Мы никогда не умрем

      Местечко оказывается не из лучших. На первом этаже — оружейный магазин, импровизированный рынок и подпольные бои. На восьмом — через три двери от нужной квартиры полицейские скручивают какого-то бедолагу.       Мира долго стоит в нерешительности, прежде чем поднести ключ-карту к электронному замку. Гул на фоне перестает существовать, и она думает только о том, что этот момент поменяет все. Шаг за порог — и вернуться назад уже не получится.       Идентификатор пользователя считывается без проблем под одобрительный писк датчика контроля. Дверь открывается, и она делает шаг вперед, в темноту. Пару секунд ничего не происходит, и волнение сменяется разочарованием, пока девушка осматривает покрытую пылью квартиру.       Затем Мира видит миску с давно засохшим кормом, корзинку с мягкой подстилкой из старых одеял и расцарапанную когтями стену возле холодильника. Майор улыбается и с каким-то злорадством думает: «Все-таки я звала ее Кошкой».       На стене рядом со входом она видит старые плакаты Samurai, Lizzi Wizzy и Джефферсона Пералеса. Почти ретро. С каким-то ностальгическим удовольствием девушка вспоминает, как ей подарили пиратский брейнданс с эксклюзивного перформанса Лиззи в «Черном сапфире».       Справа — гардеробная и тайник. Мира с интересом перебирает вещи и осматривает внушительный арсенал оружия, который до сих пор не растащили. Даже спустя столько времени можно было бы неплохо заработать на компонентах, но кто бы ни арендовал это помещение, почему-то так не поступил.       Майор идет дальше и на рабочем столе находит устаревший чип, где ей желают доброго утра и оставляют завтрак, ведь точно знают, что она не успеет нормально поесть перед своими сумасшедшими заказами. Мира несколько раз перечитывает сообщение и думает о человеке, который оставил подпись. Анаграмма гласит: «Д.А».       Полное имя вспомнить не получается, хоть она и уверена, что в своих воспоминаниях-сновидениях видела этого человека. Эту… девушку. Она не может представить ни черты лица, ни голос, но вдруг остро чувствует, как соскучилась.       Эмоции подступают неожиданно и совершенно некстати. Интерьер, памятные вещи и старые сообщения на компьютере — уже не просто интересный предмет для изучения или улики. Кусочек чьей-то жизни, который врезается глубоко под ребрами и болезненно ноет.       Электронные минималистичные часы на стене, старая пепельница, причудливый ловец снов и коробка с гидрокостюмом…       Всего становится слишком, и голова просто трещит. Майор позорно сбегает. Вылетает из квартиры и сползает по ближайшей стене, тяжело дыша, пока не…       Пока кто-то не останавливается совсем рядом.       — Oh, Dios mío! А с тобой-то что случилось?       Миру воротит. Она смотрит в лицо глубоко седой и смуглой женщины и на автомате говорит:       — Простите, мама Уэллс.

***

      Объясняться приходится долго.       Она демонстрирует ключ-карту, и это не помогает. Потом — пытается рассказать историю о потерянной памяти, смутных флешбеках и кусочках воспоминаний, которые ведут сюда, но это снова не срабатывает. Только когда Мира называет имя Джеки, мама Уэллс прекращает свои допросы.       Женщина предлагает обсудить все за рюмкой текилы в баре «Эль койоте кохо» и, честно говоря, у майора нет ни шанса, чтобы отказаться.       — Ah, mija! — восклицает она и суетится, выставляя на столе заполненные до краев рюмки со слайсами лайма. — Где же ты была все это время?..       Мира впервые за долгое время чувствует себя потерявшимся котенком. Ни один разумный довод не удержал бы ее от того, чтобы не рассказать этой женщине о случившемся. Майор пьет, едва рюмку успевают наполнять, и язык развязывается сам по себе.       Она говорит о Джеки, Вике и даже немного о том, чего ей стоило посетить эту квартиру. Все, что удалось вспомнить. Рассказывает о том, как завела кошку.       Мама Уэллс смеется:       — Ты совсем разучилась пить.       И называет ее Валери, но чаще — Ви. Это ощущается… странно. По меньшей мере непривычно и по большому счету Мира чувствует себя так, словно украла чью-то жизнь и теперь примеряет на себя чужую роль.       Внутренний голос издевательски тянет: «Самозванка».       Кажется, столько пить ей и правда не стоило. Майор торопливо извиняется и выходит подышать через черный ход, стараясь не думать, что это выглядит как побег. Ей просто… нужно немного времени и личного пространства, чтобы все переварить.       Внутренний двор встречает ее прохладой, темнотой и непривычной для Найт-Сити тишиной. Мира вдруг жалеет, что не курит или хотя бы не носит с собой пачку сигарет, и решает бесцельно побродить мимо мусорных контейнеров и закрытых дверей гаража. Как будто надеется найти какой-то триггер и вспомнить еще хоть что-нибудь, чтобы убедиться, что все это и вправду произошло с ней.       Но с ней остается только слегка размытая реальность и опьянение.       Когда майор слышит звуки открывающейся двери, то запоздало понимает, что отсутствует слишком долго.       — Вечерами уже прохладно, — замечает мама Уэллс и заботливо вкладывает в руки девушки плед. Затем долго и неотрывно всматривается в лицо Миры, словно пытается рассмотреть за ее чертами лица что-то еще. Что-то знакомое, привычное и родное. Майор вдруг мрачнеет и стыдливо прячет взгляд.       Бросает неловкое:       — Мне жаль, что я так мало о вас помню.       Женщина становится очень серьезной и, мягко касаясь ладонью чужой щеки, уверенно говорит:       — Это сейчас не так важно, Ви. Я думала, что ты мертва. Мы все думали…       — Мы?       — Мы. Я, Виктор, Мисти… Знаешь, мы с ней хорошо поладили после того… после всего, что случилось.       Имя кажется смутно знакомым, но Мира раздосадованно качает головой.       — Простите, но я не…       — Когда умер Джеки, я не хотела верить, что это правда. Как будто мозг отказывался принимать реальность того, чего я всегда боялась. А после твоего исчезновения… Может, я просто не хотела принимать мир, где возможно потерять вас обоих.       Ей хочется что-то сказать в ответ, но слова всех языков мира кажутся бесполезными. Неподходящими и вымученными. Мира сглатывает собственную беспомощность, и мама Уэллс крепко сжимает ее в объятиях.       — Я просто так… так рада видеть тебя, девочка моя.

***

      Заснуть получается быстро. Неспокойно становится только под утро: сновидения сменяются слишком быстро, жажда ощущается слишком сильно, а привкус во рту — просто отвратный. С жалобными вздохами Мира вылезает из кровати и идет знакомой дорогой до черного хода, чтобы проветриться.       Город слышно все так же отдаленно. По крыше одного из гаражей вальяжно бродит кот, и майор, привалившись к прохладной стене, с полуприкрытыми глазами наблюдает, как грациозно он спускается по старым контейнерам «Милитеха», которые приспособили под мусорки. Жизнь ощущается непривычно обыденной и правильной.       Нормальной.       Внезапная мысль моментально рушит эту атмосферу. Мира с усмешкой качает головой: «Ну как же». Тут ничего нормального.       У нее — ничего.       Стараясь не шуметь, майор аккуратно открывает дверь и заходит обратно. Думает, надо бы скорее убраться. Думает, зачем вообще сюда пришла и на что надеялась.       Даже если предположить, что с помощью энграммы в нее и правда скопировали сознание другого человека… Ви бы никогда так не поступила с мамой Уэллс.       Мира осекается на собственных мыслях, останавливается как вкопанная и от неожиданности роняет с тумбы несколько потрепанных фоторамок.       Да блять.       Несколько секунд майор прислушивается, пытаясь понять, разбудила ли она кого-то своим перформансом, но дома все еще стоит тишина. Девушка присаживается на корточки и поднимает все, что по ее милости слетело на пол. Семейное фото молодых Уэллсов с сыном, портрет уже взрослого Джеки, в который вчера Мира жадно всматривалась в отчаянных попытках вызвать узнавание, новые воспоминания или хотя бы понимание, что это просто самообман и ловушка загнанного в угол сознания, и…       На последнем — две девушки в Мегабашне. Ей хорошо знаком этот интерьер. И она понимает, что точно знает лицо одной из них, хотя имя только крутится на языке.       Мира смотрит на градиент зелено-розовых волос, черный комбинезон, симметричные тату роз между шеей и ключицами…       Мысли пульсируют во все еще непротрезвевшем сознании, доставляя почти физическую боль, пока не формируются в четкое воспоминание.       Джуди. Джуди Альварес. Ее Д.А.

***

      Мира сидит так еще долго. Даже не замечает, что шум все-таки будит Маму Уэллс. Та спускается в гостиную и некоторое время молча стоит за спиной майора, очевидно, о чем-то размышляя.       — Мне даже обидно, что ты не познакомила нас раньше.       Майор поднимает глаза, и что-то в ее затуманенном и жадном взгляде заставляет владелицу «Эль койото кохе» смягчиться.       — Она, знаешь… — женщина подбирает слова с какой-то особой старательностью, а у Миры на обратной стороне век шрифтом Брайля отпечатывается нетерпение. — Она ведь первая пришла. Не верила, что тебя больше нет. Сказала, ты скорее с того света выберешься, чем дашь выставить всю твою коллекцию пушек на аукцион!       Мама Уэллс смеется, но градус отчаяния в ее голосе почему-то не снижается.       Она добавляет гораздо тише:       — Я подумала, что это в твоем стиле.       Мире требуется несколько секунд, чтобы сопоставить имеющиеся факты и свои предположения.       — Так это вы до сих пор снимаете ту квартиру?       — Ну, конечно. После смерти Джеки я не смогла продать его гараж. Это все равно что…       — …все равно что забыть, — заканчивает за нее агент и качает головой, ультимативно заявляя. — Я все верну.       — Oh, Dios mío, de verdad tienes que dejar de decir eso! Ви, это было мое решение. И если ты так поступишь со мной, это меня оскорбит.       Мира чувствует себя так, будто попала в безвыходную ситуацию, поэтому решает оставить этот спор на потом. Это не попытка ретироваться, а скорее рокировка. Она прочищает горло и мягко передает фото в руки женщины.       — Ну, а… вы давно ее видели?       — Я не знаю, где она сейчас, если ты об этом, — вздыхает мама Уэллс и ставит рамку на свое место на тумбе. — В какой-то момент она зацепилась за эту идею и начала искать тебя везде, а для меня это было…       «Словно бередить старые раны» — мысленно заканчивает за нее майор, но вовремя решает, что озвучивать это вслух не стоит. Она благодарит за гостеприимство, крепко обнимает маму Уэллс на прощание и думает, что теперь все стало еще сложнее.