Diabolus.

Красное, липкое и густое. Оно бьётся прямо под кожей, болезненно взрываясь прямо там, где на широком лбу зияла дыра – идеально ровный круг, проделанный менее чем секунду назад вылетевшей из старого доброго «макарова» пулей. В этом круге скрыты важнейшие сосуды головного мозга. В этом круге – пульсирующий тёмно-алым цветом мрак, в бездне которого обычно любой другой приближается к границе между жизнью и смертью, прямо сейчас неспешной, широкой и отдающей запахом железа дорожкой стекающей вниз.   Одна секунда, другая. Минута. Ошарашенные взгляды стоящих рядом людей, облачённых в пыльные рабочие одежды, пытаются найти в глубоких изумрудных глаза хотя бы намёк на туман, застилающий взор человека, голова которого только что была столь варварски продырявлена. Каждый миг, в течение которого взгляд этих глаз оставался предельно живым и ясным, медленно растекался по заброшенному складскому помещению удушающим газом.   В глазах человека сквозь продолжавшуюся растекаться кровь проглядывают блики. Судорожно дрожащие, подобные лезвию остро наточенного ножа. Поднимаются медленно, глядя прямо исподлобья. В глазах этого человека синим пламенем горит скука и снисходительная насмешка.   То были глаза не человека – создания, поведение которого наш разум способен подсознательно объяснить. То, что проглядывает в полутьме и отражает свет полумёртвых ламп – глаза дьявола.   – Зря старались, цуцики, – звучит голос снисходительно. – С таким же успехом могли и камешек в меня швырнуть.   С этими словами на покрытых коростами губах медленно прорезается улыбка. Улыбка поразительная, парадоксальным образом совмещающая в себе тепло по отношению ко старавшемуся ребёнку и тайное обладание скрытой силой, способной замертво уложить всех присутствующих в этом помещении во мгновение ока.   Воздух становится душнее. Каждый вздох – глоток ядовитого газа, растекающегося по лёгким и кровеносным сосудам. Положение фигур, расставленных по потрескавшемуся от влаги деревянному полу за считанные секунды меняется точно на противоположное. Пугающую власть над окружающими обрёл именно тот, кто только что был заложником.   Тыльной стороной ладони мужчина прикасается ко слегка спёкшейся кровяной дорожке и пробует стереть её – получается лишь размазать ещё сильнее. А в общем-то, так ли это было важно тому, кто в последние десятилетия перестал ощущать её железный привкус и настойчиво вбивающийся в нос запах?   – Уж не спросите, что я за зверь такой? – спрашивает он, ленивой поступью приближаясь к ошарашенному мужчине.   Коротко брошенного взгляда Донскому хватило, чтоб по всей наружности понять, что за существо перед ним стояло.   Судорожно ухватившись за пистолет, словно перед бесом за икону какую-то, в насмешливо сверкающие глаза смотрел человек лет сорока. Обладает турецкими чертами лица и от природы смуглый, телосложение изначально крепкое, но иссушенное монотонной физической работой и скудным пайком… Ещё одного взгляда хватило, чтоб увидеть не менее красноречивую деталь: при судорожно застывшем около курка пальце дуло пистолета было опущено и направлено прямо в пол – очевидно, что до недавнего времени этот простофиля и огнестрела-то в руке не держал, раз пренебрегает настолько банальным правилом безопасности.   Вероятнее всего, бывший работник одного из приватизированных и вскоре закрывшихся заводов. Во времена Союза наверняка был почётным работником, получал неплохую зарплату и даже с семьёй по государственной путёвке в каком-нибудь Гурзуфе отдыхал.   «Остался без работы годик-другой назад, а иной способ прокормить жёнку-домохозяйку и чад своих не нашёл» – решил для себя Ростов. – «В бизнесе подобный ему работяга, исправно работавший за станком лет так двадцать, и дня бы не протянул, вот и купил пистолет на первом попавшемся рынке да с бывшими товарищами по цеху пошёл лёгкое бабло сдирать.».   Без особых усилий Алексей выхватывает из рук оружие и грубым пинком в живот опускает бандита на колени. Магазин пистолета, судя по весу, был почти полным. Лишним не будет.   – Детей, жену как зовут? – холодно спрашивает Донской, внутри себя не понимая, почему его это так интересует.   – Василиса её звать! – отвечает ему мужчина хрипящим шёпотом, до мозолей истёртой рукой оттирая со лба накатывающий градом пот и панически перебегая чёрными глазами от одного угла склада к другому. – А ребёнка у меня два, Миша и Агния. Старший вот третий класс окончил, а дочка только через годик в школу пойдёт! – голос опускается до невнятного лепета, в море беспорядочных звуков выискивая подходящие слова. – Не поймите меня неправильно, но с тех пор, как меня уволили, где только честным путём работать не пробовал, правда!.. И учителем труда, и уборщиком, и куртки турецкие продавать пытался – да так семью прокормить и не смог, еле поесть хватало… А так хоть жене недавно шубку подарил да детям игрушек новых купил, не из корыстных побуждений руки себе мараю!   Скука. Подобные этим отговорки Донской слушал почти каждый божий день, и отсеивать ложь от правды ему уже было банально лень.   – Сколько угодно заплачу, только меня не трогайте! – худощавые руки судорожно дёргают за штанины брюк точно за одеяния милосердного ангела.   Превратившиеся в белый шум мольбы Ростову порядком надоели. Хлипкие деревянные стены склада дрогнули от выстрела. Из последних сил ухватившиеся за его ноги руки ослабили хватку и, обессилев, медленно и безжизненно спустились вниз. Эта же судьба настигла и остальных людей, ошарашенно вставших в стороне.   – Вы и так узнал слишком много, хлопцы – с усмешкой произнёс Донской – Тут только все ваши никчёмные жизни вместе взятые за оплату и сойдут.   Смахнув грязь с рукоятки подолом пиджака, Алексей повернул рычажок предохранителя и небрежно закинул пистолет во внутренний карман. Не то что бы ему этот несчастный «макаров» сдался – по дороге домой это мерзкое оружие сиганёт в первый же попавшийся по пути водоём, сразу решил для себя мужчина. Всё равно дома что посолиднее есть.   Последний ленивый взгляд Ростов бросает на главаря группировки, чей лоб навсегда был обезображен кровоточащим отверстием в том же месте, где метку на лбу бессмертного оставило оружие. Его имя Алексей не узнал, да и не стремился: очередной прохвост, которого в конечном итоге погубила жажда наживы. Подобным ему людям он давно перестал вести счёт.   Застывшие губы словно остановились, пытаясь произнести три имени: Василиса, Миша и Агния.   «И к чему мне вообще родословная этого мужика сдалась?» – подумал про себя Донской, всё же не сдержавшись и из какого-то странного желания непривычно лёгкими и аккуратными движениями руки опустив веки на помутневшие глаза убитого.   Прикоснувшись к своему лбу, Ростов заметил, что кровотечение остановилось, и на месте липкой и тёплой дыры размеров с небольшую монетку уже образовалась достаточно плотная корка.   И хоть той боли, которую ощутил бы на его месте даже любой другой город, Донской не ощущал, выстрел в лоб всё же давал знать о себе едва заметным жжением. Приложив его к холодной ладони, мужчина потяжелевшим взглядом окинул стены склада и лежавшие в разных частях помещения  подобно безжизненным мешкам тела. И хоть неспособность чувствовать боль только играла Лёше на руку, нередко бывали моменты, когда эта особенность тела становилась для Ростова зловещим проклятием.   В самые кровавые и страшные моменты жизни Донской никогда не мог хотя бы на пару мгновений заглушить боль от тупого ножа моральной боли физической: на поле боя, каким бы серьёзным не было увечье, он всегда оставался в ясном уме, тем самым будучи вынужденным наблюдать за самыми бесчеловечными картинами. Был подобен, как сейчас можно было вы выразиться, терминатору: всё сносил, всё переживал и в любом конфликте оставался неуязвимым бойцом.   Ростов и раньше видел смерть. В количестве настолько большом, что из обрывков каждой можно было бы составить кровавую киноленту продолжительностью во всю его немалую жизнь.   Ещё чаще он видел изуродованные нестерпимой физической болью гримасы, а из раздирающих душу криков и вовсе можно было бы задумать целую зловещую симфонию, которую не осмелился бы поставить на своей сцене ни один концертный зал мира.   Всё видел, но так и не смог хотя бы раз прочувствовать на себе – не человек, а лишь его сгнившее подобие, натянувшее на себя кожу и маску.   Зато уж в чём, а в отношении боли моральной Донской не просто не уступал людям и бессмертным: напротив, создавалось впечатление, что лишив его способности ощущать боль физическую, матушка-природа усмехнулась и с лихвой наградила его глубоким сердцем острым чувством несправедливости, по-южному гостеприимной душой и воистину горячей кровью. Страдания близких людей Ростов всегда переносил болезненно, а уход их жизни той самой и вовсе оставил в сердце южанина какую-то глубокую рану, на которую регенерация не действовала. Даже напротив, с годами она будто лишь покрывалась болезненными наростами, гноем и не переставала кровоточить, провоцируя бессонные ночи и периоды замкнутости в себе.   В силу своего характера и наружности Донской нередко производил впечатление мужчины, склонного ко множеству поверхностных знакомств с представительницами прекрасного пола: этим иной раз грешили не только люди, плохо его знающие, но и некоторые южане, по неспособности посмотреть чуть глубже предлагавшие ему мимолётные знакомства с девушками на танцевальных вечерах – а вдруг поможет заглушить боль?   Вот только бесполезно это было.   В его голове болезненным воспоминанием всплывает её звонкий смех, чистый голос, океанские волны волос и взгляд – всегда такой искристый и добрый, гречишному мёду на солнышке подобный. Но главным в Наринэ для него была просто удивительная открытость, милосердие и умение прощать. Даже в последний миг хоть и через невыносимую стену мучений, через страх она нашла в себе силы подарить любимому человеку улыбку – искреннюю и полную чистой любви.   Спустя годы Донскому всё чаще казалось, что было в ней и какое-то желание попросить прощение: его возлюбленная была до ужаса проницательной женщиной, знавшей все слабые места с виду неприступного казака. Она словно извинялась, в последние мгновения жизни предчувствуя всю ту боль, что Лёше придётся нести в себе до конца дней. Предчувствовала то, насколько сильно этого человека будет изъедать внутренняя пустота.   – И ведь не ошиблась. – на выдохе произнёс Ростов, закопавшись в пропахшие кровью и порохом руки, желая хотя бы на секунды огородить глаза от полумрака этого хлева и от лежавших на полу теперь безжизненных мешков – от свидетельств того, в какую насквозь прогнившую и потерявшую последние остатки человечности сущность он превратился, поддавшись отчаянию, низменным инстинктам и жажде слепой мести всему миру за загубленные чужой алчностью годы.   Ведь сколько бы людей он ни убил и сколько бы ни разорвал глоток, даже с никогда не просыхающей на руках кровью он оставался в положении прикованного цепью к прутьям стальной клетки тигра. И самым смешным в этой ситуации было то, что цепи были скованы их же узником.   Поняла бы его всегда снисходительная и добродушная Наринэ? Донской не знал. И, честно говоря, на вопрос этот никогда отвечать себе не хотел.   Красная полоска восхода вошла в дверь и легла прямо на лицо Донского. Сквозь тень блестели всё те же глубоко-зелёные и горевшие глаза, а уголки глазных яблок покрылись широкой и густой сеточкой капилляров. Это был немой плач.