Если бы ты не случился

С начала первого класса средней школы Руи стал систематически сбегать на крышу во время длинных перемен и ненужных уроков. Просто так бывает, что общество не принимает гениев, отвергнутых и слегка ебанутых; просто так бывает, что как бы ты не хотел общаться со сверстниками или хотя бы с одноклассниками, они всё равно тебя не принимают. Не принимают, бросают косые взгляды вслед, распускают неприятные слухи по школе и просто относятся так, что лучше бы ты вообще не рождался. Руи привык, Руи с этим жить нормально. Нормально шляться в одиночестве по коридорам, пока от тебя шарахаются твои же бывшие друзья из младшей школы, нормально виснуть часами за книжками и учебниками, а не болтать о чём-то приземленном и бытовом, что делают все остальные без исключений, нормально быть здесь, одному, на крыше, не надеясь, что к нему кто-нибудь придёт. Нормально. Правда нормально. *** Только вот это "нормально" Руи рушится в 15 лет, когда, по инерции вновь поднимаясь на крышу, он встречает его, и весь мир будто в момент останавливается. Пауза. Полная, блять, перезагрузка системы и желание поменять все настройки нахуй. Там, на его излюбленном месте в уголке крыши, сидел парень, скорее всего из класса младше с пиздец какими грустными и (не)много заплаканными глазами. Его короткие розовые волосы были небрежно убраны за уши, губы поджаты, чтобы не издать очередной жалостливый всхлип, и только нос предательски шмыгал, вдыхая очередную порцию прохладного воздуха. Он сидел тут один, так же, как и Руи в прошлом году, только вот к Камиширо никто так и не пришёл, а к этому розоволосому мальчику да. Пришёл. Скорее осторожно подбежал и присел на корточки, пытаясь разглядеть лицо. Тонкие розовые брови взломились вверх, а зрачки расширились до невозможных размеров в попытке понять, что происходит. Парень на скорую руку вытер маленькими ладошками слёзы, сел поудобнее и уставился с такими дикими мольбой и страхом, что у Руи просто сердце разрывалось от этого вида. Камиширо тоже задирали и дразнили, сторонились и говорили гадости, но у него были мама, тётя и, какая-никакая подруга Нене, которые всегда его поддерживали и помогали ему стоять на своём, даже если весь мир класс обернётся против него. У этого же парня был вид побитой собаки, старой игрушки, что поломали и выбросили. Сюда. На крышу. К Руи. Он может и не самый эмпатичный человек, не лучший собеседник для душевных разговоров, но всё равно садится рядом и начинает говорить. Просто рассуждать вслух о пьесах, которые недавно прочитал; рассказывает, что в будущем станет режиссёром, но уже сейчас придумывает и ставит сценки на школьных мероприятиях, которые пользуются спросом у учителей, а это уже дорогого стоит; размышляет о том, как объяснить маме, что её новый утюг погрызли не мифические мышки, а стащил Руи, который пытался вынуть оттуда микросхемы для своего ну уж очень важного эксперимента. Он болтает без умолку, пропуская уже второй школьный звонок и полностью игнорируя тот факт, что следующая так-то физика, на которую по-хорошему надо сходить. Это всё отходит на второй план, когда парень рядом начинает тихо хихикать, говорить короткие и немного едкие фразочки, иногда стукая Камиширо кулаком в плечо, чтоб неповадно было. Общение шло по-странному естественно и легко, как будто они знакомы были с детства и знают друг друга лучше, чем свои 5 пальцев. Просто вот так бывает, что случайно торчишь на крыше до вечера, а потом довольный идёшь домой, не понимая причину своего настроения, хотя это кажется не нужным. Просто так бывает, что это вот "бывает" Руи хотел почаще, и станет и жизнь хороша, и жить хорошо. *** Их общее "бывает" длится уже третий месяц, и Камиширо соврёт, если скажет, что это время было не лучшим с начала школы в принципе. Шляясь по коридором от класса к туалету, Руи из местных сплетень узнает многое: что того парня зовут Акияма Мизуки, что он учится в первом "Б" классе, и что он с самого начала не понравился одноклассникам. Одна часть считала его странным из-за тяги к "девичьим" замашкам и всему розово-блестяще-милашному, другая же просто без разбору закидывала его мерзковатыми и режущими по мозгам слухами о том, что он чуть ли не главная потаскуха города и тайландская модель. Руи был категорически против. Во первых, Мизуки оказался очень приятным собеседником. Он с лёгкостью подхватывал диалог, вставлял уместные шуточки, да и просто говорить с ним было отдельной психотерапией, где отдыхаешь душой и телом, рассказывая о механизмах и датчиках, в которых сам Акияма нихуя не разбирается, но слушает пиздец как внимательно. Во вторых, Мизуки был красивым. И нет, это не субъективный взгляд Руи, это целый научный трактат о том, что внешность его товарища по крыше была чем-то внеземным и впечатляющим. Тонкие запястья, бледная кожа и выступающий румянец на щеках в конфигурации с до одури блестящими глазами творили революцию в его сознание. Иногда Камиширо боялся представить, что будет, если Мизуки дать волю начать выглядеть так, как ему нравится. Они часто болтали о своих хобби и, когда дело касалось Акиямы, Мизуки порой неуверенно, но с восторгом рассказывал о шитье. О милых платьицах с рюшами и помпончиками, о триллионах видов бантиков и заколочек, о том, что у него плохо получается пришивать пайетки и о том, как сложно подбирать подходящие оттенки ниток. Руи слушал и поддерживал, потому что не уловить эту нервозность в голосе было невозможно. Камиширо не совсем ещё долбоёб и быстро сообразил, что к чему, но всё равно не догонял в чём проблема. В конце концов, это же жизнь самого Мизуки, а не его родителей и одноклассников, так что если его душа лежит к внешности нестандартной для парня, то в этом нет ничего такого. Как минимум Руи так считал, и так считать научила его мама, а значит это истина в последней инстанции и никак иначе. Да и в третьих, Мизуки был единственным человеком, который принимал Камиширо таким, какой он есть, невзирая на все его многочисленные минусы, на неподобающее поведение в школе, где он частенько летал из окон и топил своих же одноклассников, желая узнать, чем закончится его новый эксперимент; на постоянно мятую рубашку и запутанный в колтуны волосы, на громкий истерический смех и иногда донельзя пустой взгляд. На всё, что делало Руи самим Руи, Мизуки реагировал положительно, лишь изредка прося его быть осторожней. Это пиздец как подкупало. Подкупало настолько, что спустя три ёбаных месяца Руи идёт на крышу с твёрдым намерение представить своё имя и пригласить его к себе домой. Это казалось правильным, слишком правильным, так что если Акияма откажется, то его силой затащат в комнату Камиширо. Наверху было по-весеннему прохладно и ветрено, но, кажется, это совсем не мешало Мизуки сидеть на холодном бетонном полу крыши и писать какую-то очередную домашку по литературе. Руи подходит ближе, плюхается совсем-совсем рядом и протягивает руку ладонью вперёд. Парень недоуменно смотрит то на лицо Камиширо, то на ладонь, пока не слышит слишком дурацкое: — Меня, кстати, Камиширо Руи зовут. А тебя как? — и лыбится как идиот от чего Мизуки не знает что ему делать — плакать или смеяться. В ответ он лишь дует щёки, но руку пожимает, бубня под нос. — Я не собираюсь тебе говорить своё имя. — И мне очень приятно, первогодка Акияма Мизуки. Тот лишь громко вздыхает, не понимая к чему это вообще всё было, плюхает розовую макушку себе же на колени и краем уха улавливает чужой тихий смех. Дебил. Это уж точно. *** Новогодние каникулы навсегда разделили их отношения на "до" и "после". Как бы Руи ни пытался отрицать и переводить стрелки на свой "пубертатный" возраст, закончившийся 2 года назад, было слишком очевидно, что Мизуки ему нравится. Пиздец как сильно нравится если честно. Его розовые, мягкие волосы, которые Руи при каждой встрече заправлял ему за ушко, а тот лишь отводил смущённый взгляд и шептал неразборчивое "спасибо"; его большие глаза, что только так смотрели на Руи, его тонкие пальцы, которыми он ловко застёгивал неправильные пуговицы на чужой рубашке, его высокий голос и громкие маты, что никак не сочетались с его наимилейшим образом, но добавляли в него то, что делает Мизуки самим собой. Но самое главное — это его объятия. Не то чтобы у Руи было много опыта в этом плане, но когда Акияма его обнимает, это ощущается совсем по-другому, нежели с мамой или Нене. И неважно, чем вызваны объятия — сильной радостью или ещё большей печалью, факт остаётся фактом — Руи всё отдаст за них. В такие моменты Мизуки цеплятся руками за его рубашку, утыкается куда-то в ключицу, ибо выше не достаёт, и всем телом льнёт ближе, чувствуя как чужие длинные руки укутывают в ответ, а в висок непрестанно дышат. Именно в один из таких разов Руи всё понял и смирился. В конце концов, любить Мизуки — это больше дар небес, чем проклятье, так что он не против. Под стать этому, мама Камиширо сообщает, что на новогодних каникулах уедет на неделю в командировку ебать горох по заветам Менделя, и Руи, не раздумывая, зовёт Акияму к себе. Желательно, конечно, безвылазно и на всю неделю, но там уже как получится. Через час раздаётся стук в дверь и Камиширо тут же подрывается с места, чтобы встретить Мизуки как подобает такому важному гостю. И тут сердце окончательно падает. Парень заходит в дом, снимает верхнюю одежду и сразу же прижимается к чужому телу, говоря что скучал. Конечно скучал, они же три дня не виделись. Руи стискивает его в объятиях и не может налюбоваться прекрасными ручками Мизуки. Да, это был первый раз, когда он увидел его в футболке, и этот момент он отдельно запечатлит в сознании. Камиширо скользит рукой от плеча к запястью и понимает, что хочет ещё. Гладить везде, где Мизуки разрешит, трогать его бёдра, изгибы талии, вести рукой по худощавой спине, осторожно очерчивать бока и просто ощущать-ощущать-ощущать. Его хотелось всего, просто поглотить внутрь, забрать целиком и полностью, сделать только своим. Но так нельзя, нет, такое только в аниме и книжках бывает, что у вас взаимная любовь в одночасье возникла. Да и опыта в общении Руи не хватало, чтобы понять хоть что-то из того, что Мизуки к нему чувствует. Поэтому, нехотя разорвав объятия, они вместе пошли рубиться в приставку, а с остальным он потом как-нибудь сам разберётся. *** Это самое "как-нибудь" наступает слишком рано и неожиданно. На третий день их весёлых посиделок, где они часами на пролёт лежали в разных позах друг на друге и поедали всё, что существует на кухне, Руи вспоминает одну очень важную вещь — дедову самогонку, подаренную ему на прошедший день рождения. Камиширо так и не понял зачем она ему, но презент принял, ибо негоже обижать старших, тем более в день рождения. Она так и пролежала добрых полгода у парня под кроватью, но сейчас мысль о новой шалости и самогонке пришла как нельзя кстати. — Мизу-у-у, — тянет Руи, весело смотря на вымотаного каткой в батлу Акияму, — знаешь что у меня есть? — Честно? Даже боюсь представить, — Мизуки скептически смотрит на активно роющегося Камиширо, не надеясь на что-то стоящее. Однако, когда на одеяло плюхается бутылка с запахом спирта за километр, парень тут же приободряется и выглядит не таким помятым, как раньше. В 15 лет, когда тебе ещё сложно достать алкашку самому, а у родственников просить не вариант, такие моменты кажутся особенно ценными. Руи смеётся с лица Мизуки, щёлкает его по носу и предлагает сделать турнир по морте. Суть в том: кто первый первый выйграет 6 раундов — загадывает любое желание проигравшему, но после каждого раунда они обоюдно пьют по рюмке спиртяги, чтобы играть было сложнее. Мизуки, ни сколько не думая, сразу соглашается и придвигает красный контроллер к себе. Спустя три рюмки сознание уже потихоньку уплывает, а игра уходит из-под контроля. Акияма плюхает голову Руи на плечо и, весело присвистывая, говорит, что бесполезно пытаться его обыграть, ведь они с сестрой только и делали, что просирали время в подобных играх, сидя у бабушки на даче, но Камиширо отнекивается и всё равно активно тыкает на кнопки. И опять проигрывает, да. Четыре-ноль в пользу Мизуки звучат слишком жалко, даже очень. Но учитывая, какие хихи-хаха они ловили, играя в это, становится даже не жалко. Руи с отчего-то довольным лицом поворачивается к победителю, спрашивая: — Ну-с, Мизу, каково твоё желание? Парень садится ровно, выпрямляет спину и наклоняет голову вниз, думая что сказать. Руи ожидает всего, что угодно, особенно если это "что угодно" будет очень унизительным и глупым. От Акиямы можно, он не против. С полминуты подумав, Мизуки всё же поднимает голову и смотрит самыми трезвыми глазами в мире, будто не он минутами ранее довольно уминал самогонку. Его лицо, по ощущениям, было лишено эмоций, и это слегка пугало. Ладно, пиздец как пугало. Камиширо наклонился поближе, кивая в знак того, что он может загадать всё что угодно. —Поцелуй меня. Почти что угодно. Руи аналогично резко трезвеет, пиздец как широко распахивает глаза и смотрит-смотрит-смотрит. Это всё, это опять какая-то ошибка, опять перезапуск долбаной системы. Он моргает, очень много раз моргает, но Мизуки всё так же остаётся перед ним, с всё таким же нечитаемым лицом и преданно-болезненным взглядом. Тут уж точно всё, конечная, хотя, наверное, клиника, и Руи морально готовится получить удар в челюсть или что-то такое, но с мольбами всем Богам подаётся вперёд. Прислоняет дрожащие губы к чужим, ждёт с полсекунды и не завидев чужого сопротивления, слегка углубляет поцелуй. Честно говоря, он не умеет, так, мельком в фильмах видел, но как в жизни это делать в душе не ебёт. Правда, похоже, Мизуки этого хватает. Он старается двигать губами в ответ, цепляется рукой за чужую рубашку, двигается ближе, и тогда Руи понимает, что вот она — полная пизда. Его же теперь насильно не оттащишь, ему с какого-то хуя дали зелёный свет, и это первый раз, когда он им хочет воспользоваться настолько сильно. Сознание тут же сносит, Камиширо тянет Мизуки на себя, подхватывает под бёдрами, чтоб усадить к себе на колени, и чувствует чужие ладошки у себя на лице. Собственные руки трясутся пиздец, в принципе всё тело ходуном ходит, и он, в последней надежде хоть как-то не развалиться здесь на части, цепляется за чужие короткие розовые волосы и прижимается всем телом что есть мочи. Мизуки не отстраняется, наоборот льнёт ближе, — хотя казалось бы куда ещё —, целует больше, рвано, криво, но всё равно целует, проводит кончиком языка меж чужих губ и чувствует, как рот открывается, впуская его внутрь. Всё нахуй, ребут системы, в Руи во всех смыслах запустили троян и ему срочно требуется починка, потому что объяснить, почему его рука неожиданно оказывается под чужой футболкой, он не может. Камиширо отстраняется на секунду, сбивчиво дышит и улавливает в чужих глазах столько желания, что он просто не может ему отказать. Он и до этого не мог, если честно. Свою футболку Руи теряет первой, потому что та мешала Мизуки руками ощупывать чужое тело, а это непростительно в данной ситуации. Акияма мажет пальцами по шее, спускается к позвоночнику, к широкой спине, за которой он прятался несколько месяцев в школе, чувствует, как его футболку также предательски стягивают, как губами ведут к уху, как он непроизвольно издаёт сдавленный стон. Руи окончательно ведёт, он не знает, за что браться, на чём остановиться, ему, блять, просто необходимо облюбить Мизуки целиком. Его губы везде, где только можно, где Акияма ему разрешает, жалобно хнычет и прижимает чужую голову ближе, лишь бы эти ощущения никуда не ушли. Он мечется, уже лёжа на кровати, сам беспорядочно царапает чужое тело и просит сделать с ним хоть что-то. Руи понимает, хотя тут бы любой понял, что чужой вставший член, упирающийся в пах, что-то да значит. Камиширо шепотом на ухо задает вопрос, может ли он продолжить и, получая сотню утвердительных кивков в ответ, медленно расстёгивает чужую ширинку. Он осторожно стягивает штаны вниз, ведёт рукой по ткани трусов и чувствует, как чужая рука крепко хватается за фиолетовые волосы на затылке. Понял, вопросов больше нет. Руи уже давно побоку на собственный стояк, тут главное донести всю любовь оппоненту, а с собой он как-нибудь потом разберётся, не сахарный. А вот Мизуки да, Мизуки надо срочно и всего окунуть в сладкую истому, потому что он заслуживает этого, он заслуживает самого лучшего в этом мире, и если сейчас ему нужен Руи, то он готов отдать себя сполна. Камиширо цепляет резинку трусов, тянет ниже и бережно берёт чужой член в руку. Стрёмно. Пиздец стрёмно. Знал бы, что ему понадобятся навыки минетчицы, не просиживал бы уроки физкультуры попусту, но время назад не вернуть, поэтому учиться приходится на ходу. Он ведёт языком от основания вверх и чувствует, как рука на затылке сжимается сильнее. Руи наугад делает что-то, от чего у Мизуки коленки сходятся и спина непристойно выгибается. Руи берёт в рот целиком, просто по инерции расслабляя горло, и слышит чужой, ничем не прикрытый, стон, и тут последние остатки осознности улетают нахуй. Он двигает головой, помогая себе же рукой, лишь бы Мизуки не замолкал, не переставал цеплять его волосы, не прекращал рваные выдохи после каждого толчка — лишь бы Мизуки просто было хорошо. Точкой невозврата Руи считает момент, когда ему с громким писком кончают в рот, а он себе в штаны, и никакие неправильные ощущения не происходят. Будто так и должно быть, будто так оно и надо: покорно глотать чужую сперму, смотреть как тело Мизуки потихоньку расслабляется, а дыхание выравнивается, обтирать того салфетками и накрывать одеялом. Мизуки шепчет благодарности, Руи в ответ мельком целует его щеки и лоб, желает спокойной ночи и уходит в ванную. И… всё. Его голова пуста, в ней просто белый лист, а у него нет карандаша, он как-то на автомате переодевается, кидает вещи в стирку и ложится рядом, чувствуя, как чужая голова перебирается к нему на плечо и юноша закидывает оставшиеся конечности. Становится тепло. Тепло и пусто, но по-хорошему пусто, когда просто не хочется думать, когда берёшь чужую руку, переплетаешь пальцы и отрубаешься нахуй. Сейчас похуй, сейчас ему хорошо и рядом лежащему Мизуки тоже, а значит все проблемы они будут решать завтра и Руи искренне надеется, что вместе. Точка. *** Утро встречает Мизуки головной болью, чьей-то ладонью на своей и осознанием, что он лежит с Руи в кровати в одних, блять, трусах. Пиздец. В голове мельком проходят события прошлого вечера, и он вспоминает. Абсолютно всё вспоминает. Щёки моментально краснеют, и Мизуки что есть мочи сдерживает жалобный писк в себе. Стыдно, пиздец как стыдно, но он не жалеет, да, тут лукавить не будет. Акияма набирает побольше воздуха в лёгкие, прекрасно зная, что Руи уже не спит, и с голосом школьника, которого застукали за дрочкой в туалете хотя в принципе так и было, произносит: — Очевидно, ты мне нравишься. Это звучит странно и, скорее всего, очень глупо, но зато правдиво. Никогда не знаешь, куда тебя заведёт судьба, потому что плача на крыше, Мизуки уж никак не думал, что это приведёт к дурацкой влюблённости и чужой руке в штанах. Не жалеет, всё ещё нет. — Очевидно, ты мне тоже. И всё, вселенная расширяется заново. Сверху слышится облегчённо-счастливый вздох, и Мизуки чувствует, как его всего сжимают чужие руки, целуя в макушку. Теперь всё совсем хорошо, теперь даже лучше, чем могло быть в принципе. Он прижимается в ответ, рвано дышит в шею и почему-то плачет. В сознании проносится мысль, что теперь можно, теперь это даже выглядит и звучит правильно, теперь можно будет идти дальше. С Руи, конечно же. Желательно за руку, желательно подальше от школы, хотя стоит отдать ей должное, она их в итоге и свела. — В таком случае, Акияма Мизуки, — Камиширо отодвигается чуть поодаль, дабы видеть лицо напротив и притягивает чужую ладонь, невесомо целуя костяшки, — согласны ли вы стать моим парнем, в горе и в радости, в богатстве и бе- — Согласен, — Мизуки смеётся, вытирая высохшие слёзы с щёк, и слышит такой же смех в ответ. Правильно. Теперь всё у них будет правильно. *** Справедливости ради, правильно у них было. Они вместе таскались на свидания, целуясь в туалетах и убегая от заебавшейся видеть их рожи уборщицы, встречались каждую перемену на крыше и под руку шли домой, игнорируя тот факт, что им в разные стороны, готовили вместе на кухне под тихо шипящее радио, рубились ночами в дискорде, осознавая, что им обоим в школу через пару часов, и всё равно оставались сидеть дальше, не желая прекращать часовые разговоры; в друг друге души не чаяли, как герои дурацких манхв про принцесс, делали разные милые глупости во имя Святой любви и просто наслаждались каждой минутой проведённой вместе. И во всей этой чудесной картине, усыпанной блёстками и зефирками, была одна мерзкая, стекающая грязной водой на асфальт, абсолютно неправильная деталь — сам Мизуки. Он прекрасно знал, что Руи его любит и будет любить и принимать каким бы он не был. Парень и сам об этом многократно говорил, поддерживая абсолютно каждое действие Акиямы, но только вот самому Мизуки от себя было тошно. По-тупому тошно. Ему с детства было комфортно ходить так, как не принято в обществе ходить мальчикам — все эти розовые бантики, браслеты с бусинками и милые платья, что так нравились Мизуки, вызывали уйму вопросов у взрослых и младших. Сначала в него тыкали пальцем в детском саду, из-за чего родители приняли решение не водить сына туда вовсе, потом в кружке по рисованию, откуда он опять же ушёл, но вот со школой… со школой так не прокатывало. С первого класса, с ебаного 1 апреля в него все, кто только мог, тыкали пальцем и отворачивались в отвращении. По нему это и сейчас бьёт пиздец как сильно, но тогда, по ощущениям, совсем убило. Это выстрел в висок из-за ничего, ведь в детских глазах всё так же просто, как для инквизиторов сжигание на костре, Мизуки не подходит им, не вписывается в рамки общества, а значит его стоит отпинать и выбросить, чтоб неповадно было. Он пытался бороться, правда, ходил в юбках всем назло, пререкался с одноклассниками, спорил с учителями, только вот без чьей-либо поддержки даже самые стойкие сдаются (вернее поддержка то была, да ещё какая, только вот эта поддержка уехала жить за границу, и Мизуки ни в коем случае её в этом не винит, но шрам на сердце остался). Сначала в школе, потом дома он медленно и мучительно ставил табу на все вещи, которые ему так нравятся — всё своё розовое добро, усыпанное блёстками, он с гневом и слезами на глазах закинул в старую коробку из-под обуви и швырнул на чердак, чтоб и мыслей не возникало. И чтоб меньше ловить истерик тоже… Ломать себя сложно, ломать, когда не хочешь ещё сложнее, но ему приходилось. Вырывать чувства сквозь собственные рёбра, пускать эмоции по венам, а потом их с корнем выдирать из капилляров, душить себя до темноты в глазах и ненавидеть до скорой рвоты, только бы перестать себя ощущать настолько неправильно. Годы шли, мир менялся, а эмоции стремительно притуплялись; весь его былой интузиазм, как и желание жить ускользали тоненькой нитью в пустоту, царившую в душе. Не то чтобы он жаловался, совсем нет, такое состояние стало привычным и даже, наверное, комфортным, только теперь… А теперь вот, пизда пришла откуда не ждали, как писала Айн Рэнд — Атлант расправил плечи, и теперь Мизуки не то что опору чувствует, а целые строительные леса с плитами и балками, и тут один Бог знает, что делать — плакать или смеяться. Мизуки с ним чувствовал себя в безопасности, снова живым и заново родившимся, где пустота в сознании рассеивается, а нить собственных желаний опять сворачивается в клубок. Сворачивается так, что Акияма чувствует физическую потребность рассказать и поделиться — о том как хочет выглядеть, где и что носить, кто его психику изрядно потрепал. Говорить хотелось много и громко, жестикулируя руками и стирая слёзы с щёк, чтоб Руи слышал и слушал, будто бы он без этого так не делал, но страх, ебаный животный страх буквально сжирал его изнутри. И это глупо, всё ещё очень глупо, так же дебильно, как бояться показать маме разбитую коленку, хотя она минуту назад видела твоё фееричное падение с качелей. Мизуки думал, очень много думал об этом, и эти его выпады из реальности стали до того беспокоить Руи, что в один день он не выдержал и мягко спросил у Акиямы, переплетая их пальцы на правой руке: — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Хочет. Пиздец как хочет, но ссыкует. Всё ещё ссыкует. Мизуки растерянно смотрит на Руи, а потом дрожащим голосом выпаливает, сам того не ожидая, глупое, но правдивое: — Я хочу ходить в платьях в школу. Зрачки Акиямы мгновенно сужаются, готовясь ловить каждое изменение на чужом лице, а сознание находится в ожидании любой реакции, кроме: — Фух, я уж думал действительно что-то случилось, — Руи прижимает Мизуки к себе, удивляясь чужому быстрому сердцебиению, и чувствует, как тело парня моментально становится ватным. Дурак, самый настоящий дурак из всех существующих дураков, но зато любимый, самый-самый любимый и ценный, — Если хочешь — значит будешь и не надо думать, что в этом есть какая-то проблема, — он наклоняет голову ниже и шепчет в самое ушко, — Я люблю тебя, потому что ты - это ты, Мизуки, и если тебя делают счастливыми платья с рюшами, то я утоплю любого, кто будет против. Запомни это пожалуйста, милый. Камиширо целует Акияму в висок, и в этот момент Мизуки окончательно понимает — он выбрал правильного и самого желанного человека в мире. *** Когда Мизуки рассказал о своих давнишних желаниях, он не думал, что изменения начнутся ТАК скоро. Буквально на следующий день Руи прибежал к дому Акиямы после уроков и самым наглым способом ворвался в его личное пространство с криками: — Тащи стремянку, сейчас на чердаке будем твою коробку искать. Мизуки вздрогнул и замер. Пиздец. Заколочки, заколочки, заколочки. Вроде ничего страшного, а вроде бы и ебать. Кого именно слишком очевидно, и он испытывает настолько смешанные чувства, что и сказать в ответ толком ничего не может. Он её закинул туда, как только понял, что быть собой - это ахуеть как сложно вопреки словам сестры. А теперь вот, пришёл клоун разгребать это дерьмо, дёргать его за детские травмы и выводить из зоны комфорта. Спустя час Акияма смотрит на свое отражение в зеркале и нервно смеётся. Его волосы собраны в два маленьких хвостика, а на чёлке красуется заколка-звёздочка. И всё это приправлено до ужаса довольной рожой Камиширо. — Так-с, ну, думаю в школу пока идти так рановато, слишком большой стресс для тебя, но прогуляться до магазина вполне себе. “Это пиздец”, — звучит набатом в голове у Мизуки, но он всё равно покорно с встаёт со стула и выходит из комнаты. *** С начала их отношений прошёл год. Самый счастливый и самый судьбоносный год в их жизнях. Руи неожиданно быстро начал гладить рубашки в школу и приводить свою копну волос в порядок, кое-как подтягивать гуманитарные предметы, и всем своим видом показывать, что он гордится собой и тем, насколько он ебнутый. Нашёл друзей из параллели, вступил в кружок по интересам и в целом начал более уверенно ориентироваться в обществе. Что же насчёт самого Мизуки… Ну, в данный момент он с самой решительной в мире походкой шагает по школьным коридорам в женской форме, поправляет свои волосы, собранные в хвост, и чувствует себя настолько спокойно, что кажется, будто он до безумия обкуренный. На выходе из здания его сгребают в объятия, целуют в губы на глазах одноклассников, и под многочисленные косые взгляды они идут домой, зная, что теперь всё в их жизнях будет ахуенно.