𝓋ℯ𝒾𝓁

      Через крошечную, лишь едва-едва заметную щёлку в дверном проёме вместе с лучами света легко и деликатно, неторопливо — точно осторожный и донельзя любопытный кот, пробирался шум чьих-то, казалось бы, призрачных шагов — настолько тихих, что на мгновение Изуку вообразил, что всё это лишь игра упрямо не отпускавшей его пелены сна… даже тогда, когда обыкновенно громкая дверь на сей раз, не желая тревожить покой принца, отворилась, впуская нечто невероятное, невообразимое от начала и до конца. Впуская…       Нечто мягкое и нежное, на первый взгляд — и вовсе не имеющее строгую и чёткую форму — что, безо всяких сомнений, было чересчур непривычно; и напоминающее, скорее, разводы краски на холсте художника, а ещё точнее, в облачной дымке ленивой дрёмы перед взором юноши, походящее на золотую, сияющую самим солнцем вуаль, легко и свободно — будто бы всегда находилась здесь; проникшее в комнату вместе с всепоглощающим теплом, своим бархатным, удивительно знакомым и родным, почти до боли щемящим в груди от чувств голосом прогоняя леденящую душу утреннюю тревогу, подступающую комом к горлу:       — Следуй за мной.       Изуку вздрагивает не столько испуганно, сколько удивлённо, недоумённо… и так оправдано, стоит дымке, застывшей тучей прямо перед взором, рассеяться, открывая удивительнейшую картину, по-прежнему походящую больше на сон, на безумную игру воображения, чем на что-либо ещё на свете: всего лишь в нескольких шагах от него стояла до невозможного высокая фигура — если таковой её можно назвать… неужто принц всё ещё спит? Иначе как можно объяснить то, что…       Моргнув от поистине мистической ситуации — услышанная ранее фраза повторяется и, как становится кристально ясно сейчас, повторяется не тем мистическим силуэтом, исполином застывшим неподалёку от кровати, а листьями, шелестящими где-то там, в самом-самом низу, за окном, пока внезапный «гость», определённо точно немногословный, упрямо не издавал ни звука.       Но и, к счастью, не пытался напасть, не пытался причинить вред, пока Мидория с сомнением и с жадным интересом вглядывался в странные, слегка колеблющиеся на ветру очертания: «существо» нельзя было назвать безликим, поскольку, справедливости ради, лёгкими и плавными, нечёткими линиями у него вырисовывались глаза, но вместе с тем…       Изуку хотелось зажмуриться от того, насколько же ярко светилась сусальным золотом эта без преувеличения величественная, завораживающая королевская фигура, сотканная умелыми руками мастеров из огня или даже из самого солнца, напоминая танцующие языки костра, но при всём этом — удивительно — не обжигая, оставляя разве что лёгкое и нечёткое послевкусие такого родного присутствия, что настораживало и успокаивало одновременно.       Что-то в этом чудесном госте, в его широкоплечем и высоком силуэте, в беспорядочно развивающихся на ветру волосах — точно действительно всполохи самого огня — не иначе; в молчаливом и поразительно комфортном присутствии было до такой степени знакомым, что Мидория, вопреки отголоскам здравого смысла, призывающего его всё же подумать хотя бы мгновение, сбрасывает с себя ставшие внезапно чересчур тяжёлыми и неприятными оковы простыней, с любопытством — будто котёнок у человеческих ног, поднимая голову на столь странное «видение», не торопясь встать с постели.       Однако, впрочем, как настоящий джентльмен, фигура галантно и неспешно, не желая случайным образом спугнуть и без того чересчур ошарашенного всем увиденным Изуку, протягивает последнему свою пугающе огромную ладонь, на ветру всполохнувшую сильнее и ярче прежнего, что для любого другого человека кричало бы об опасности. Но только…       Не для Мидории, склонившему голову чуть вбок в снисходительном и задумчивом жесте, когда в его мысли вместе со таинственным, бесформенным предчувствием чего-то предательски пробралось осознание-опасение того… насколько одиноким во всём мире выглядело это загадочное создание, так разительно отличающееся от кого-либо на свете, что так сильно напоминало ему о…       Насколько невежливо сравнивать настоящего и живого человека с существом, представшим перед вами здесь и сейчас? Во всей и без того неординарной ситуации Изуку не знал и не понимал этого, но всё же, спустя мучительные мгновения конфронтации с самим собой, в каком-то сумасшедшем вихре бросаясь от одного размышления к другому, неуверенно кивает, вытягивая руку ровно настолько, чтобы самыми кончиками пальцев — не более того, с опаской прикоснуться до того, что в любой другой ситуации определённо точно должно обжигать.       Но вместо боли… с почти что разочарованием принц не ощущает ни привычного веса чужой руки, ни чего-либо ещё — за исключением мягкого и нежного, деликатного тепла, словно солнце отбросило на его ладонь свои лучи… или, быть может, в его сторону подул летний ветерок, унося печали и сомнения в небытие. Впрочем, стоило только немного набраться терпения…       Казалось, рука гостя всё же приобрела некоторое подобие формы, некоторое подобие веса, что в самом деле поселяло в душе Мидории утешающее спокойствие и удовлетворение — прикосновение и его неповторимый характер, воплощение осторожности и ласковости было смутно знакомым; однако при всём этом загадочным образом прикосновение также по-прежнему ощущалось эфемерным, истинным воплощением сентиментальности.       — Ты хочешь… чтобы я куда-то пошёл с тобой?       Такое очевидное — конечно, Изуку уже слышал это, но… отчего-то почувствовал желание переспросить ещё раз — на случай, вдруг его воображение само выдумало, возможно, вовсе не существовавший в действительности момент… и к счастью, а может — и к сожалению, угрюмая фигура, на миг от услышанного окрашенная лёгкой печалью и задумчивостью, почти что неуверенностью, не молвит ни слова — только…       Объятия утреннего гостя настойчивые, как сказал бы Мидория — даже тучные, но при всём этом — поразительно — перманентно-нежные, осторожные в своём внимании к юноше, что где-то на задворках сознания напоминало, без преувеличения, вуаль — нечто лёгкое, нечто тончайшее и невесомое, со шлейфом робости, небывалой мягкости и бархатистости… словно выдуманное, иллюзионное.       И когда Изуку повторно задаётся вопросом, не сон ли всё это, в объятиях посланца самого солнца он, завёрнутый в сказочное, попросту невероятное тепло, невольно, не в силах бороться с самим собой, под невообразимо приятной, расслабляющей тяжестью век прикрывает глаза, проваливаясь в заволакивающую — подобно зыбучим пескам, негу…

***

      Юный принц просыпается… и лишь едва-едва, прогнав флёр сонливости и распахнув в неверии свои глаза, подавляет желание засмеяться от нелепой аллегории, пришедшей на ум в и без того, казалось, мистической ситуации: проснуться в «постели» из незабудок, умелыми руками художника окрашенных в пастельные голубо-розовые тона — совсем как небо на рассвете; было… удивительным и одновременно забавным.       Потому что Мидории невольно вспомнилась сказка, рассказанная когда-то давным-давно устами мамы, про девочку — такую нежную и хрупкую, крошечную, чудесным образом появившуюся в цветке — и хотя, безусловно, юношу нельзя назвать настолько маленьким… он беззастенчиво и непритворно улыбался, не спеша разобраться с первопричиной столь странного местонахождения.       И прежде чем Изуку захочет покинуть манящую мягкость и нежность бережно ласкающих его тело цветов, силуэт, объятый пламенем и в утреннем тумане сравнимый с солнцем, вновь протягивает ему руку с неясным выражением глаз, которое с толикой сомнения можно было бы описать как «немного тревожное» — словно в них бились тьма и свет одновременно, но большую часть составляла…       То, что никогда бы в жизни Мидория не озвучил бы вслух, чересчур смущённый, однако сейчас, когда непонятно, жив ли он, или попросту невольным пленником находится в объятиях сна и собственной фантазии, почти смело был готов из самых глубин подсознания достать слово, так нечаянно-отчаянно крутящееся волчком на самом кончике языка: любовь.       Было нечто постыдное и неловкое в том, чтобы приписывать это несоизмеримо важное слово взгляду того, кого вы видите впервые… и, по правде говоря, не обладаете уверенностью, кем является столь удивительное существо — плодом вашего воображения или украшенной магией реальностью, но даже если всё это лишь иллюзия, исключительно грёзы…       Изуку с опасением подмечает, что глаза его внезапно подводят, видение становится нечётким, размытым — точно на только что завершённый шедевр художника пролились капли утренней росы… или же, как интуитивно казалось принцу наиболее правильным, сейчас он словно взирал на мир сквозь тончайшую вуаль, сотканную причудливыми обстоятельствами во сне, оставляющем в голове дурманящий туман любви, но вовсе не той яркой и грубой, своей интенсивностью режущей глаза — нет.       Любви тихой и вкрадчивой, деликатной, безусловной, бесконечной и беспечной, любви в деталях, нарастающей постепенно, но, впрочем, никогда не переступающей черту, находящейся всегда на почтительном расстоянии, даруя головокружительное ощущение близости, но никогда не перекрывая дыхание… именно та любовь, к которой нужно присматриваться; именно та любовь, которую…       Мидория мог ассоциировать лишь с одним человеком на всём свете, и именно осознание странного дежавю и не менее странные предчувствия затмевают всякое сомнение и неуверенность, когда в ладонь юноши, крошечную и обманчиво хрупкую, фигура с какой-то даже надеждой вкладывает аккуратную маленькую бусинку, в молочной дымке напоминающую самую настоящую искорку, переливающуюся, казалось, всеми цветами радуги. И на невысказанный вопрос о том, какое у неё предназначение, принц тотчас же получает ответ от шелеста незабудок на ветру:       — Съешь это, дитя. Мы не причиним тебе вреда, ведь ты…       Удивительно покорно юноша, вопреки истончившимся нотам здравого смысла в лице Святого рыцаря, принимает предложенное угощение, с некоторой досадой подмечая, что его абсолютно нельзя назвать вкусным или хотя бы приятным: бусинка отдавала лёгкой горечью, смешанной с морской солью, ощущаясь на языке Вселенской тяжестью сожалений, боли и слёз, пеплом ответственности за весь мир и всё существующее в нём… и что ещё досаднее — на миг или около того почти что обжигая изнутри, достигнув своей самой главной цели — души, окончательно разжигая пламя, хранящееся в сущности Изуку, всей его составляющей, с рождения.       — …соткан из звёзд и безграничных возможностей, из нитей чудес. Ты и есть звезда, и потому… не переставай сиять так же ярко, как и сейчас, наша маленькая звёздочка. Однажды след твоей звёздной пыли осветит весь Мир.       Принц кивает, даже если слова, доносящиеся до него сквозь слой мягких, пушистых облаков и варево тумана, осознаёт не до конца, лишь где-то на подсознательном уровне, придавая куда большее значение донельзя безумным и поистине пугающим ощущениям, вселяющим в сердце панику.       Потому что… моргнув — на случай, вдруг ему всё это попросту кажется, вдруг виной всего этого шалости тончайшей вуали самообмана, Мидория запоздало осознаёт, что неторопливо — по мере того, как дымка всё сильнее и сильнее окутывает это тайное место в королевском саду, он теряет свою былую физическую оболочку, что напоминало… как если бы вы сбросили с себя тяжёлые одежды и наконец-то стали сами собой, отрёкшимися от всех масок и предрассудков, принявшими себя от кончиков пальцев до макушки, от сердца до души.       И несмотря на восхитительную лёгкость — словно всё так и должно быть, словно физическому телу, некоторому эфиру, заполняющему во всей Вселенной пространство между звёздами, суждено раствориться в тумане; Изуку, безусловно, ощущает бурей накатывающей на него панику и чувство бессилия, когда всё происходящее с ним сейчас не зависит от него самого, а глаза начинает заволакивать тьма…       Но в тот же миг, в противовес отчаянию и всепоглощающей черноте, перед ним возникает силуэт того, кто был с ним с самого рождения, силуэт того, с кем его Судьба переплетена крепче всего на свете… и даже если Мидория, возможно, слеп, его сердце достаточно зорко, чтобы прокричать ему о том, кем является та странная, но дарующая небывалое спокойствие и надежду фигура:       — Тошинори?..       Ему не отвечают — по крайней мере, вербально, однако Изуку достаточно одного только взгляда — до боли и трепета знакомого и любимого всей душой и сердцем родного взгляда, при виде которого весь былой страх обращается нежностью, доверием, уверенностью в том, что… ему не грозит опасность, и всё происходящее здесь и сейчас — воля Вселенной, нечто неизбежное — если не сегодня, если не в этот час, то…       От приятной тяжести призрачной руки Всесильного на своих глазах принцу вновь хочется спать, но, к счастью — а может, так и нужно, а может, так и было решено где-то свыше; на сей раз он не проваливается в негу, лишь окутанный вуалью сна, но не погружённый в него, что преподносит сказочную возможность ощущать сердцем невиданное и неслыханное ранее.       И хотя, возможно, это дорисовывает его воображение — не менее и не более того, Мидория уверен практически от начала и до конца, что над ним, появившиеся, должно быть, из лепестков незабудок — не иначе, парят крошечные существа, чьи звонкие, самые-самые разные голоса сливаются причудливым образом на чужом, неизвестном юноше языке, в настолько красивую песнь, что сердце невольно залюбовалось ею.       Однако вскоре — казалось, не успело сердце пропустить удар, как юноше позволили хоть единожды взглянуть на тайну всего мира, сокрытую пьянящим дурманом тумана: странные силуэты, походящие на тени с сияющими искрами на месте глаз, парили, должно быть, в подсознании Изуку, пока одно из существ, похожее на женщину с заострёнными ушками и изящными крыльями бабочки, не поприветствовало его на ином, но отчего-то вдруг понятном языке:       — ᎴᏋᏉᎩᏗ𐐆ᎩᎩ. ᎷᎩ ፚᏂᎴᏗᏝᎥ 𐐆ᏋᏰᎩᏗ.       «Девятый, — эхом раздаётся, транслируется в голове, проливая свет на тьму, пытаясь распутать запутанный клубок головоломки, представший перед молодым человеком сейчас, — мы ждали тебя».       Эта незамысловатая фраза означает для Мидории одновременно всё и одновременно ровным счётом ничего… самое главное, что важно для него здесь и сейчас — присутствие Тошинори и то, что видит зоркое сердце принца: безопасность. Друзья. Связь. Предзнаменование. Судьба… затейливый набор слов, составляющий одно целое, неделимое, дарующее истинное умиротворение, перекрывающее сомнения и опасения доверием от осознания: здесь его семья.       Быть может, он пока ещё не осознаёт последнее до конца, но это так, это чистейшая, не прикрытая вуалью правда, от которой на душе становится сладко… и вместе с тем волнительно, совсем-совсем немного тревожно, стоит лишь мыслям о будущем невольно проникнуть вместе с ветром перемен в сознание. Ведь несмотря на неизбежность событий — годом позже или годом раньше, но нити Судьбы определённо точно переплетутся нужным, предопределённым самой Вселенной образом…       — ᏋᏕ૮ᏂᏋ ᏒᏗᏁᎧ, — остальные существа, являющиеся, вероятно, феями или кем-то похожими на них, подхватывают слова седьмой по счёту — той самой, чьи прекрасные полупрозрачные бабочкины крылья пропускали солнечный свет, напоминая витражи, — ᏋᏕ૮ᏂᏋ ᏁᏋ ᎶᎧ𐐆ᎧᏉ.       — Ещё рано, — вторит им голос свыше — определённо точно Всесильный, вот только… сердце Изуку подсказывает, что вновь говорит не он сам — говорит его душа, полыхающая защитным огнём, огнём нежности и трепета, находящегося на тонкой границе с благоговением, желанием хотя бы ещё на один миг отстрочить то страшное и ужасное, покрытое неясным туманом взросления, что должно произойти совсем скоро, — ещё не готов, мой мальчик. Ещё… не время. И не место.       Юноша с трудом проглатывает внезапный и до боли тревожный ком в горле, терновыми тисками сомнений и страха оплетающий всё его тело целым ураганом судорожных мыслей, пускающих в грудную клетку грозовую тяжесть туч перед истинной бурей… когда в голове волчком крутится одно, такое отчаянное и безумное, оставляющее невообразимую горечь на самом кончике языка:       — Но… когда? — шепчет он, не в силах продолжить фразу, не в силах вымолвить ещё хоть слово, скованный ужасом, скованный настоящей и необузданной паникой, от которой, казалось бы, не скрыться, никуда и никогда не сбежать из этого сада, в котором тотчас же проросли розы с шипами опасений. Однако…       — Однажды ты узнаешь это сам, — гремит над ним почти так же, как гром среди ясного неба — вот только оно, без сомнений, заволочено сейчас тёмно-серыми тяжёлыми облаками и молочной дымкой тумана; да и в голос тут же, без толики сомнений, просачивается то, что можно называть… — Однажды мы узнаем это. Я никогда не позволю тебе узнать это в одиночку.       «Я пойду за тобой хоть на край Света и Тьмы», — остаётся невысказанным, но отчего-то Мидория всё равно слышит это перед тем, как тишина вновь опустится мягким и пушистым облаком на тайное место в саду — странные крошечные существа вновь скрылись в цветах, напоследок прося лишь об одном, бесконечно важном, пусть и пока ещё не до конца осознаваемом:       — ᏁᏋ ፚᏗᏰᎩᏉᏗᎩ ᏁᏗᏕ.       «Не забывай нас, — мольба и одновременно заверение, что и они никогда не забудут его даже через время, через беды и грозы, через развилки, через взлёты и падения, — не зря ведь ангелы рассеивали незабудки: чтобы люди не забывали своё прошлое, своих близких и свою родину. Так помни же о нас, Девятый. Не забывай нас, маленькая звёздочка… и никогда не переставай сиять».       Тяжесть руки Всесильного на глазах принца сменяется мягкостью и эфемерностью его тёплых губ на лбу, забирающих все тревоги и страхи, когда шелест листьев лелейно шепчет на неизвестном, таком родном и одновременно далёком, незнакомом языке наполовину колыбель, наполовину заклинание:       — ᛒᛜᛃᚳᛜᛤᛋ ᛚᚳᚤᛒᚴ ᚺᚤ ᛕᛜᚳᛊᚺᚤ ᛖᛜᛋ… ᛈᚴᛥᛋᛖᛋ ᛈᛠᚤᚺᚴᛠ ᛈᚺⰓᛁ ᛠᛒᛜᛋ.       И на неизменно мягкой постели из незабудок, шепчущих ему нежные утешения-заверения — всё то, что имело и не имело смысл вместе с тем, когда весь мир сузился до всепоглощающего тепла рыцаря, не позволяющего холоду и сырости туманного утра добраться до сердца и души… Изуку засыпает без сомнений и тревоги — лишь со знанием того, что…

***

      …когда он просыпается, Тошинори здесь, Тошинори всегда с ним, своим вкрадчивым и тихим, быть может, почти всегда немногословным присутствием, даруя то самое ценное, чего порой не хватает попросту катастрофически: веру и надежду, что… всё будет хорошо, не так ли?       — Мне снился такой странный сон, — хлопает глазами Мидория, сквозь пелену дрёмы вглядываясь в черты лица рыцаря и… было что-то утешительное в том, что он последовал за ним даже в мир сна и бесконечного утреннего тумана. Поэтому… юноша правда не один. Никогда.       Всесильный кивает, казалось, задумчиво, с некоторым удивлением-хмуростью во взгляде, но — удивительно — с пониманием, как не смог бы понять его никто другой… отряхиваясь от внезапно накатившей на него грусти-опасения, мгновение спустя унесённой ветром глубоко-глубоко в подсознание: в конце концов, пока они вместе, им нечего бояться. Особенно сейчас.       — Сон — это всего лишь вуаль, мой мальчик, — улыбается Тошинори с лёгким, где-то на задворках души, оттенком горько-сладкой печали, как бывает тогда, когда вы только отстрачиваете неизбежное, мантрой повторяя до бесконечности одно и то же: «ещё не время», — оставляющая лёгкое и нечёткое послевкусие, но… она никогда не отбросит тень на твоё непременно блистательное будущее… веришь ли ты мне, мой драгоценный Принц Чепухи?       (Веришь ли ты нам, наша маленькая звёздочка? Ещё настанет день, когда ты засияешь в полную силу… ведь ты уже настолько яркий, что нам остаётся лишь слепо, внимая сердцу, следовать за тобой, куда бы ты ни шёл)       Остатки сна Яги прогоняет удивительно знакомым жестом, прикасаясь губами ко лбу Изуку мягко и нежно, трепетно, эфемерно — так, как если бы его прикосновения были сотканы исключительно и восхитительно из любви; так, как если бы его прикосновения были вуалевыми крыльями бабочки, изящной и поистине красивой; так, как если бы…       — Конечно, Тоши. Всегда.       …принц был слепым — или же попросту предпочитал не открывать глаза, то его сердце безо всяких сомнений увидело бы правду, скрытую за дурманящим туманом утра и цветочно-медовым, утончённым ароматом незабудок. И даже если пока он сам ещё не догадывается о многом…       Мидория уже знает правду и ответы на многие свои вопросы. Но это уже другая сказка, не так ли?