие леса кроваво-красным цветом. Он не хотел знать, что всё было напрасно. Что он даже не любил достаточно долго, чтобы оправдать все свои преступления, чтобы иметь объяснения своим грехам, чтобы чувствовать себя в безопасности от шепота содрогнувшихся предков, преследующего его в редких кошмарах.              Его любовь была столь мощной, могучей и бурной, что волны ее силы по сей день несли его по земле, помогая наступать на все препятствия голой ступней. Его любовь была ласковой и суровой, коварной и очаровательной. Его любовь была пламенем его нутра, морозом его широко распахнутых глаз, теплом протянутых чувствительных рук. Его любовь была самым редким и заветным сокровищем, который он когда-либо смел коснуться и хранить так долго.              Он боялся признаться, что давно уже ее потерял.              И все же он никогда раньше не шёл на поводу своего страха. Не собирался и сейчас.              – Нет.              Протяжное, смеющееся эхо разносило его хриплый низкий голос по мерцающему пространству королевских палат, заставляя дрожать стеклянные витражные стены и кристальные арки.              Питер поднял взгляд, ожидая увидеть хрупкое существо с жемчужной кожей, фарфоровыми пальцами и бархатистыми волосами, украшенными золотом, обсидианом и медом.              Вместо этого его встретили глаза мертвеца.              Король, скукоженный и тонкий, сидел скрючившись на своем драгоценном тааффеитовом троне под тяжестью своей новой короны – мраморного белого обруча, вырезанного в виде костей и острых шипов. Исчезли лоснящиеся плодородием и жизнью волосы, вместо них тяжелая, унылая каменная корона нового короля украшала лишь темно-синие вены лысой головы и торчащие в стороны заостренные уши, способные услышать даже самые тихие мольбы своего народа.              Когда-то чистая кожа, сияющая под светом бриллиантов высоких потолков, священных огней залов бывших королей и энтузиазмом сотней слуг и придворных, больше не была идеальной и не сверкала тайнами лунного мерцания. Сейчас она была лишь тенью предыдущего величия, тусклым отражением былого изящества, слабой искрой неповторимой силы.              Хрустальная сетка, заменившая изысканные шелковые туники и роскошные бархатные плащи, едва ли скрывала потемневшие рубиновые рубцы, берущие начало прямо под беззащитной шеей и тянущиеся вниз до самых краев черных кожаных брюк. А ноги нынешнего правителя, короля с мертвыми глазами и смертоносной улыбкой, были лишены любого подобия обуви, и почерневшая, огрубевшая кожа когда-то столь нежных ступней оставляла свежие шрамы на чудесной каменной плитке дворца, новые узоры на многовековой старинной мозаике.              Вместо любопытной, жадной до знаний и сокровищ, стрекочущей сороки за плечом юного, но уже постаревшего, короля виден был лишь край хищного оскала лисиной морды, карателя предателей и линчевателя падших.              – Удивлен, моё солнце? – насмешливо потянуло это сломленное существо на троне стеклянного дворца. Оно злобно усмехалось ему, хотя почерневшие глаза загорелись знакомым весельем.              Последнее ослабило неожиданное напряжение внутри него, и Питер наконец отозвался на открывшуюся картину той самой смесью ужаса и облегчения, которая была когда-то частой воровкой его дыхания.              – Как всегда, луноликий, – пробормотал в боли, в панике, в радости, в любви.              И наглое, дерзкое, всегда дразнящее эхо привычно наполнило его голос внезапной мощью, разнося его трепетной благоговение по всем уголкам хрустального королевства.              Удовольствие промелькнуло на лице осунувшегося короля, когда тот растянул на его ответ потрескавшиеся губы в маленькой копии прежней улыбки. Всё это напомнило ему о драгоценном времени, которое он провел рядом с этим безумным существом когда-то давно и совсем недавно, не хватало только лишь… Сбоку от них послышалось громкое фырканье. Тогда же Питер и заметил их – верные крылья короля – и вновь ужаснулся.              Четыре молодых, неопытных, гордых, сломанных воина, каждый из которых должен был стать мудрым советником, надежным стражем, единственным другом и тихой отрадой короля.              Медная Дева из Дома Рыжеголовых Синиц стояла ближе всех к трону с тяжелым обоюдоострым мячом прямо на месте павшего генерала львиного короля. В крепкой напряженной девушке в чешуйчатых доспехах и со шрамами на шее сейчас почти невозможно было узнать хрупкую лебединую фаворитку венценосного юноши. Питер, разумеется, ее бы всегда смог отличить от других, даже если она и потеряла все свои так лелеемые и любимые принцем рыжие волосы и блеск зеленых проницательных глаз.              Было время, когда он ненавидел и обожал ее с таким рвением, что пугал самого себя и всех наблюдательных придворных, однако сейчас вся пылкая страсть, ревность и зависть угомонились, сменившись мерзлым уважением и отдаленным сочувствием.              Рядом с ней в тени скрывался Хромовый Дракон, прославленный палач нового короля со знаменитой Искрящейся Секирой, о которой уже ходили легенды и баллады. Питер всегда забавлялся, слушая обеспокоенный шепот народа, оробевшего и гордого, но до конца не верил в их правдивость. Но в этот момент, под искристым сиянием стеклянного купола дворца, он проникся истиной, потому что в Хромовом Драконе, мучителе мучителей, предателе предателей, Питер узнал надменного, снисходительного, коварного юношу из Дома Крокодилового Сцинка, и он был совершенно не удивлен увидев уже возмужалого и матерого дворянина здесь, прямо за спиной самой влиятельной фигуры их королевства. Если бы кто и мог поставить на колени королевский двор, лишая их влияния, заслуг и головы, то это был бы он.              Питер слабо двинул головой вниз в признании.              По другую сторону от мертвого короля стоял тот, кого он ожидал встретить во дворце и никаких эмоций вид верного друга детства принца в лице Танталового Рыцаря в нем не вызвал. Однако последняя фигура на мгновение вывела его из себя, и жгучая ярость колыхнула его хватку над своим оружием, он крепче ухватился за древко своего товарища, приподнял свои плечи и присел перед прыжком, когда… пока осознание настоящей причины нахождения внучки главного советника павшего львиного короля так близко к тааффеитовому трону не остудило его нрав, развеселив и заставив его оголить свои острые, ноющие клыки.              О как умно.              Как хитро.              Как прекрасно.              Нет. Он был совершенно не прав. Его юная сладкая любовь, мертвый правитель небесных земель, носитель мраморной короны, всё еще способен очаровать его изношенную душу. Ведь как умно держать подле себя единственную выжившую при мятеже наследницу предательского Дома подлых и бесчестных Охотничьих Маргаев. Как хитро облачить ее, лишенную одежды, денег и еды, в свои кобальтовые-синие доспехи, всучить ей в руки оружие дальнего боя, гигантский заметный лук и нескладные стрелы, а потом повесить цель за пределами дворца. Как прекрасно отомстить, унизить и уничтожить весь их маргаев род, при этом облачившись в хрустальные одеяния милосердия и всепрощения.              Питер ухмылялся, глядя на молодую охотницу, слегка напуганную, но уверенно стоящую за плечом их нового короля, верную и сильную. Он вполне мог ошибаться, и его глупая, наивная юношеская любовь на самом деле испытывала сочувствие к своей ровеснице, чьи родственники сожгли его сестру. Он мог быть неправ, мог недооценить глубокую привязанность между товарищами короны, принизить их влияние на…              Хотя нет. Скорее всего это была смесь из гениально продуманного решения и мягких сердечных эмоций, сдержавших голодную руку жестокого палача. Он был не совсем прав в своей оценке, но и не просчитался.              – Ты всё-таки принес мне победу, – сладко напевал коронованный принц, привлекая его внимание обратно к себе. Он играл с коротким кинжалом в своей руке, оружием для ближнего боя, для интимной атаки, которую может себе позволить лишь друг. Чертовски громкий ответ на все его вопросы.              Питер начинал догадываться, что происходило во дворце в его отсутствие и что послужило такому выбору королевских крыльев, а в дальнейшим и неумолкающему перешептыванию народа.              – Как я и поклялся, – кивнул, впервые вздергивая подбородок вверх в прежнем горделивом высокомерии. Как когда он был намного более уверен в себе и своих словах. Примерно тогда он редко ошибался.              Вдруг Стайлз улыбнулся ему прежней мальчишеской улыбкой, озорной и надменной, за которой раньше всегда следовало недовольное закатывание глаз и язвительное высказывание.       – И всё же ты планировал отказаться от награды.              – Планировал, – согласился Питер, не испугавшись подобного высказывания. Он знал, что игры и забавы остались далеко в прошлом.              Кажется, это понимал и сам король.              – Тебе наскучила золотая жизнь, – мелодично напевал Стайлз, наклоняясь к нему в знакомом жесте пытливости и сосредоточенного внимания. И если бы Питер не знал своего партнера по проказам и выступлениям, он бы не заметил легкого дрожания коронованного юноши, неожиданную горечь в почерневших глазах, слабого разочарования в идеальном подобии ухмылки.              Но Питер прекрасно изучил мимику своего луноликого, хотя он потерял двадцать лет контекста, и поэтому совсем не понимал причину столь внезапной вспышки боли на лице Стайлза.              – Мне не претит мысль о возвращении домой, – аккуратно ответил он, вдруг опасаясь еще больше задеть своего близкого друга. Хотя так и не смог сдержать собственную горечь, собственное разочарование, собственную боль. – Однако время унесло за собой мои прежние заботы, и я не вижу, как я мог бы вписаться в золотую жизнь на небесах.              И также резко настроение короля с мертвыми глазами и бледной кожей, испещренной шрамами, изменилось. Грозовые хмурые тучи испарились под жаром яркого смеха.              – Ты увидишь, что золото нашего царства больше не сияет так ярко, – «нашего царства». – Наше величественное сияние извожено гнусным предательством, – вишневые губы короля потрескались, обнажая безумную кровожадную улыбку, полную острых клыков и мрачных загадок, притягательных и манящих. – Нашим падением стала не война за выживание, нет, – хрупкий смешок. – Это была ненасытная алчность, злобная зависть и непомерная гордыня. Кто бы знал.              Всё это время Стайлз смотрел за плечо Питера, на безмолвных людей, застывших возле драгоценных стен вычурными статуями, некрасивыми, заброшенными и никчемными. Резкие слова короля рассекали тишину Большого Зала, наказывая немые, неподвижные фигуры, которые он, Воин и Выживший, сам даже не сразу заметил. Столь мертвыми они казались.              Питер оглянулся.              И нет. Он никогда бы и не смог сам до этого догадаться.              Когда-то высокопоставленные и зажиточные дворяне больше не выглядели наслаждающимися нахождением при царском величии и, как теперь и сам король, были едва ли облачены в какие-либо одежды. Тонкие полупрозрачные ткани, заменившие роскошные одеяние из самого мягкого темного бархата, блестящего атласа и толстого меха, не скрывали ни худые фигуры с выступающими рёбрами, ни заметно огрубевшую кожу, ни утяжеленные каменные ботинки, явно натиравшие изнеженные княжеские ноги. Когда-то пышные, пышущие здоровьем и цветом люди с массивными животами, алыми щеками и сложными прическами с самоцветами и бриллиантами походили на изнуренных солдат в своих неподвижных позициях, отстриженных коротких волосах и твёрдой хватке над тяжелым неподъемным оружием. Заточенные мечи, так и не испытавшие настоящие битвы, упирались своими уже затупленными кончиками в малахитовую плитку Тронного зала в какой-то чудаковатой, ироничной метафоре.              Это было наказание. Без всякого сомнения. И Питер мог вообразить причину столь жестокого и показательного приговора, мог представить мыслительный процесс когда-то милосердного, жизнелюбивого венценосного мальчика с цветущей весной в своих глазах и добродушным озорством на устах. Священная молитва вновь взвывала в его сердце, пытаясь высвободиться из своей залитой кровью и болью клетке, созданной из костей своих убитых товарищей и уничтоженных врагов, когда он задался вопросом, что могло так безвозвратно извратить нежную сущность его возлюбленного.              Хотя он знал ответ. Он знал.              До него доходили тревожные слухи о пламенном мятеже богатых, отказывающихся оплачивать простые кожаные доспехи их войск и отправлять свежий хлеб на пылающую линию столкновения двух противоборствующих сил. Невероятные кривотолки о Завернутых в королевский шелк, желающих ухватиться своими ненасытными алмазными когтями за внезапную болезнь львиного короля, как за повод разорвать их утомленное войной царство на части. Недопустимая молва о кровавой коронации фарфорового принца, вдруг оказавшегося необузданным жгучим железом, способным растопить бесценные когти предателей, превращая их в нетрадиционные кандалы и нержавеющие цепи.              И всё же каждое слово было истинным.              Потомственные дворяне, которые потеряли свои торжественные доспехи, изобилие блеска и лакомств; которые держались за тяжелое девственное оружие, что каждый из них ненавидел и мог едва ли оторвать от земли, не были похожи на тех, кого он когда-то знал. Они были виноваты и поражены. Их опустили с их высочайшего расположения на верхушке их царства на неведомую глубину, где их не замечает неопрятный, согнутый, дурно пахнущий человек со сломленной душой и охладевшим сердцем.              Это было самое печальное и одновременно с этим самое приятное зрелище, которое видел Питер за долгие, выматывающие годы. Удивительное зрелище, которое он рад, что не пропустил.              Не то чтобы ему так хотелось, чтобы им было плохо. Чтобы они были унижены и насильно оголены до своего никчемного нутра, чтобы потеряли часть своей целостности и чудесного мировоззрения, охранявшего их от грязи и безобразия их подлинной действительности. Он сам был одним из них некоторое время назад. Он родом из их племени. Такой же высокомерный, тщеславный и властный, как каждый из них. И всё же ему хватило храбрости и глупости взяться за проклятое оружие, чтобы отстоять их небесное царство и безмятежность всеобщего существования, в то время как они лишь продолжали прославлять свою леность, наращивать свое ворованное благополучие и красить себя и свои владения искусственной неживой красотой мягких непригодных металлов. Ничего нового.              Поэтому, несмотря на леденящее душу представление, ему всё же было отчасти приятно, утешительно, отрадно наблюдать за их позорным падением. Было удовольствием стать свидетелем их осунувшихся лиц, опущенных в поражении плеч и трясущихся пальцев, так и не привыкших к своей новой гнетущей ноше. Потешно и трагично, что ни один из них не мог удержать в своих избалованных руках короткие мечи, в то время как его команда могла орудовать увесистыми топорами и молотами.              Потешно и трагично.              – Всё изменилось, – мягко прошептал Питер, вдруг почувствовав себя немного лучше, вернее, желаннее.              Здесь в этом дворце, охваченном пенящейся жизнью и пьянящем смехом, на его настоящей родине, вокруг домашнего очага он боялся быть отверженным, одиноким, неприглядно выделяющимся, словно тот неприятный угловатый камень на дороге, из-за которого ломаются колеса каждой повозки, в неудовольствии фырчат вздыбившиеся кони и невнимательные дети с грохотом и криками падают на землю.              Несоответствующий, разочаровывающий, постылый.              Но это не так. Не так.              Он не был другим. Не был странным, не был неподходящим, не был новым. Разумеется, никто, даже он сам, не назвал бы его прежним, нет, но изменился не он один. Безжалостный поток стремительного времени коснулся всего вокруг и перемены штурмом охватили всю его Отчизну.              Конечно поднебесные стены остались такими же золотыми, сияющими и непреступными; малахитовая мозаика и молочно-белые мраморные плиты всё еще таили в себе вечное мерцание шепотных молитв их предков, а гигантские врата пропускали столько звездного света, что всё искажающееся мировое пространство было залито теплым свечением, изгнавшим самые темные и неповоротливые тени. Он сам подался родным лучам раскаленных спутников их королевства, которые потихоньку согревали его остылые кости и очерствевшее сердце.              Однако общая картина мироздания больше не казалась столь идеальной и чистой. Её кто-то поразил, разбил на бесчисленное множество мелких, кривых, острых осколков, кровоточащих и синеющих, хотя всё еще несущих в себе частичку прежнего ослепляющего бытия. И они вроде бы и создавали вместе что-то единое, ковали непрерывный узор истории, но вряд ли теперь можно было сказать, что они пели одну песнь, делились одним сюжетом, гармонировали между собой. Нет. Каждый осколок был захвачен своей собственной непреодолимой болью, своей нечаянной радостью, своим неизбежным разочарованием.               Богатые придворные, голодные и уставшие, теперь хранили зыбкое молчание; могучие крылья короля, личная стража его величества состояла из молодых ростков, которых сложно было назвать настоящими взрослыми; а воин, Дикий Волк, голодный зверь опустошенной армии, едва мог выпрямиться, чтобы должным образом отпировать свою победу. Да и сам король теперь был лишь искаженным бледным отражением своей юной озорной версии, отражением сильным и несокрушимым, но мёртвым внутри. И Питер, разумеется, не хотел, чтобы это произошло, не хотел, чтобы его желанный был так избит, вскрыт, разорван на части и снова собран кем-то криворуким, слепым и отчаянным, но …              Но впервые он действительно почувствовал себя хорошо. Естественно. Исправно. Почувствовал себя на месте. Почувствовал, что не один.              – Да, – легко соглашается Стайлз, переводя проницательный взгляд обратно на него. – Всё изменилось.       

† † †

      – Ты любишь бросать мне вызов, – ненароком произнес взъерошенный принц, будто глубинный интерес к этой теме не предал его, поджигая дивные златые глаза лучезарными искрами, рассекающими тьму всего царства и даже сердце болезненного перерожденного юноши.              – Вы делаете это слишком захватывающим, Ваше Высочество, – впервые правдиво ответил Питер, скинув свои сверкающие серебром накидки, сотканные из резких насмешек, язвительных шуток и обиды, которую он так и не смог отпустить. Однако искреннее удивление и мягкое понимание – не то, что он жаждал получить и что хотел вновь испытать. Поэтому он натянул обратно свои наспех сшитые доспехи из пропитанных кровью бинтов, потной хлопковой рубашки и оборванных клочков ожившего благоразумия и кинулся обратно в дружеский поединок с новым рвением и старой злобой. – Вы продвигаетесь в своем боевом мастерстве так ужасно, что даже хромой слепой без руки, имея столько же времени как у вас, с лихвой одолел бы вас, – он толкал принца дальше за круг, дальше от себя, дальше от своей открывшейся уязвимости. – И как преданный придворный я, конечно, должен помочь в вашем трудном, – взмах спрятанного кинжала, – долгом, – бросок короткого ножа, – непосильном, – первая капля крови на бледной фарфоровой коже, – восхождении.              – Конечно, – язвительно согласился принц, размазывая красные капли по своей щеке, выглядя непринужденно и расслабленно лежа под ним на виду у всех тренирующихся воинов и замерших придворных. – И всё же ты рядом со мной, солнце, – один раз увидев его рубцовое нутро, этот маленький, гениальный, озорной огонек, разумеется, больше никогда не смог бы попасться на его безобразную, суровую, неотразимую внешность. – Хотя ты совсем не похож на хромового слепого без руки, – посмев улыбнуться Питеру так обворожительно, радостно и честно, – так что я думаю, ты так же плох, как и я.              Он задыхался, находясь на вершине, держа острие своего кинжала у несущей жизненную силу царской жилы, прямо у залитой белым светом и красным румянцем коже. Он одержал победу и всё же проиграл. Он был у власти, могущественный и величественный, у его ног лежал распростертый символ бессмертного королевского господства, беспомощный и безоружный, и всё же он был тем, кто оторопел и потерпел неудачу.              – Я был прикован к постели последнее столетие, неспособный здраво мыслить, двигаться и развиваться, – хрипло парировал, но голос подвел его, не выказав должного уважения, и слова вылетели слабыми, трепещущимися и растерянными. Они упали на деревянный пол и разбились вдребезги, будто коснулись настоящего камня, непоколебимой природной мощи.              – Я знаю, – легко отступил принц, и слепящая улыбка венценосного юноши смягчилась по краям, обрела непривычный нежный оттенок, ласковые полутона, которые Питер никогда раньше не видел по отношению к себе.              Он впервые испугался. По-настоящему, глубоко и отчаянно. Его сердце, молчаливый отпечаток изнуренной болезнью души, воспарило, внезапно задушенное теснотой ее костяной клетки, и оглушительный ритмичный шум забил его голову своим чудеснейшим грохотом, оттеснив в сторону все разумные мысли.              – У вас не такого оправдания, – всё еще до ужаса растерянный. Слова покинули его, молитва иссохла в памяти. – Ваше Высочество.              – Нет, у меня его нет, – признал принц коротким кивком головы, не страшась порезаться о закаленную сталь чужого клинка. Наверное, он знал, что Питер, потерянный, нелепый, безрассудный, подстроится и не позволит такой мелочи испортить бархатистую кожу невероятной красоты существа. – Поэтому я думаю тебе стоит задержаться.              Он не понимал. Он еще не осознал, как и когда его горечь и боль утешились присутствием звездного мальчика, любопытного и проницательного, оголившего каждую его рану, вскрывшего его гнойные язвы, нарисовавшего новые красивые, безумные, приятные шрамы поверх старых омерзительных, недостойных, срамных рубцов. Он еще не почувствовал подлинный кинжал золотого принца, невидимый и неосязаемый, который прямо в этот момент также давил на его собственную жизненную силу самым удивительным, сладостным, чудовищным образом.              – Тебе стоит остаться во дворце, – продолжил принц, не обращая внимание на крушение своего заклятого врага, одновременно победившего и поверженного, – чтобы и дальше бросать мне вызов.              Ох.              Вот в чем дело.              Вон он корень всего этого отчаяния, застрявшего в его горле, не дающего здраво мыслить и должны образом бороться.              Вызов. Он может себе это позволить. Это звучало не так уж и замысловато, скорее даже совершенно необременительно и очень увлекательно.              Питер мог бы бросить этому наглому, безумному, красивому существу вызов.              – И быть неуважительным и дерзким, – пропел Стайлз, вновь сдвигаясь, хотя теперь чтобы скорее сократить то небольшое расстояние, что едва ли разделяет их, – каким ты уже и являешься.              Неуважительный и дерзкий.              Да.              Питер мог бы это сделать.              – Конечно, Ваше Высочество, – и живость вернулась в его тело, наполняя его уста знакомым теплым ядом, приторным и терпким, а его разум вновь стал способен мыслить быстро, коварно, непочтительно. – Несомненно я исполню всё, что вы изволите, луноликий.              И Стайлз засиял, будто озарившись тысячами эмоций и желаний, неожиданной пылкостью, вдохнувшей неистовый азарт в душу томящегося в хрустальной клетке аристократа, и при этом полной умиротворенностью, успокоившей ломкие движения дерганного, бойкого, неугомонного золотого мальчика.              – Несомненно, моё солнце.              А Питер воспарил высоко за пределы своих собственных мечтаний.       

† † †

      – Ты принес мне победу, Дикий Волк, Питер Опустошитель, Защитник небесных земель и Гроза отступников и обманщиков, доблестный наследник новорожденного Дома Огненной Гончей, – и Стайлз наклонился к нему, опасно свешиваясь с трона, привлеченный к нему, как это бывало раньше. – Несомненно я исполню всё, что ты изволишь, моё солнце.              И Питер, познавший непосильную цену войны, истинный вкус смерти и убийства, изможденный и окаменевший, который просто хотел вернуться назад, домой, под теплые лучи небесного света и мягкость плодородных земель, победивший и побежденный, не мог отказаться от вызова.              Не от вызова, брошенного ласковыми устами его возрождающейся любви.              – Несомненно, луноликий.              Тогда он улыбнулся, позволяя пламенной страсти к своему самому ярому сопернику вспыхнуть внутри него, разнося прах прежнего страха и разочарования в окоченевшие от долгого пути конечности. Он выпрямился, поднимая подбородок и расправляя плечи, купаясь под сиянием своего возлюбленного, мертвого, жестокого, мудрого и милосердного. Он скинул с себя пушистые меха бесстрашного воина, обремененного единственной великой целью, позволяя воспрянуть духом на мгновение, достаточное, чтобы вызвать знакомое искристое мерцание веселья, раздражения и интереса в таких любимых, очаровательных, пугающих черных глазах короля, Вечного Владыки, которому он, оказывается, всё же был готов служить душой и сердцем.              – Я хочу получить всё то, что вы можете мне предложить своими руками и своим разумом, и ничего – от вашей власти и силы, – заявил Питер неуважительно и дерзко, и взъерошенное эхо разнесло его требование, обернутое облегченным смехом самого короля и позабавленным фырканьем его верных крыльев.              – Ну раз уж ты так ласково меня попросил, – нежно улыбнулся Стайлз, и живость возродилась в пшеничных глазах, как золотистый росток пробивающий мраморную твердь, решительно и стойко. – Твое желание будет исполнено.              И всё же оказалось, что он достаточно молод, силен и жив для веселья, праздничных пиршеств и долгих песнь, рассказывающих приукрашенную яркую сторону историй, которые принесли свободу и славу их королевству, освежение древнего дворца и укрепление никогда в действительности же не покидавшей его надежды.              Белая дорога триумфа, успеха и плодоносных приключений. Она всё же была для него. Для него.              Древняя молитва проснулась внутри вновь забившегося сердца, наполняя его заветным чувством свободы и принадлежности, согрела его тело до самых кончиков пальцев и наконец покинула его потрескавшиеся уста чудесной мелодией подлинного счастья.              Он вернулся. Домой, под теплоту своей луны, мягкость его нежного голоса и свет его сияющих глаз. Как и положено солнцу.       

Да будет так.

Воистину.